Больше полугода околачивался я в одном двадцатиэтажном государственном учреждении в ожидании обещанной мне работы. За это время я так намозолил глаза сотрудникам, что они уже принимали меня за своего.

Как-то раз недалеко от подъезда этого учреждения нагнал меня незнакомый молодой человек лет двадцати и сунул незапечатанный конверт с какой-то запиской. Подумав, что это один из обычных профессиональных вымогателей, я собрался было, не читая, дать ему пару тумаков, но, присмотревшись к его опрятному виду и скромной внешности, понял, что ошибся, вынул из конверта записку и прочел: «Уважаемый господин директор! Разрешите довести до Вашего сведения, что Ваш покорный слуга уже давно и тщетно ищет работу. Куда бы я ни обращался, я встречал неизменный отказ. Вчера, увидев Вас, я понял, что именно Вы являетесь тем человеком, который может помочь мне. Вы мне показались великодушным и добрым. Поэтому-то я и решился обратиться к Вам с просьбой взять меня к себе на работу. С искренним уважением, Али».

Я взглянул на молодого человека, потом на записку, затем снова на беднягу и перечитал: «Уважаемый господин директор! Разрешите довести до Вашего сведения, что Ваш покорный слуга…» Пощипывая усы, я стал размышлять: «Что же делать? Если сказать ему прямо, что я не только не начальник, но даже и не служащий этого учреждения, что вот уже много месяцев подряд я днем и ночью слоняюсь по всем этим этажам в поисках работы, а меня все водят за нос, предлагая прийти за ответом то завтра, то послезавтра, тогда рухнет у него последняя надежда. Если же выдать себя за того, за кого он меня принял благодаря моей импозантной внешности и ежедневным визитам в это учреждение, то рано или поздно я все равно буду разоблачен как лжец. Задача была нелегкой, и, пока я лихорадочно прикидывал в уме, как же мне поступить, с языка невольно сорвалось:

– А как тебя зовут?

– Под заявлением стоит мое имя.

– Ах да… вспомнил… Али. Чем же ты занимаешься?

– Если бы я чем-нибудь занимался, то не писал бы вам заявление.

– Ага, понял! Ты безработный?

– Да, господин.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать два.

– Военную службу проходил? (Сам не знаю, зачем я задавал вопросы, которые меня совсем не касались!)

– Я освобожден от военной службы как единственный кормилец.

– У тебя старые родители?

– Если бы они были молодые, я не был бы их кормильцем!

– Понял, понял! Так как, говоришь, тебя зовут?

– Ваш покорный слуга Али!

– Какое у тебя образование?

– Высшее.

– Чего же ты хочешь?

– Работы, – тихо ответил он.

Я поправил галстук, пожал плечами и уставился на расположенное напротив здание, делая вид, что размышляю, какую же работу ему предложить. В это время мне бросилась в глаза киноафиша. Шел фильм «Тайна Вселенной» с участием Джины Лоллобриджиды, Элизабет Тейлор, Берта Ланкастера… Прекрасный, должно быть, фильм – ведь участвует целое созвездие моих любимых актеров. Если бы у меня были деньги, я непременно сходил бы в кино. Ну да ладно, ничего, схожу в следующий раз, ведь картина будет идти долго.

– Кажется, я вас очень огорчил? – прервал нить моих размышлений звонкий голос юноши. – Извините меня, господин.

– Нет, нет, пустяки! Так вы говорили, что…

– У меня есть высшее образование, я освобожден от военной службы и попросил бы вас устроить меня на работу в это учреждение.

Я хотел было выложить начистоту, что я такой же, как он, безработный и ничем не могу помочь ему, но словно какой-то бес держал меня за глотку и не давал открыть всю правду.

– Хорошо, приходите сюда завтра около полудня, – наконец выговорил я. – А я постараюсь что-нибудь для вас придумать. Только скажите, пожалуйста, какая все же у вас профессия?

– Я имею дело с кистью и красками, – улыбаясь, ответил он.

– Значит, вы маляр?

– Нет, я художник. Пишу пейзажи, портреты, занимаюсь графикой. Кроме того, я прекрасный каллиграф. Да, если у вас есть немного времени, я могу тут же на этом камне набросать ваш портрет!

– Нет, спасибо, благодарю, – перебил я его. – Идите-ка лучше домой, и встретимся завтра.

Когда юноша ушел, я подумал: «Что же я наделал? Зачем ни с того ни с сего обнадежил его? Зачем скрыл, что сам целых шесть месяцев обиваю пороги этого проклятого учреждения?»

Всю ночь я не сомкнул глаз, поглощенный мыслями о судьбе несчастного молодого человека. Мне виделся бедный безработный художник, бесцельно слоняющийся, подобно мне, по коридорам этого злосчастного здания. Нет, во что бы то ни стало надо помочь ему!

