На протяжении XIX века иранское общество знакомилось с миром модерна (Западом) сталкиваясь с такими событиями и явлениями, которые в большинстве своем были неблагоприятными, а также этому способствовали и связи, которые стали возможны в это время. Знакомство с этим феноменом и современным миром сопровождалось страхом и недоумением. После окончания русско-иранских войн контактов стало значительно больше, и благодаря этому некоторые иранцы осознали отсталость иранского общества, а также все те различия и ту дистанцию, которая отделяла его от многих западных стран. С этого самого времени начались попытки ликвидировать эту дистанцию и преодолеть отсталость. Как и во многих других неевропейских странах, были предприняты определенные шаги для проведения реформ сверху, направленных на создание необходимых условий для преодоления отсталости в различных сферах и реализацию программы развития страны. Конечно же, несмотря на определенные успехи, эти реформы зашли в тупик, натолкнувшись на множество препятствий. Провал программы реформ сверху направил общество в другую сторону, то есть по пути осуществления изменений снизу – Конституционной революции 1906 г.

Экспансионистская западная цивилизация опиралась на комплекс взглядов и идей, которые, разумеется, имели на Западе антропологические, эпистемологические, философские и интеллектуальные основания. Комплекс этих идей, получивший название «модерн», был встречен по-разному в различных неевропейских странах, включая Иран. В данной статье мы рассмотрим реакцию на этот феномен определенной категории интеллектуалов – религиозных мыслителей, представив их классификацию, или типологию, на основе логической аргументации. Ожидается, что подобные типологии помогут нашему пониманию интеллектуальных направлений и их реакции на модерн в Иране. Поэтому, представив эту небольшую статью, которая призвана стать прологом к данной теме, мы для начала дадим обзор литературы на данный момент и предложенных некоторыми исследователями различных типологий, в особенности касающихся религиозной мысли. Под кратким рассмотрением этой литературы подразумевается не пересказ и повторение сочинений и высказываний предыдущих авторов, а создание адекватных условий для критики всех предшествующих типологий и представление новой типологии взглядов религиозных мыслителей, касающихся взаимодействия с модерном.

Имеющиеся типологии. Типология на основе реакции на те или иные аспекты западной культуры. Одна из типологий характера реакции иранских мыслителей на Запад была предложена доктором Абдольхади Хаэри[39]. Он видит в западной цивилизации два образа – цивилизаторский и репрессивный, полагая, что интеллектуалы продемонстрировали две разнонаправленные реакции на эти два образа, в том смысле, что, с одной стороны, они были увлечены и подавлены ее цивилизаторской стороной, но с другой стороны, продемонстрировали революционную реакцию на его репрессивные проявления.

Историческая типология на основе реакции на Запад. Другая типология, опирающаяся на такой критерий, как историческая периодизация с акцентом на культурную специфику каждого периода, была предложена Али Аштияни. Аштияни делит историю современной иранской интеллектуальной мысли на три периода: эпоха конституционного движения; эмпирическая эпоха; романтическая эпоха. В эпоху конституционного движения в основе интеллектуальной и культурной деятельности интеллигенции была проблема столкновения иранского общества с Европой и Западом. С точки зрения Аштияни, в период 1940–1950 гг. мейнстрим культурной жизни определялся ориентацией на радикальную секулярную модернизацию, когда сформировались основные носители стихийной культурной модернизации, были заложены основы политической борьбы, критики различных пластов культуры, а также многие современные достижения Ирана. Культурную и политическую атмосферу этого периода можно кратко выразить в виде следующих тезисов:

Культура эмпирической эпохи в значительной мере представляла собой продолжение той дискурсивной системы, которая сложилась в эпоху Конституционной революции, но стала проявлять себя в эти годы в более отчетливой, институционально-оформленной и общей форме.

Если интеллектуалы эпохи конституционного движения не имели вполне четких представлений о проблематике европейской культуры, обстоятельствах взаимодействия с ней и ее восприятия, то начиная с 1940-х годов интеллектуалы в некоторой степени были детально знакомы с этой цивилизацией и даже стали критически осмысливать некоторые ее аспекты.

Примечательным моментом является то, что в эти годы существовала двухсторонняя связь между институтами, политическими партиями и социальными группами с одной стороны и писателями, деятелями искусства – с другой, и именно эта связь играла весьма важную роль в процессе развития интеллектуального и культурного творчества. В конечном счете, в романтическую эпоху антимодерна (1960-70-е гг.) основной вопрос интеллигенции поменялся[40].

Расширенная версия предыдущей типологии, основанной на реакции на Запад. Что касается последней классификации, Алавитабар[41] признавал все три периода, но добавлял к ним четвертый период – «период ревизии». Он делит интеллектуалов на три основные группы в соответствии с их ориентацией на один из этих периодов: группа сторонников модернизации, не обращающих внимания на новое мышление, группа сторонников модернизма и группа сторонников нового мышления, выступающих с его критикой[42].

Типология идей на основе модернизма. Муса Ганинежад[43] делит идеи современных иранских интеллектуалов на три группы, опираясь на такой критерий, как модернизм[44]: идеи законности, распространения знания и науки, которых придерживались первые интеллектуалы-модернисты, жившие в последние годы каджарской монархии и выступавшие от имени закона; провластный модернизм как средство преодоления отсталости; модернизм наоборот, возврат к прошлому в новой форме, что начало себя проявлять после свержения Реза-шаха Пехлеви в 1941 г[45].

Типология идей на основании западной ориентации. Али Мохаммад Нагави[46] в своей типологии делит исторический процесс взаимодействия исламских и восточных стан, в частности Ирана, с Западом на три определенных этапа[47]:

Период западной ориентации (гарбгерайи): этот период характеризуется сознательной ориентацией на заимствование некоторых западных подходов с целью противодействия западной мощи, которая постепенно превращается в симпатию и серьезную привязанность.

Период западничества (гарбзадеги): в этот период деятели, получившие образование на Западе, проявляют себя в роли государственных деятелей, представителей элиты и интеллектуалов, монополизировав политическую власть, экономические и административные рычаги, культурную деятельность, литературу, науку и образование.

Период антизападничества (гарбсетизи): по мнению Нагави, в Иране пионерами борьбы с западничеством были представители духовенства и исламские улемы, которые стояли у истоков движения возвращения к своей самобытности[48].

