Подобно Ницше, критиковавшему самонадеянность Просвещения, Макинтайр признает, что не существует абсолютной точки зрения, становлясь на которую, можно достичь абсолютных моральных истин. Каждый из нас должен рассматривать мир с своей собственной позиции в истории и обществе. Именно такая позиция позволила многим критикам After Virtue обвинить его в релятивизме или историзме, и во многом в ответ на эту критику была написана книга Whose Justice? Which Rationality?

Не в пример ницшеанцам и генеалогистам, как Макинтайр называет⁷ тех, кого часто именуют постмодернистами, он не принимает утверждения, что, поскольку мы ограничены нашими видениями, обусловленными историей и общественным положением, нам недоступны полная уверенность или абсолютная истина. Скорее, он считает, что человек в состоянии понимать соперничающие перспективы даже если одна не может быть переведена на язык другой. На основе этого понимания можно рационально оценить сильные и слабые стороны конкурирующих мировоззрений или идеологий.

В книге «Чья справедливость?» Макинтайр выводит дискуссию за пределы этики, которой он уделил центральное место в своей предыдущей книге After Virtue, обращаясь к основополагающим принципам рациональности, тем самым распространяя ряд положений своей этической мысли на эпистемологию. В книге «Чья справедливость?» развиваются две главные темы: во-первых, продолжение критики либерализма, начатое в предыдущей книге After Virtue, в сочетании с утверждением религиозной перспективы, и, во-вторых, здесь присутствует опровержение релятивизма в сочетании с утверждением значимости исторических соображений для оценки диспутов между традициями.

Когда две традиции мысли настолько различаются, что то, что считается очевидным или само собой разумеющимся в одной, считается сомнительным или непонятным в другой, сами принципы разума ставятся под вопрос. В современной западной мысли то, что часто считается принципами разума, есть то, что является непреложным для естественных наук и математики. Если мы хотим рассудить, является ли этот или иной (например, тот, который можно обнаружить в трудах мусульманских философов) взгляд на рациональность корректным, мы не имеем права обойти молчанием этот вопрос, используя в своей оценке как раз те принципы, состоятельность которых ставится под сомнение. Релятивисты считали такого рода противоречия неразрешимыми. Они утверждают, что мы застряли внутри наших мировоззрений, не будучи в состоянии вынести суждение относительно них. Макинтайр различает две формы релятивизма, которые он определяет как релятивистскую и перспективистскую. Релятивисты утверждают, что не существует рациональности как таковой, но только рациональность, соотнесенная со стандартами определенной традиции. Перспективисты утверждают, что ключевые верования традиции не должны считаться правдивыми или ложными, но представляющими различные взаимодополняющие друг друга перспективы видения реальностей, о которых они нам повествуют. Макинтайр считает, что и те, и другие неправы. Они неправы потому, что не могут принять абсолютный безвременный характер истины, и стремятся заменить ее тем, что обычно называется дозволенной утверждаемостью (warranted assertibility)⁸. Они считают, что лучшим из того, чего мы в состоянии достичь, является не истина, а право или дозволение высказывать различные утверждения в различных обстоятельствах.

Решение проблемы, как достичь абсолютной истины с исторически ограниченного положения, по Макинтайру заключается в предположении, что сама история может засвидетельствовать преимущество одной традиции перед другой относительно данного вопроса.

«Успешное преодоление эпистемологического кризиса дает возможность приверженцам определенной традиции исследования переписать ее историю в более осмысленном виде. И такая история данной традиции предоставит не только способ идентификации преемственности добродетелей, в которых эта традиция исследования выжила и достигла процветания как одна и та же (целостная) традиция, но также способ более точной идентификации той структуры оправдания, которая обосновывает любые притязания на истину внутри ее, притязания, которые есть нечто большее и иное, чем претензии на дозволенную утверждаемость. Понятие дозволенной утверждаемости всегда имела применение только в определенном времени и месте, в соответствии со стандартами, превалирующими на определенной стадии развития традиции исследования, и притязание на то, что то-то и то-то является дозволенно утверждаемым, таким образом, всегда должно содержать эксплицитное или имплицитное указания на такие времена и места. Понятие истины, однако, вневременно»⁹.