Рано утром я отправился в учреждение и рассказал о вчерашней встрече одному мелкому чиновнику, с которым за время моих мытарств успел сблизиться.

– Поверь, братец, – сказал я, – я готов уступить обещанное мне место этому юноше, ведь он больше меня нуждается в работе.

По лицу моего собеседника пробежала легкая улыбка, которая должна была значить: «Не дари непойманную синицу». Все же он спросил:

– А кем этот юноша приходится тебе?

– Он мой племянник, – неожиданно соврал я. – Мы очень близки, и к тому же он отличный художник!

– Может ли он нарисовать чей-нибудь портрет или же он просто маляр?

– Да нет же, он настоящий художник! В одно мгновение может написать любой портрет и каллиграфически подписать, кто на нем изображен.

– Я, пожалуй, мог бы кое-что сделать для него! – подумав, сказал мой приятель.

– Что именно, говори же скорей!

– Понимаешь, дело в том, что наш главный шеф страдает безумным самомнением. Если бы твой племянник действительно смог сделать его портрет, я, возможно, добился бы зачисления юноши в штат. Но одно условие: об этом должны знать только ты да я.

– Ладно, согласен.

– Может быть, благодаря ему устроятся и твои дела, – дружески улыбаясь, сказал чиновник.

Эти обнадеживающие слова совсем подбодрили меня. Я, радостный, вскочил с места и поспешил к выходу, чтобы поскорее сообщить юноше приятную весть. Но, переступив порог кабинета, вспомнил, что мой молодой друг, хоть и неплохой художник и может, по его словам, в одно мгновение написать портрет любого человека, должен же с чего-то писать!

– Извини, пожалуйста, братец, – вернувшись к приятелю, сказал я, – но чтобы мой племянник смог сделать портрет директора, надо либо познакомить его с ним, либо дать ему какую-нибудь фотографию.

– Это уже сложнее, – задумался он. – Ну хорошо, приходи послезавтра, я постараюсь где-нибудь – хоть из-под земли – достать фотографию шефа. Но, повторяю, не дай бог, чтобы кто-нибудь пронюхал про это, тогда все пропало.

– Ладно, не волнуйся, – ответил я и, попрощавшись, пошел к выходу.

Я рассказал юноше обо всем, и мы договорились, что господин директор будет изображен во весь рост масляными красками. На следующий день я передал художнику фотографию шефа, невесть каким образом раздобытую моим приятелем, а через три дня юноша приволок к дверям учреждения готовый – три на четыре метра – портрет. Но как внести такое громоздкое полотно в здание незаметно? Мы решили купить белой ткани и обтянуть ею картину, как это делают уличные актеры, пряча до поры до времени от любопытных взоров портреты святых имамов.

Поскольку картина в лифт не умещалась, нам пришлось вдвоем на руках тащить ее по лестнице.

Нетрудно догадаться, что наше шествие по лестнице с огромной, завернутой в белое покрывало картиной не осталось ни для кого тайной. Весть о нашем прибытии с быстротой молнии облетела учреждение, и не успели мы еще втащить картину в кабинет моего приятеля, как нас окружила плотная толпа сотрудников, которые, не дав нам опомниться, содрали полотно, скрывавшее картину, и она предстала перед ними во всей своей красе.

Начальник отдела кадров сразу же был оповещен обо всем. Он тут же выбежал в коридор, а за ним и начальник отдела финансов, потом первый, а затем и второй заместители директора, заведующий канцелярией и особо секретным отделом. Поднялась страшная суматоха. Смысл происходящего был всем ясен. Спор шел лишь о том, кому выпадет честь внести картину в кабинет шефа. Несчастный же клерк, которому принадлежала вся эта идея и который надеялся единолично этот ценный подарок преподнести господину главному директору, был оттеснен и смят в этой толчее.

Начальник отдела кадров считал, что именно по роду своей работы он один имеет право на такую честь (шутка ли сказать – в его подчинении находятся все кадры). Начальник финансового отдела настаивал, что вручить портрет главному директору должен он, поскольку ведает всеми финансами учреждения. Заведующий канцелярией не уступал, доказывая, что это его долг – лично поднести картину его превосходительству, да и как же иначе, если в его руках были все секретные дела и тайная переписка господина директора.

Первый заместитель утверждал, что его высокое положение просто обязывает взять на себя эту миссию, в то время как второй заместитель заявлял, что это он – самое близкое и доверенное лицо господина директора и поэтому никто другой не вправе помешать ему в осуществлении этого дела.

Заведующие отделами, секторами и остальные служащие, помельче, настаивали на том, что, поскольку это общее мероприятие, все в одинаковой степени должны принять в нем участие.