Типология идей на основе ориентации на модернизацию. В своей работе «Сравнительный анализ роли элиты в процессе модернизации в Иране и Японии» Нахид Моти[49] предложила следующую типологию идей иранских интеллектуалов в 1840–1920 гг.[50]:

Группа модернистов: идеи модернизма составляли основное ядро идеологии Конституционной революции и испытывали на себе влияние европейской политической демократии, опиравшейся на рациональный подход, а также либеральную идею естественного права.

Группа умеренных: они стремились навести мосты между западной демократией и принципами исламского шариата.

Группа исламских идеалистов: эта группа ориентировалась на всемирное объединение мусульман.

Группа традиционалистов и консерваторов: эта группа выступала против всякой философии, опиравшейся на демократию, инновации и связь с зарубежными странами.

Горизонтально-вертикальная типология идей. Саид Хаджариян[51] в одной своей статье разделил идеи интеллектуалов с точки зрения их горизонтальной и вертикальной структуры на различные категории: в горизонтальной типологии основным критерием является критика[52]. Различные периоды различаются между собой в зависимости от того, каким образом понимается критика в каждый из этих периодов. Поэтому существуют несколько типов критики и несколько десятков соответствующих им дискурсов:

Дискурс изживания традиции: в этом дискурсе традиция и ее проявления рассматриваются как основная причина отсталости.

Дискурс возрождения традиции: оккупация Ирана союзниками во время Второй мировой войны создала в среде интеллектуалов того времени почву для возрождения традиции, которое, в свою очередь, было реакцией на дискурс изживания традиции, которого придерживались интеллектуалы предыдущего поколения[53].

Дискурс обновления традиции: этот дискурс возник в период ирано-иракской войны 1980–1988 гг.[54].

В вертикальной типологии, в отличие от горизонтальной, основанием является предмет критики, или основание критики, то есть тот взгляд или основание, в соответствии с которым интеллектуалы занимаются критикой проблем своего общества[55]. В этом отношении иранские интеллектуалы обретают свою идентичность, взаимодействуя с Другим[56] (см. табл. 1).

Таблица 1

[57] [58] [59] [60] [61] [62] [63] [64] [65]

Типология религиозных идей (дискурсов). Некоторые авторы выработали типологию, ограниченную лишь рамками религиозных идей и религиозных интеллектуалов. Например, Абдолькарим Соруш[66] в своей работе «Этос монархии и религиозность» (Айине шахрйари ва диндари) (2000) выделил три типа существующих в иранском обществе религиозных дискурсов:

Традиционный философский дискурс: этот дискурс является премодерновым. В премодерновом дискурсе, по крайней мере в политическом отношении, отношения между властью и народом представляют собой связь между правителем и подданными.

Идеологический дискурс: этот дискурс связан с современным миром, представляющим собой мир изменений и преобразований. Согласно определению А. Соруша, слово «идеология» на данном этапе обозначает религию нового человечества, ту самую религию, которая дает человеку волю к изменению.

Демократический эпистемологический дискурс: если посмотреть на работу А. Соруша в более общей перспективе, он делит историю мысли в целом и религиозной мысли в частности на два этапа, которые, по сути, соответствуют периодам премодерна (традиционный или классический период) и модерна. Как уже было отмечено ранее, дискурс премодерна является мистическим. По мнению Соруша, важнейшим событием в истории человечества, которое стало водоразделом между эпохой премодерна и эпохой модерна, была демистификация мира[67].

Типология религиозных интеллектуалов. Магсуд Фарасатхах[68] в своей статье «Три поколения религиозных интеллектуалов» делит историю религиозных интеллектуалов Ирана на три периода на основании четырех компонентов – вера, идеология, культура и управление[69]. По его мнению, в историческом плане первое поколение религиозных интеллектуалов жило в период нескольких десятилетий, предшествовавших Конституционной революции, и занималось переосмыслением, возрождением и реформированием религии под влиянием взглядов европейских вольнодумцев. Они отличались относительной мягкостью и гибкостью. Второе поколение жило в период после 1940-х годов и характеризовалось большим рвением, апломбом и активностью. Высшим проявлением деятельности этого поколения стала работа Али Шариати[70], а затем формирование вооруженных религиозных групп, что привело к Исламской революции. Третье поколение тяготело к отходу от определенного пореволюционного опыта. Это поколение постепенно проявляло себя, когда заканчивалась эпоха религиозного реформаторства, Исламской революции и молодых религиозных интеллектуалов. Они в большей степени склонны к рефлексии и тяготеют к разделению и демаркации между четырьмя указанными компонентами[71].

Типология политических дискурсов. Примером еще одной типологии господствующих дискурсов современного Ирана, в особенности в сфере политики и власти, является типология, предложенная доктором Хосейном Баширийе[72]. Баширийе делит политические дискурсы современного Ирана на две категории[73]:

Господствующий дискурс. К господствующим дискурсам последнего столетия иранской истории относятся:

Дискурс традиционного патримониализма. Этот дискурс был господствующим в Иране до проникновения в Иран модернистских идей. К элементам этого дискурса можно отнести иранскую теорию шахской монархии, политическую теорию шиизма в сефевидском истолковании, абсолютизм каджарского периода и родоплеменной патриархальный строй[74].

Дискурс абсолютистского модернизма периода правления династии Пехлеви. Вероятно, термин «абсолютистское государство» можно отнести в основном к периоду правления Резы-шаха Пехлеви, однако автор, так или иначе, обозначает весь период правления династии Пехлеви как абсолютистское государство. В качестве основных элементов этого дискурса им упоминаются: иранская теория шахской монархии, традиционный патримониализм, дискурс развития и модернизации по образцу западного модернизма, легализм и популизм[75].

Дискурс идеологического традиционализма. Этот дискурс представлял собой реакцию на мероприятия государства в эпоху Пехлеви и те силы, которые повлияли на становление этого нового дискурса[76].

Дискурс сопротивления. Этот дискурс носит демократический характер и возник как дискурс сопротивления в период, начавшийся с Конституционной революции и продолжающийся до настоящего времени[77]. Баширийе выделил признаки этого дискурса в трех движениях: конституционное движение, направленное против Каджаров; движение за национализацию нефти и Исламская революция, направленные против абсолютистского модернизма Пехлеви; движение гражданского общества после 1997 г., направленное против постреволюционного идеологического традиционализма[78].

