«Памяти Фатимы» стало именем. Родственники моей матери назвали меня «Хушанг Памяти Фатимы». Я еду в гости к дяде моей матери. Стоят высокие финиковые пальмы с желтыми финиками на длинных ветвях. Среди палящего зноя пустыни из-под ног взлетают маленькие воробьи и соловьи. Каждая пальма напоминает женщину с длинными распущенными волосами, на голове которой возвышается корзина с финиками. У меня есть четыре пальмы, стоящие на берегу ручья, бегущего от начала улицы. Мне также принадлежит половина дома, которую оставила мне в наследство моя мать.

Я просыпаюсь рано утром, когда только начинает светать, так как спал на крыше дома моего дяди Абдуллы. Гляжу на пальмы, обдуваемые прохладным утренним ветром пустыни. Ветер треплет ветви-косы пальм. Среди пальм, за домом, есть клочок земли, которую вспахивает крестьянин. Он поет тоскливую песню:

Каждый раз, когда пахарь доходит до края борозды, он разворачивается и вонзает острие плуга в землю. Он легонько постукивает палкой по крупу коров, словно гладит их, и приговаривает: «Ну, братцы, пошли!» В голове звучат стихи: «Гульнар, Гульнар, Гульнар, поцелуй меня, пока я нагружу твою корову. Пусть не будет тебя, не будет коровы, не будет этого груза. Отец велел мне делать эту работу».

Я приехал, чтобы продать дом матери. Никто не покупает. У одних нет денег, а другие не хотят платить за то, что им не нужно. Пальмы мои уже старые. Финики на них плохие, низкого качества. Дом развалился, а огород перед домом засох. Среди пальм в саду есть несколько апельсиновых деревьев, которые не плодоносят. Они тоже засыхают; наполовину уже засохли. Я два года подряд сюда приезжаю, чтобы все это продать, но никто не покупает.

Мне говорят: «Тебе еще не исполнилось 18 лет, и ты не имеешь права продавать». Я хотел продать свое имущество и на эти деньги купить в Кермане такси и сдавать его кому-нибудь в аренду, чтобы у меня каждый месяц был постоянный доход. Никто мое добро не купил. Теперь я готов отдать его за любую цену.

Кобра, дочь дяди моей матери, и ее муж Маш Хасан мне сочувствуют. Вторая половина дома принадлежит им. Они отдают мне все свои сбережения. Я подписываю какие-то бумаги. Дядя Касем говорит мне:

– Если поедешь в Тегеран, то быстро эти деньги проешь, или у тебя их украдут. Вернешься с пустыми руками.

Дядя Касем пошел в гараж торговаться насчет билета в Тегеран. Билет стоит 14 туманов, но он договорился за 12. Начальник гаража был его знакомым. Дядя Касем сказал ему:

– Парень заладил, что хочет в Тегеран. Хочет, чтобы его отвезли за 12 туманов, сделай милость, помоги.

Я сел в автобус. Меня провожали дядя и его сын Фархад. Я надел очки от солнца, так как сижу около окна. Дядя попросил открыть окно и прочитал на прощанье местный стишок:

Я на пути в Тегеран. Уже доехал до Йезда. Смотрю через стекло автобуса на безводную, знойную пустыню. Кругом песок, горы песка. Автобус кряхтит и с трудом преодолевает порывы встречного ветра. Ветер с песком бьет и стучит по стеклу автобуса, словно тысячи пальцев стучат, чтобы разбудить и вразумить меня.

Понемногу ко мне в душу закрадывается тревога, меня начинают терзать сомнения. На глаза наворачиваются слезы. Внезапно вспоминаю рассказ дедушки о Рамазане:

– Долгие годы Рамазан привозил в Керман сухофрукты, продавал их там, а на вырученные деньги покупал сахар, сахарный песок, керосин, ткани, всякие мелочи и привозил в Сирч. У него не было мула, и он носил товары на спине. Однажды Рамазан шел в гору тяжело дыша, под грузом большой торбы и вдруг услышал, как кто-то спросил у него:

– Рамазан, что ты несешь в своей торбе?

– Камни.

– Для чего тебе камни? В Сирче полно камней. Ты что, шутишь?

– Я не шучу. В городе я ничего не купил, и вижу, что торба моя слишком легкая. Я положил в нее камней, чтобы было спокойнее идти. Если моя торба будет легкой, то у меня закружится голова, и я упаду.

Песок продолжает стучать в окно автобуса, и слышно его позвякивание. Я понимаю, что можно как-то иначе слышать стук песка. Я представляю себе, что мне рукоплещет толпа, улыбаюсь и успокаиваюсь, прислоняюсь лбом к стеклу и смотрю вдаль.