Макинтайр утверждает, что, поскольку традиция может оказаться не в состоянии преодолеть эпистемологический кризис, опираясь на собственные стандарты, релятивист неправ, полагая, что любая традиция всегда должна отстоять себя. Макинтайр далее утверждает, что имеют место такие случаи культурного взаимодействия, в которых в определенном отношении приходится признать превосходство чужой культуры, поскольку такое превосходство объясняет причину возникновения кризиса и не подвержено тем недостаткам, которые присутствуют в собственной культуре. Именно таким образом римляне смогли принять христианство, а иранцы – ислам. Каждый из народов видел, что его собственная традиция достигла кризисной точки, за которой дальнейший прогресс мог быть достигнут только принятием новой религии. Релятивисты утверждают, что одна традиция никак не может вступить в спор с другой традицией, «Но если бы было так, то не было бы оправданной причины, по которой стоит придерживаться точки зрения одной традиции, нежели другой»¹⁰. Напротив, Макинтайр утверждает, что вопрос о том, какой традиции придерживаться – отнюдь не вопрос частных предпочтений, и что интеллектуальная борьба всех, изменивших свою точку зрения относительно истинности частной интеллектуальной или духовной традиции является более, чем достаточным свидетельством того, что вопрос «На чьей ты стороне?» требует рациональной оценки, однако, в игру могут включиться и многие другие факторы. Возможно, здесь нашло отражение недолгое членство Макинтайра в коммунистической партии и последующее отвержение им марксизма и обращение в католицизм. Тот, кто принимает некоторую интеллектуальную позицию, должен спросить себя, может ли она адекватно ответить на критику, критику, которая может в итоге породить эпистемологический кризис. «Именно в аспекте адекватности или неадекватности их ответов на эпистемологический кризис традиции отстаивают или не могут отстаивать свою позицию»¹¹.

Макинтайр также утверждает, что релятивисты сами себя обрекают на поражение. Релятивист якобы бросает свой вызов с нейтральной почвы, стоя на которой можно сравнить разные традиции и представить истину как нечто соотнесенное с той или иной из них. Но это – такая же претензия на абсолютную истину, как любая другая. Этот и другие подобные ему аргументы, содержащиеся в книге «Чья справедливость?», вызвали острую критику. Джон Халдейн высказался, что нет нужды в предположении существования нейтральной почвы, с которой могут высказываться релятивистские утверждения¹³. В рамках одной интеллектуальной традиции можно наблюдать, что есть и другие несоизмеримые с ней традиции, и предположить, что релятивизм объясняет это лучше всего. Макинтайр принимает точку зрения Халдейна, допуская, что обвинение против релятивизма в книге «Чья справедливость?» нуждается в поправках. В то же время, он отмечает, что в любой крупной интеллектуальной традиции присутствуют различные утверждения о морали и рациональности, представляемые как абсолютно истинные. Проблема в том, каким образом эта антирелятивистская преданность истине может сосуществовать с принятием конкурентных интеллектуальных традиций с их различными стандартами рациональности и морали.

Решение Макинтайра – в том, что следует искать общие стандарты, даже там, где они не существуют, посредством диалектического обмена между соперничающими точками зрения. Одна традиция вопрошания сможет подтвердить истинность своих притязаний перед лицом других, не признающих эти притязания, тогда, когда она разработает интеллектуальный аппарат для объяснения конкурентной точки зрения и того, почему имеет место несогласие, и почему конкуренты неправы. Другими словами, посредством интеллектуального конфликта между традициями, традиция может отстоять себя только тогда, когда она в достаточной мере обогатит свои концептуальные ресурсы, чтобы объяснить ошибки своих конкурентов. Такой вид конфликта и прогресса возможен лишь если имеется намерение отыскания истины. В случае релятивизма не может быть интеллектуального прогресса, поскольку не предпринимается попытки рассудить между различными теоретическими точками зрения, и без попытки достижения более универсальной позиции, с которой могут быть различены истина и ложь, традиции не могут развиваться рационально, равно как и не могут поддерживать свои прежние притязания на истину.

Макинтайр рассматривает релятивизм как искушение для тех, кто отчаялся в интеллектуальном развитии, и во имя интеллектуального прогресса он полагает, что такого искушения следует избегать.