От критики имеющихся типологий к новой типологии. Предлагавшиеся критерии классификации интеллектуальных направлений Ирана за последнее столетие опираются на две оси – время и предмет. Поэтому типологии Хаэри, Аштияни, Ганинежада, Накви, Моти, Фарасатхаха и даже Соруша являются предметными, а типология Хаджарияна является хронологической, и в любое время предмет критики отличается от того, что существовал ранее, и от того, что существует после него. Учитывая, что основным предметом, который служит нам критерием типологии, является отношение иранских мыслителей к такому аспекту и проявлению западной мысли, как модерн, можно предложить сложную модель, в которую одновременно входят такие элементы, как предмет и время.

Изучение предшествующих типологий позволяет заключить, что некоторые типологии в принципе не соответствуют рассматриваемой нами проблеме. В этой статье мы рассматриваем отношение религиозных мыслителей к идее модерна (в частности, к проблеме изменения и модернизации политического строя). Поэтому можно сказать, что типологии, которые не могут, с одной стороны, осмыслить проблему модерна исторически (то есть проследить опыт первого знакомства иранцев с идеей модерна по меньшей мере начиная с эпохи Конституционной революции), а с другой стороны, не способны осмыслить его мировоззренчески (то есть понять характер религиозного подхода к модерну и связь между модерном и религией), не отвечают нашей цели. Таким образом, типология Хаэри, в рамках которой на основании только цивилизаторского и репрессивного аспектов западной цивилизации выделяются две категории мыслителей, одни из которых очарованы цивилизаторской стороной Запада, а другие – встревожены репрессивной стороной западной цивилизации, выходит за рамки нашего исследования, потому что, согласно этой типологии, иранские мыслители лишены субъектности и созидательности в своих отношениях с Западом.

Мыслители, которых мы отныне будем обозначать словом «новаторство» (эбтекар), по сути, представляют собой категорию мыслителей, которые стремятся навести мосты между западным модерном и иранской культурой. Хотя подобный синтез и может вызывать нарекания, тем не менее в обоих этих феноменах присутствует рационалистический элемент, который, по всей видимости, не был учтен в классификации Хаэри. Несмотря на все это, по причине широкой эрудиции и обширных знаний Хаэри его точка зрения имеет большое значение. Одной из наиболее удачных типологий является типология Али Аштияни. Однако если принимать во внимание тот факт, что в данной типологии ключевую роль играет такой элемент, как преобразование, роль элементов, которые тем или иным образом негативно относились к модерну или по крайней мере были к нему нейтральны, не была учтена в двух периодах, выделенных им в рамках его типологии. С другой стороны, указанный автор делал особый акцент на изучении дискурсов, господствующих в каждом из выделенных им исторических периодов, а все остальные дискурсы были им проигнорированы. Хотя Аштияни предпринял попытку охарактеризовать третий исторический период как эпоху антимодерна, господствующий дискурс или атмосфера, которые привели к Исламской революции в Иране, не только содержали в себе критику Запада, но и в той же мере подвергали критике традицию. Труды мыслителей или теоретиков революции, таких как Имам Хомейни, доктор Али Шариати, аятолла Сейед Махмуд Талегани[79], аятолла Мотаххари[80] и другие, свидетельствуют о том, что имела место взаимная критика элементов традиции и модерна, а также синтез нового истолкования традиции и принципов модерна. Основной лозунг революции состоял из трех частей: «Независимость, свобода, Исламская республика!».

В типологии Ганинежада господствующим элементом является модерн. Он попытался охарактеризовать господствующий дискурс каждого периода. Поэтому он не видит в этих дискурсах какой-либо исторической преемственности. Иначе говоря, в предложенной Ганинежадом типологии последнего столетия мы имеем дело с господствующим дискурсом. В итоге в каждый период уделяется внимание лишь одному дискурсу. В любом случае в первый период, когда господствующим дискурсом был модернизм, а конкурирующий дискурс, то есть защита традиции и антимодернизм нанес Конституционному движению поражение, закрывать глаза на этот аспект проблемы, очевидным образом, было бы неправильно.

В типологии, предложенной Накви, присутствует своего рода средостение между Западом и мусульманами, самостью и инаковостью, что ведет к тому, что, с одной стороны, политический аспект проблемы Запада проявляет себя ярче, чем ее научная составляющая, а с другой стороны, делается акцент на господствующем дискурсе (без принятия внешних и внутренних аспектов применяемых им понятий). При этом в его работе проигнорированы интеллектуальный и теоретический аспекты, а внимание уделяется в большей степени объективным и социальным аспектам процессов. Его идеологическая классификация имеет специфическую направленность, которая неизбежно скрывает от нас некоторые элементы действительности.

В типологии Моти временная составляющая также была проигнорирована. Хотя он и разделил исторический период длиною в восемьдесят лет на четыре интеллектуальные группы, он не уделил внимание их хронологической последовательности. Конечно же, в его типологии присутствуют элементы, которые помогут нам представить типологию в более широком контексте.

Саид Хаджариян попытался представить комбинацию из различных типологий и разработать новую типологию, основанную на субъекте и объекте критики. При этом в его типологии присутствуют все интеллектуальные дискурсы, однако игнорируется такой аспект, как важные интеллектуальные направления, которые в последующем нашли в иранской истории специфическое продолжение, а их последствия до сих пор продолжают влиять на интеллектуальную и общественную жизнь Ирана. В первом периоде рассматриваются лишь мыслители-модернисты эпохи Конституционной революции, но никоим образом не отмечаются те направления, которые существовали в среде духовенства. К тому же в основном фокусе его исследования находится проблема критики, хотя она является лишь одной стороной медали, другой стороной которой является расположение, притяжение, влечение или синтез, однако он исключается по причине одномерного подхода. Конечно же, работа Хаджарияна не лишена своего рода креативности и может сравниться лишь с работой Аштияни.

С точки зрения основной проблемы, особенно близка нашей позиции типология, предложенная Сорушем, потому что для него центральной проблемой также является типология религиозных интеллектуалов на основе их реакции на дискурс модерна. В его классификации учитывается лишь господствующий дискурс, и все три рассмотренных им дискурса, которые находятся в горизонтальной связи друг с другом, отражают периоды интеллектуальной истории Ирана за последние сто лет. В то же время некоторые его словесные конструкции не имеют точного содержания. Например, хотя дискурс премодерна в Иране и был традиционным, он не имел какого-либо рационально-философского обоснования, и его элементы в основном носят религиозно-правовой и богословский, а не философский характер. Поэтому применение такой конструкции, как «традиционный философский дискурс», вызывает некоторые сомнения. В целом его классификация является относительно новой, а включенные в нее элементы заслуживают внимания и осмысления. В конечном счете ведущей чертой типологии Баширийе является ее политический характер. Типологизация, основанная на выделении господствующего дискурса и противостоящего ему дискурса сопротивления, говорит о трениях между двумя уровнями общественно-политической жизни – государством или властью с одной стороны (господствующий дискурс) и общественно-политическими движениями с другой. Поэтому ведущим аспектом является не взаимодействие между идеями и модерном, а взаимодействие между двумя политическими режимами и различными вариантами и интерпретациями модернистской мысли.