Короче говоря, между начальниками и подчиненными разгорелась такая схватка за честь вручения картины его превосходительству, в которой уже никто не взирал на должность, звание, возраст и т. п. Казалось, стая голодных волков, рыча, раздирает свою добычу на части. В этой неразберихе на нас никто не обращал внимания, и мы со стороны наблюдали за воюющими сторонами.

В конце концов противники договорились, что картину отнесут в кабинет господина директора все вместе и в следующем порядке: два заместителя директора, заведующий канцелярией и секретным отделом, на плечи которых ляжет основная тяжесть перенесения картины, встанут по обе стороны. Остальные же начальники во главе с заведующими отделами и секретарями займут места соответственно своему рангу и положению. Все же прочие мелкие служащие и обслуживающий персонал выстроятся за ними.

Наконец толпа с картиной впереди двинулась к кабинету директора. Сзади всех поплелись мы с автором. Когда двери кабинета раскрылись и господин директор увидел такое столпотворение, он побледнел как смерть, весь затрясся и онемел от страха – ему показалось, что сотрудники, объединившись, устроили против него заговор. (Тут я подумал, что теперь нечего и мечтать о том, что меня и «моего племянника» возьмут на работу). Но когда первый заместитель коротко доложил: «Это произведение искусства, являющееся портретом нашего многоуважаемого господина главного директора, выполнено одним из потомков Леонардо да Винчи, а честь вручения его вашему превосходительству досталась нам – верным и преданным вашим слугам», директор, хотя еще не вполне оправившись от шока, все же заулыбался, приподнялся с места и произнес дрожащим голосом:

– Заходите, пожалуйста, прошу вас, подойдите поближе!

Полотно было установлено в углу комнаты, напротив стола господина директора. Все стояли вокруг, подобострастно скрестив на груди руки.

– Отличная картина! – криво улыбаясь, произнес директор.

– Ваше превосходительство, – начал первый заместитель, – как я уже осмелился доложить, хотя родословная автора картины недостаточно прослежена, но его мастерство и талант говорят о том, что он по меньшей мере является внуком Леонардо да Винчи.

– Обратите внимание, ваше превосходительство, – вступил второй заместитель, – как точно схвачена красота и выразительность вашего взгляда.

– Всмотритесь повнимательней, ваше превосходительство, как переданы блеск ума и одухотворенность, излучаемые вашим лицом, – добавил начальник канцелярии и секретного отдела.

– Какой стройный стан, какое изящество фигуры – тополь позавидовал бы! – вставил заведующий отделом.

Не желая отстать от него, заведующий сектором воскликнул:

– Ваше превосходительство, мощь и красота, которая исходит от всей вашей фигуры, невольно напоминают нам…

– …Зевса – бога Греции! – уточнил заместитель начальника отдела.

– А почему не Венеру – богиню красоты?! – воскликнул начальник отдела.

В общем, лестные сравнения, эпитеты и метафоры сыпались как из рога изобилия. Наконец очередь дошла до мелких служащих и обслуживающего персонала.

Главный директор, упоенный струящимся отовсюду фимиамом, находился на верху блаженства и, казалось, вот-вот лопнет от распиравшего его счастья. Насладившись наконец изъявлениями любви и преданности своих подчиненных, снисходительно улыбнувшись, он спросил у своего первого заместителя:

– А где же сам художник?

Молодой человек, стоявший позади всех, услыхав, что господин главный директор спрашивает о нем, рассек толпу и направился к столу.

Я последовал за ним.

– Вот, ваше превосходительство, это он! – сказал первый заместитель.

Директор бросил на нас благосклонный взгляд, и мы поклонились.

– Ты кем ему приходишься? – спросил директор.

– Это мой племянник, ваше превосходительство.

– Ага, понял. Что ты можешь сказать про эту картину?

Я посмотрел на полотно, затем на рябое, мясистое лицо и лысую голову господина директора и невольно улыбнулся:

– Портрет намного красивее, ваше превосходительство!

Он взорвался, вскочил с места и заорал:

– Красивее кого?

– Меня, ваше превосходительство, – рассеянно ответил я.

Вот уже несколько месяцев молодой человек, то есть так называемый мой племянник, работает в этом учреждении. Говорят, он пошел в гору. Ему поручено протирать и передвигать с места на место знаменитый портрет. Одним словом, он стал сам себе начальником и имеет большое влияние. Некоторые старые сотрудники, по навету молодого человека обвиненные в непочтительном отношении к портрету, были либо уволены с работы, либо переведены в филиалы учреждения в другие города.

Дважды я пытался вручить ему заявление, надеясь, что, может быть, теперь, когда молодой человек достиг желаемого, он подумает и обо мне. Но мне всякий раз отвечали, что господин художник заявлений не принимает, а в аудиенции всем отказывает.