Макинтайр отбрасывает перспективистскую позицию репликой: «это – не столько заключение об истине, сколько исключение из нее и тем самым – из рационального обсуждения». Перспективист, как и редуктивный религиозный плюралист, утверждает, что конкурирующие традиции представляют различные взгляды на одну и ту же реальность, и ни один не может считаться совешенно истинным или ложным. Макинтайр возражает, что традиции на самом деле конфликтуют друг с другом, и сам факт их конкуренции свидетельствует об их существенном несогласии в вопросе о том, что – истинно, а что – ложно. Утверждение отсутствия конечной истины есть просто попытка избежать работы, которая должна быть проделана для точного определения, где и в каком отношении в каждой из конкурентных традиций присутствует истина. Когда различия между конкурентами столь глубоки, что сами принципы рациональности ставятся под вопрос, конкуренция порождает эпистемологический кризис, – но даже здесь сохраняется необходимость и обязанность предоставить рациональную оценку конкурентов.

Макинтайр заключает, что эпистемологический кризис возникает, когда различные традиции, использующие разные языки, сталкиваются друг с другом. Те, кто научается думать на обоих языках, приходят к выводу, что в одном языке существуют явления, для выражения которых в другом нет достаточных средств, и тем самым они находят изъян в последней традиции. Таким образом, он демонстрирует возможность рациональной оценки различных традиций, хотя сама эта оценка должна начинаться из специфической традиции. Его акцент на факте, что начальная точка нашего поиска завязана на традиции, сопоставим с общим мотивом авторов герменевтической традиции, таких, как Гадамер.

Аллах Поддерживающий, Всезнающий, Он, Чьи предопределения и проявления есть мудрость, Любящий и Единственный, достойный любви, Могущественный, Славный и Великодушный.

Каллиграфия из Великой Мечети. Бурса, Турция. 1399 г.

Мечта об универсальных критериях разума, которым должны подчиняться все разумные существа в силу самой своей рациональности, должна быть отброшена. Это отличает Макинтайра от традиционных авторов, как заметил Томас Маккарти:

«Даже такие аргументы, как приводимые Аласдером Макинтайром в пользу до современных традиций, сами по себе не являются традиционными аргументами, но традиционалистскими аргументами гиперрефлективных современников».¹⁴

Что отличает Макинтайра от других, разделяющих его восприимчивость к контекстуальной зависимости – это его обостренное чувство истины. Несопоставимость конкуриующих традиций, согласно Макинтайру, не столь абсолютна, как некоторые себе представляют. Логика сохраняет свой авторитет, даже если ее принципы и оспариваются, и объектом поиска является истина, и хотя он отвергает теории соотнесенности истины, которые сочетают суждения с фактами (ибо он полагает концепцию факта изобретением европейской мысли семнадцатого столетия), теория истины, которой он придерживается, все же является теорией соотнесенности¹⁵. В ответ на благожелательное сравнение его позиций и взглядов, бытующих в философии науки, Макинтайр возражает:

«Я надеялся, что сказанное мною об истине в исследовании в 18 главе книги «Чья справедливость? Какая рациональность?» адекватно прояснит, что я считаю любую попытку удалить понятие истины из понятия исследования обреченной на провал. Отчасти по этой причине я считаю ницшеанскую традицию находящейся в постоянной опасности скатывания в фатальную несвязность»¹⁶.

Решение Макинтайром проблемы релятивизма является особенно важным для мусульман, поскольку оно дает возможность сломать барьер между теми мусульманскими интеллектуалами, которые, находясь под влиянием интеллектуальных традиций Запада, отрицают, что ислам утверждает какие-либо абсолютные истины, которые человек в состоянии постичь, и темы улемами, которые настаивают на самоочевидности фундаментальных истин их собственных традиций, не обращая внимания на то, что такие утверждения неэффективны для конкурентных систем мысли, в которых существуют фундаментальные разногласия относительно того, что именно, если вообще что-либо, может считаться самоочевидным. Решение, предлагаемое Макинтайром, дает надежду на то, что может быть найден способ рациональной защиты абсолютных истин ислама как несомненных от оппонентов, но только посредством развития исламских интеллектуальных традиций настолько, что они окажутся в состоянии объяснить успехи, равно как и промахи, своих конкурентов.