Новая типология. Учитывая исследования, посвященные различным типологиям, которые описывают отношение иранских интеллектуалов к Западу, можно предложить следующую новую типологию (см. табл. 2).

Цель этой новой типологии состоит: во-первых, в демонстрации характера отношения религиозных мыслителей (духовенства и религиозных интеллектуалов) к новому дискурсу, который на определенном отрезке истории стал присутствовать в иранском обществе и привел к образованию новых расколов и конфликтов; во-вторых, в данной типологии при рассмотрении всех аспектов характера реакции и взаимодействия акцент сделан на эпистемологическом аспекте и внутренней логике дискурса модерна и уделено меньше внимания политическим реакциям на Запад; в-третьих, эта типология должна охватывать по меньшей мере период последних ста лет в истории Ирана. Поэтому благодаря пониманию всех предыдущих типологий, применению понятий и используемым ими компонентам в таблице 2 была предложена новая типология, которая охватывает четыре хронологических периода и в которой религиозные интеллектуалы делятся в своей совокупности на четыре группы[81].

Таблица 2

[82] [83] [84] [85] [86] [87] [88] [89] [90] [91] [92] [93] [94] [95] [96] [97] [98]

[99] [100] [101] [102] [103] [104] [105] [106] [107] [108] [109] [110] [111] [112]

Субдискурс неприятия. Слово «неприятие» мы использовали для обозначения реакций на дискурс модерна, которые принимали негативный характер и всегда рассматривали модерн (по крайней мере в сфере принципов и оснований) как контрапункт традиции, который наносит ей ущерб и ведет к ее упадку. Иначе говоря, слово «неприятие», означающее в лексическом смысле «отказ что-либо принимать», в данном случае соответствует отказу принимать категории дискурса модерна. Поэтому в нашей классификации те мыслители, которые вступают в конфликт с модерном с позиций традиции, рассматривают фундаментальные понятия модерна как противовес основным понятиям традиции, а также защищают традицию от проникновения в нее модерна, были отнесены к той группе, в качестве названия которой мы выбрали слово «неприятие». Как и было отмечено в вышеприведенной таблице, те мыслители, которых мы обозначили словом «неприятие», являются выдающимися представителями духовенства, причины неприятия которыми проекта модерна – дискурсов, чьи проявления на каждом из четырех указанных периодов уже были нами упомянуты, – коренятся в их специфическом восприятии шариата и политической философии шиизма. Например, что касается Шейха Фазлоллы Нури, Заргаринежад отмечает: «Его основная забота в ходе противодействия Конституционному движению была продиктована религией, а поскольку он считал конституционный строй противоречащим самим основам исламской религиозно-правовой мысли и своему собственному иджтихаду, он относился к нему неблагосклонно и выступал против него. Самым лучшим подтверждением этого была его стойкость даже на помосте перед виселицей и то чувство позора, которое он испытал, проходя под знаменами двух посольств (Британии и России)»[113].

Прежде чем изложить различные доводы, которыми руководствовался Шейх Фазлолла Нури как лидер противников Конституционной революции, обратимся к трудам некоторых других представителей духовенства, выступавших против конституционализма. Сейед Али Систани в своих фетвах рассматривает конституционный строй как неверие (куфр), а самих конституционалистов называет неверными:

«Конституционалисты являются неверными, их имущество является ничейным, а их кровь может быть свободно пролита»[114]. Автор книги «Ас-саваик ас-саб’а» приравнивает конституционализм к многобожию: «Двенадцатый Имам определил в своей молитве «Ал-Ифтитах» начало тяжелой смуты последних времен словами «тяжесть выпавших на нашу долю испытаний», что соответствует при исчислении по системе «абджад»[115] числу 1326, которое обозначает год объявления Конституции по лунной хиджре. Это выражение представляет собой «указание именно на смуту последних времен», одним из видимых проявлений которой является Конституционное движение. К тому же слово «конституция» соответствует при исчислении по системе «абджад» слову «мушрик» (многобожник), потому что численным значением каждого из этих слов является 560»[116].

В своем трактате «Далаиль барахин ал-фуркан» он также представил в защиту монархии двенадцать доводов и одно дополнение, в которых он порицает, осуждает и доказывает «ложность суждений несовершенных умов», отвергает и порицает конституционализм, осуждает все бесчестие и греховность совещаний, консультативных собраний и создания парламента, порочные последствия учреждения газет и журналов, опираясь на аяты Священного Корана и различные предания[117]. Автор трактата «Кашф ал-мурад» также ясно говорит о несоответствии конституционного строя шариату, считает противозаконными и запретными (харам) многие действия парламента и конституционалистов (такие как взимание новых налогов, введение принципа дифференциации налогов в зависимости от действий, введение таможенных сборов, превращение феодальных наделов в вакфы, наличие законодательной и исполнительных властей, фиксация цен на товары, проведение переписей населения и скота и т. д.), а в конечной счете заявляет, что конституционное движение полностью противоречило шариату с самого момента введения конституционной монархии и вплоть до принятых в этот период законов и частных вопросов законодательства[118].

Шейх Фазлолла Нури следующим образом излагает свое отношение к конституционализму в трактате «Запретность конституции»: «Не должно оставаться никаких сомнений в том, что Конституция противоречит исламской религии Лучшего из людей Достопочтенного Пророка, да пребудет над ним приветствие и мир, и исламское государство не может существовать под властью конституционного законодательства, иначе как отказавшись от Ислама. Следовательно, если кто-либо из мусульман предпримет усилия, чтобы мы стали мусульманами конституционного толка, его усилия направлены на уничтожение религии, а сам такой человек является вероотступником, к которому применимы все четыре заповеди о вероотступниках[119] [120]».

Во избежание многословия можно вкратце выразить основные принципы в рассуждениях Шейха Фазлоллы, нашедших отражение в его трактате «Запретность конституции», следующим образом:

Шейх Фазлолла считает источником конституционализма смуту, исходящую от новых сект и сторонников естественной религии, которая пришла от соседей.

Он считает нововведением строй, основанный на издании циркуляров и законодательной деятельности.

Он отвергает принцип представительства (векалят) и отстаивает принцип покровительства (велаят).

Он считает разработку конституции и ее принятие большинством голосов запретным с точки зрения шариата и нововведением в религии.

Он считает равенство (равноправие граждан государства) противоречащим шариатским законам.

Он считает свободу слова и печати причиной размывания основ религии и уничтожения шариата.

Он считает, что политический строй зиждется на двух принципах: обладание мандатом на правление от Пророка и монархия, без которых исламские заповеди выйдут из употребления. Муджтахиды выступают в роли хранителей религиозных заповедей, а монархи являются обладателями могущества. Он наделяет шаха титулом «султан – покровитель Ислама», конституционалистов называет «очевидными нечестивцами», а парламент – «вертепом безбожия»[121].

Поэтому, как мы уже кратко отметили, говоря о риторике некоторых мыслителей первого поколения субдискурса неприятия, все они отстаивали ядро исламской религии перед лицом новых идей (атеистических и еретических), выступая с позиций традиции, опираясь на аргументацию, доводы которой в основном восходили к Корану и сунне, и придерживаясь традиционного религиозно-правового истолкования религии. Они были столь привержены своим представлениям и взглядам, что не отступились от них даже тогда, когда взошли на эшафот. В этом отношении нам представляется важным отметить, что традиционное восприятие религии в рассматриваемом нами поколении не приемлет новых определений человека, прав, свобод, законодательства, государства, власти, легитимности, справедливости, равенства, народа, совещательности, разделения властей и других явлений, представляющих собой продукт эпохи Просвещения, и рассматривает их как проявления неверия, безбожия и ереси, которые были неприемлемы для религиозного дискурса (в их понимании), а потому они сочли своей обязанностью бороться против них и уничтожить их. Поэтому в таком восприятии дискурса неприятия дальнейшее существование исламской общины зависело от сохранения власти, манифестацией которой был мусульманский монарх, хотя любая власть в эпоху сокрытия Имама Махди считается узурпаторской.

Во второй период следующим поколением субдискурса неприятия (согласно таблице 2) стал дискуссионный дискурс республики. Конечно же, в данной статье мы не собираемся заниматься историей и отсылаем нашего взыскательного читателя к самостоятельному изучению истории и исторической социологии первых четырех десятилетий XX века. Однако необходимо заметить, что тяжелое поражение, понесенное конституционным движением в его противостоянии сторонникам традиции, которое носило политический и интеллектуальный характер, положило конец короткому периоду свободы и демократии в Иране. Хотя силы, выступавшие в поддержку конституционализма, разгромили деспотию и завершили период абсолютистской монархии, сущность и социальная база новых лидеров Конституционного движения (Сардар Асад Бахтияри[122] и Сепехдар Тонкабони[123]) не вполне соответствовали направленности революции 1906 г.[124]. Взятие Тегерана привело к усилению двух групп: кочевых племен и крупных феодалов. В то же самое время, взятие Тегерана привело в политику также новые социальные силы, придерживающиеся радикальных взглядов, которые сформировались под влиянием идей тогдашних российских социалистов[125]. Несмотря на это, ход событий иранской истории приобрел в 1906–1920 гг. такую направленность, что в результате внутренних перемен, политической, социальной и экономической нестабильности, изменений международной обстановки в последние годы XIII века солнечной хиджры (конец 1910 – начало 1920-х годов) все патриотические мыслители и политики были серьезно обеспокоены судьбой своей родины и ожидали той самой скрытой руки, которая могла бы по крайней мере навести в обществе порядок. Малек ош-шоара Бахар[126] пишет по этому поводу: «В те самые годы анархии, охватившие наше отечество… я стал считать и неоднократно писал об этом в газете «Ноубахар», что должна прийти сильная власть… Я был не одинок в своем мнении. Таково было мнение всей мыслящей прослойки, которая была знакома с ситуацией тех дней…»[127]

Поэтому благодаря перевороту, совершенному бригадным генералом Реза-ханом в 1920 г., были заложены основы новой постройки, одним из проявлений этого стал такой феномен, как движение за республику. Здесь следует заметить, что на протяжении XIII века солнечной хиджры (1821–1921) интеллектуальные течения иранской мысли всегда испытывали на себе влияние со стороны северных и западных соседей, в частности, идейно-политических течений, возникавших в Османской империи. Молва об объявлении в Турции республики и полной отмене халифата в этой стране повлияла на становление республиканского движения в Иране[128]. Под влиянием этих процессов Реза-хан, положивший конец правлению Ахмад-шаха[129], стал не вполне официальным образом готовить почву для установления в Иране республиканского строя, что, несомненно, было прикрытием для смены правления Каджарской династии и не было обусловлено какими-либо иными целями. Бахар пишет по этому поводу следующее: «Глава кабинета министров Ирана Сардар Cenex (один из титулов Реза-шаха до коронации) решил обрести положение Гази Мустафы Кемаль-паши и старается, чтобы его избрали президентом Ирана»[130].

Самым ярким и значимым противником республики был Сейед Хосейн Модаррес. По своим общим установкам Модаррес был свободомыслящим представителем духовенства, которого следует считать преемником идеалов и идей Наини, если исходить из той роли, которую он сыграл в реализации модернистских и реформистских идей с самого начала Конституционной революции и вплоть до последних дней его жизни. Однако в нашей классификации яркой чертой модерна в этот период было наличие двух противоположных дискурсов – республиканства и последовавшей за ним диктатуры, причем второе в историческом плане, конечно же, представляло собой своего рода принудительное возвращение к прошлому, причины чего следует искать в отсутствии социальных, экономических и культурных предпосылок для модерна. В этом отношении, Модаррес был выдающимся противником дискурса республиканизма. Причины этой позиции следует усматривать в присущих ему идеалах, которые в основном носили политический характер. Иначе говоря, он защищал конституционализм перед лицом диктатуры Реза-хана, так что даже сказал: «Он не является противником подлинной республики… но эта республика (о которой идет речь) (по его мнению) не опирается на волю нации… и если в самом деле кандидатом в президенты был человек, стремящийся к свободе и народный, он был бы с ним солидарен»[131]. Помимо защиты Модарресом меджлиса и конституции перед лицом республиканизма и его опасений по поводу прихода к власти Реза-хана, в его выступлениях можно обнаружить и другие мотивы его оппозиции, а именно: опасение в связи с возможностью учреждения лаицистской республики, как это случилось на тот момент в Турции, а также неприятие Модарресом политики Англии, оказывавшей поддержку Реза-хану. Он сказал в этой связи: «Я в действительности выступаю против политики Англии, которая сделала Реза-хана инструментом для осуществления в Иране своих планов»[132]. Несмотря на все это, необходимо указать на ряд моментов в связи с позицией Модарреса: во-первых, как один из умнейших политиков своего времени Модаррес, по всей видимости, не забывал о том, что в любом случае Реза-хан тем или иным способом всеми силами ухватится за престол, который был освобожден для него Ахмад-шахом. Поэтому его восхождение к самым вершинам власти должно было быть для него очевидным. Во-вторых, как следует из всего вышесказанного, законодательные ограничения, накладываемые на власть президента в условиях республики, если только Модаррес был знаком с принципами и правилами республиканского строя, ничуть не меньше тех ограничений, которые накладывались на власть шаха в условиях конституционной монархии. Поэтому, если принимать во внимание две вышеприведенные гипотезы, его неприятие республиканской формы правления оказывается вопросом. В-третьих, если конституционная монархия не отличается от республики, как это звучало в заявлениях Модарреса, то такой выдающийся политик, как он, вероятно, должен был бы признавать различие между учреждением определенного рода государства и режимом личной власти конкретного человека, которому в любом случае отведен ограниченный срок жизни. Поэтому, если последние предположения верны, неприятие им республики, разумеется, при отсутствии других причин для подобного неприятия, говорило о недостаточной глубине его представления о будущем политического строя в стране. В конечно счете, по всей видимости, единственным оправданным случаем неприятия им республики был страх Модарреса в связи с возможным вмешательством Реза-хана в разработку новой конституции. В этом случае к крайнему неприятию республики его, вероятно, подтолкнул страх по поводу опасности того, что новое законодательство будет определяться прихотями и желаниями Реза-хана, а незначительное наследие прошлого пропадет даром.

Субдискурс безразличия. Мы использовали слово «безразличие», чтобы обозначить мыслителей, которые заняли нейтральную позицию по отношению к модерну. В рассмотренный нами столетний период имеются религиозные мыслители (в основном представители духовенства), которые не заняли четких позиций – «за» или «против» – дискурса модерна и его субдискурсов. Хотя, возможно, они и не питали симпатии к некоторым проявлениям модерна, в отношении политического аспекта дискурса модерна у них не было четкой и прозрачной позиции, что в основном было связано с признанием ими отделения политики от религии. Хотя мы и использовали это слово в смысле безразличия к политической стороне дискурса модерна, следует принять во внимание и признать, что отсутствие четкой позиции по этому поводу может говорить о несколько иной позиции, которую мы отметили ранее и которая заключается в том, что они не признавали свое вмешательство и вмешательство богословских семинарий в политические вопросы, а потому их поведение обеспечивает активное действие. Учитывая, что изучение взглядов мыслителей, которые в свете тех или иных причин не обратились к изучению вопросов, касающихся господствующего политического дискурса, не входит в круг основных задач данного исследования и представлен лишь с целью дополнения предложенной типологии. Поэтому в этой связи мы ограничимся лишь упоминанием некоторых важнейших религиозных мыслителей, которых можно отнести к этой категории (табл. 2).

Субдискурс адаптации. Слово «адаптация» означает приведение к единому образцу, и мы воспользовались им для обозначения той категории мыслителей, которые не видели явных отличий между дискурсом модерна (имеется в виду господствующий субдискурс) и религиозным дискурсом. Иначе говоря, будучи религиозными мыслителями, в определенный период времени они прилагали усилия для реализации субдискурса модерна или, как следует из их собственных трудов, склонялись к его реализации и не считали дискурс модерна противоречащим религиозному дискурсу и традиции (по их выражению). По сути, их отношение к модерну было положительным, и они не видели противоречия между общепринятым восприятием модерна и своим восприятием религии по крайней мере в его политическом аспекте. С другой стороны, во взглядах этой группы мыслителей защита субдискурса модерна (в данном случае Конституционной революции) рассматривалась как необходимое условие сохранения ядра Ислама. Например, депутат меджлиса первого созыва Хадж Сейед Насролла Тагави Ахави в своем трактате, написанном в защиту конституционализма и опубликованном им еще при жизни Мозаффар ад-дин-шаха[133], назвал главнейшим соображением меджлиса «защиту основ религии», которая была величайшей целью и могла привлечь сердца религиозных людей. По его мнению, эта важная цель содержала в себе «бесчисленные выгоды», однако самой главной из них была именно защита религиозных основ общества[134].

Одной из важнейших задач в представлении этой категории религиозных мыслителей было обращение к требованиям, предъявляемым эпохой. Один из улемов по имени Хадж Сейед Эмад оль-олама Хальхали подчеркивал соответствие шариата требованиям времени. Он говорил: «В какой бы век или эпоху ни жили султаны, они должны обязательно приводить порядок и устроение своих правительственных дел и законов в соответствие с нуждами этого века или эпохи, обращаясь с народом согласно справедливости и честности… а не считать народ своими рабами и слугами и не поступать по своей прихоти»[135].

Хадж Нуролла Наджафи Эсфахани в своем трактате «Житель и путник» (Могим ва мосафер) называет конституционализм «законом и повелением Печати Пророчества»[136]. Поэтому, по его мнению, конституционализм не является чем-то новым. «Причина удивления людей по поводу конституции и признания ее чем-то новым состоит в том, что по прошествии тысячи триста с лишним лет после ее зарождения она постепенно исчезла, и теперь каждый, кто желает ее восстановления, полагает, что она является чем-то новым и созданным»[137]. Как сказал Заргяринежад, основными доводами Наджафи Эсфахани в доказательстве соответствия конституции исламскому шариату были следующие: послание Пророка опиралось на божественное откровение, а не его личные прихоти; с самого начала существования Ислама и вплоть до времен Муавии действовала конституция, потому что каждый раз, когда после смерти Достопочтенного Пророка (с) люди в течение тридцати с небольшим лет присягали халифам, они присягали конституции[138].

Несмотря на это, в вопросе законодательства он отделял друг от друга шариатские и светские дела, полагая, что исламские заповеди остаются такими же, какими они были всегда, и вплоть до Судного дня дозволенное будет дозволенным, а запретное будет запретным. Поэтому законодательная деятельность меджлиса может осуществляться в двух формах: законодательство как форма исполнения шариатских законов и законодательство в вопросах обычного права. Поэтому в своем трактате «Житель и путник» он пытается не только отстаивать конституционализм, но и развеять сомнения, возникшие в связи с расхождением между конституционализмом и Исламом, подчеркнуть, что конституционализм, переход к республике и освобождение от ига деспотии приведут к усилению государства и его обороноспособности, а людям необходимо действовать в направлении установления конституционного строя.

Еще одним человеком, чье имя упоминается в числе тех, кто считает, что дискурс конституционного движения соответствует шариату, был Сейед Мохаммад Табатабаи. Когда Табатабаи еще жил в Самарре, он находился под влиянием взглядов ал-Афгани[139], с которым он был в переписке. Ал-Афгани пытался настроить некоторых представителей духовенства против иранского двора, который он считал деспотической силой и орудием колониализма, и по преимуществу переписывался и общался с теми людьми, в ком видел лидерские качества и способности. Помимо знакомства Табатабаи с ал-Афгани, на усвоение им новых и освободительных идей также повлияли и другие факторы, в том числе его связь с масонством[140], поездки в Россию, арабские страны и Турцию, где он встречался с различными лидерами и политиками, его связь с иранским Тайным обществом[141]_’[142]. Адамият[143] цитирует фрагмент из прений, проходивших в меджлисе 20 ноября 1907 г., в котором Табатабаи, по всей видимости, проявлял своего рода скромность и вежливость, когда говорил следующие слова: «Мы ведь и сами не видели конституционного строя, однако мы слышали, да и те, кто видел страны, имеющие конституцию, говорили нам, что это безопасность и благополучие для страны. Мы же с рвением и любовью установили в этой стране конституционное правление»[144].

Однако следующие слова Табатабаи говорят совсем о другом: «Иран – это родина и место воплощения намерений всех, кто за него молится. Мы должны усердствовать ради прогресса и спасения Ирана от опасностей… Все пороки будут устранены меджлисом, то есть собранием, в которое вошли представители всех слоев народа, чтобы прийти на помощь простому народу, чтобы шах и нищий были равны между собой…»[145]. В другом месте он говорит: «Я приехал в Тегеран в 1312 г. х. (1894/1895 г.) и с того самого момента думал об установлении в Иране конституционного строя и учреждении меджлиса. Я говорил об этих двух вещах, выступая с проповедью на минбаре. Насер од-дин-шах часто жаловался на меня и сообщал мне, что Иран еще не готов к конституции. Пока он был жив, я любил его до тех пор, пока он не умер»[146].

Как о нем по-доброму отзывается Хаэри[147], Табатабаи даже знал о последствиях конституционного движения для духовенства и улемов, в особенности в области судопроизводства и новых школ, ведь он был сторонником обучения новым наукам. Он считал безусловно положительным воздействие современных наук и полагал, что судьба (конституционной) монархии зависит от того, насколько будет обращать внимание на дела народа и отстаивать его права.

И наконец, надо сказать несколько слов о «троице улемов из Наджафа», в число которых входили Ахунд Хорасани, Мазандерани и Мирза Хосейн Техрани. Эти деятели уверенно отстаивали конституционное правление перед лицом деспотии. Они считали, что защита конституционного строя приведет к усилению религии и сохранит величие исламского государства, а в выступлении против него усматривали «борьбу и препирательство с источником пречистого шариата»[148]. Когда Мохаммад-Али-шах[149] расстрелял меджлис из артиллерии, они объявили в своих фетвах: «Знайте все, что сотрудничество и подчинение властям в расстреле нации и убийстве парламентариев равнозначно подчинению Йазиду б. Муавии[150] и противоречит Исламу»[151].

В другом месте «троица улемов» выступила в поддержку тех заявлений, которые сделал Шейх Эсмаил Махаллати в защиту конституционного строя, и заявила, что целью конституции является не только уменьшение несправедливости и нарушений закона со стороны тиранов, но и сохранение ядра Ислама и освобождение исламского государства от засилья неверных[152]. Мазандерани и Хорасани дали в своем письме следующее определение конституционному строю: «…Конституционное правление в каждой стране предусматривает ограниченность и подчинение определенным условиям монархических учреждений и государственных ведомств, недопустимость превышения ими установленных границ и нарушения принятых законов в соответствии с официальной религией этой страны, и ее антиподом является деспотизм государства, предполагающий вседозволенность, волюнтаризм и свободу монархии и государственных ведомств, власть правителя делать все, что только ему заблагорассудится, притеснять народ и не нести ответственность ни за какие преступления»[153].

Поэтому отстаивание ими конституционного строя обосновывалось как общечеловеческими и мирскими, так и религиозными доводами. Ахунд Хорасани пишет в защиту конституции: «Цель этого дела состоит в том, чтобы принести людям спокойную жизнь, избавить их от несправедливости, защитить угнетенных и помочь тем, кто оказался в трудном положении… осуществить Божий закон и защитить исламскую страну Иран от нападения неверных, исполнить заповедь о повелении благого и воспрещении порицаемого…»[154].

В письме на имя Наиб ос-Салтане[155] от 15 июня 1910 г. он пишет: «Конечно же, само собой разумеется, усилия и старания улемов, руководителей и высших сановников государства, религиозных и патриотичных борцов и самых различных слоев Ирана, направленные на установление конституционного правления, все эти человеческие и материальные потери ради обретения этого капитала счастья были предназначены для сохранения религии, возрождения исламской родины, благоустройства страны, прогресса, осуществления заповедей и законов религии, предотвращения финансовых злоупотреблений и направления средств на вооруженные силы и прочие нужды государства, пресечения случаев нарушений со стороны нескольких эгоистичных, себялюбивых и деспотичных людей…»[156].

В другом месте «троица улемов» возвели усилия по установлению конституционного строя в степень джихада: «Самоотверженность и усердие в установлении и утверждении конституционного правления равнозначны джихаду под руководством Имама аз-Замана (да будут наши души жертвой за него!), а противодействие ему пусть даже на волосинку равнозначно оставлению Его Светлости без помощи и войне против него»[157].

Конечно же, если говорить иначе, как уже удачно отметил Хаэри, устанавливая конституционное правление, «троица улемов» в первую очередь преследовала цель сохранить исламскую религию, а потом уже уничтожение несправедливой власти, деспотии и проникших в страну иностранных сил[158].

Субдискурс новаторства. В предложенной в данной статье типологии новаторство (эбтекар) представляет собой своего рода положительное отношение к новшествам и модерну. В лексическом отношении новаторство означает нововведение и создание чего-то нового. Однако в данном случае мы выбрали слово «новаторство» по той причине, что некоторые из указанных нами мыслителей, совмещавших в различные периоды истории дискурс модерна с религией, стремились создать нечто новое. Мыслители, относящиеся к этому типу, при своем положительном отношении к субдискурсу модерна, стремятся создать нечто новое, то что можно было потом объяснить с точки зрения религиозной логики. В первый из четырех указанных нами периодов важнейшим мыслителем, которого можно отнести к этой категории, был аятолла Наини. Вероятно, можно сказать, что Намни по сути был основоположником такого подхода. На самом деле, своеобразие этого типа, в особенности, по сравнению с вторым и третьим субдискурсами, заключается в характере его позиции. В рамках второго типа наши мыслители были безразличны к господствующему дискурсу своего времени, то есть субдискурсу модерна, а мыслители, придерживавшиеся субдискурса адаптации, при всем своем положительном отношении к господствующему дискурсу своего времени, занимали такую позицию, которая не являлась активной и не направлялась на создание чего-то нового, – это было лишь стремление оправдать этот дискурс и приспособиться к нему. Мыслители новаторского типа стремятся не только положительно – а иногда и настороженно – относиться к господствующему дискурсу, но и создавать новое, нечто такое, в чем религиозное не оттесняется полностью модерном, а модерн не отвергается и не признается отрицательным. По их мнению, можно создать такой подход, в рамках которого религия и модерн смогут сочетаться друг с другом в новаторской манере.

В ту эпоху, когда конституционное правление было ликвидировано Мохаммад-Али-шахом, а меджлис первого созыва разогнан, перья и языки противников конституционализма безжалостно обрушились на канувшие в лету достижения и идеалы конституционного движения, Мирза Мохаммад-Хосейн Наини Гарави вознамерился написать трактат, основной целью которого была защита конституционного строя от нападок тех, кого они называли «гнездом религиозной деспотии»[159]. В предисловии к своей знаменитой книге «Танбих ал-умма ва танзих ал-милла» (Пробуждение уммы и очищение религии) он рассуждает о двух типах правления – деспотичном и конституционном – и определяет различия между ними, ограничивая функции государства двумя обязанностями: защита внутреннего порядка в стране, воспитание определенного типа населения, обеспечение прав каждого человека, предотвращение нарушений и посягательств на права каждого члена нации; защита от вторжения иностранцев и предупреждение обычных в этой сфере ухищрений, подготовка сил обороны, военных припасов и т. д.[160]. Наини находился под влиянием других мыслителей-модернистов исламского мира и попытался примирить конституционализм с Исламом. В предисловии к указанной книге он делит политические режимы на две группы – деспотичные государства и конституционные государства. По мнению Наини, все шиитские улемы считают правление халифов и мусульманских правителей, начиная с Муавии, узурпаторским по причине узурпации права Имама на власть. Поэтому власть Каджаров также была для него узурпаторской. В таком положении единственным важным действием является изобретение такой формы правления, в которой будут предотвращаться несправедливость и притеснения по отношению к народу. В представлении Наини, несправедливость и притеснение подданных являются очевидными признаками деспотичного правления. Конституционное правление также является узурпаторским, однако в нем нет притеснения и несправедливости по отношению к подданным. В одном из фрагментов своего сочинения Наини перечисляет особенности деспотии и нападает на тех улемов, которые были сторонниками такой формы правления: «Гнездо религиозной деспотии, в соответствии с соответствующей их сану обязанностью… всегда занималось защитой «скверного древа» деспотии под именем религии… Они выставили борьбу против деспотии нововведением, ересью и безбожием. Улемы, выступающие в поддержку деспотии, являются грабителями ясной религии Ислам и вводят в заблуждение слабых мусульман»[161].

Учитывая, как будет сказано далее, что Наини считает конституционное правление во всех отношениях ближе к религии, и отстаивает его перед лицом сторонников деспотии, в настоящее время особое значение приобретает та часть рассуждений и взглядов Наини, в которой он как мыслитель, приверженный шариату и хорошо знающий религию, не только отстаивает конституционный строй, опираясь на веские доводы и явные доказательства, почерпнутые им из религии, но и устанавливает определенные новшества. Хотя его аргументация и выстроенная им линия защиты все еще лежат в плоскости традиционного дискурса, он создал новую систему, в рамках которой намеревался установить значимую и прочную связь с дискурсом модерна, чтобы в ней сохранялись основные принципы конституционализма, но в то же самое время она не отрицала религиозное учение. Отстаиваемый им конституционный строй предполагал следующее: «Опека над выполнением обязанностей, касающихся установления порядка и защиты государства, а не собственности… объем власти султана определяется его опекой над указанным ограниченным кругом вопросов, а его распоряжение (имуществом) – воздержанием от выхода за эти рамки…»[162].

При таком строе люди выступают в роли партнеров монарха, а ответственные лица являются «поверенными» народа. Перечислив основные особенности такого строя, он называет его «ограниченной, справедливой, конституционной, ответственной и правовой монархией»[163]. Он рассматривает власть как попечительство, при котором попечитель не может владеть имуществом подопечного по своему усмотрению и распоряжаться им в личных целях. По мнению Наини, именно поэтому «в высказываниях Имамов и ученых Ислама правителя обозначали как опекуна, собственника или пастыря, а общину – как паству. По этой причине сущность монархии определяется опекой над защитой порядка и аналогично пастьбе стада»[164].

Несмотря на использование таких слов, как «пастух» и «стадо», в данной статье признается фундаментальное значение тех рассуждений Наини, в которых он берет за отправную точку Ислам и пытается приспособить и адаптировать современные политические институты к различным аспектам Ислама, продемонстрировать, что шиитское учение не противоречит конституционализму (в его истолковании). Другие религиозные мыслители, входящие в эту категорию, тем или иным образом проявляли свое новаторство и создавали новое, однако в данной статье мы лишь вкратце обозначили эту проблему.