Гром

– Ты что, сукин ты сын, вытворяешь? – предок набрасывается едва я переступаю через порог дома. – Я же, мать твою, просил относиться к ней как к сестре.

– Не смей упоминать мою мать! – в груди будто детонирует взрывчатка. Невозможно сдерживаться. Отец каждый раз провоцирует и заставляет ненавидеть еще сильнее.

– А ты не смей подходит к Таисии! Мелкий ублюдок!

– Мне она на хуй не сдалась, – ору громче него.

– Не лги! Лена видела вас прошлой ночью. Какое ты имеешь право так себя вести? Что за поцелуи со сводной сестрой? Ты понимаешь, что это недопустимо? Напугал девочку до смерти. Она весь день не выходит из комнаты.

Вот значит, как. А я уже подумал, что мелкая настучала. Не рискнула. Сильна малышка.

– Не трогай Тасю. У тебя вроде девушка есть. Вот ее и … Понял меня?

– Нет, папочка. Не понял.

– Ты больше здесь не живешь, – категорично заявляет. – Собирай вещи и проваливай, – сжимает кулаки от ярости.

Биться в истеричном припадке входит в его привычку.

– Это дом моей матери! Я никуда не собираюсь. А вот твоя шлюха и ее дочь здесь точно не останутся.

Резко разворачиваюсь и дергаю вверх по лестнице. Через два часа у меня тренировка и я намерен провести это время вне общества папочки. Уже хватаюсь за ручку двери, как двое охранников валят на пол. Быстро сбрасываю одного, впечатывая здоровенный кулак в грудь. Поднимаюсь на ноги и молочу второго.

– Другого я от тебя и не ожидал. Двое против одного, – сплевываю кровь. – Доволен? Давно такого не было, папочка! Я уже не сопливый пацан и могу дать отпор.

Предок багровеет. Глаза кровью наливаются, из ноздрей чуть ли не пар валит.

– Ты нахрен на старости лет совсем ополоумел. Приводишь в дом всякую шваль, предлагаешь мне родниться с ними.

– Я тебе язык отрежу, если ты еще раз назовешь мою жену шлюхой.

Жену? Блядь, когда она успела стать твоей женой?

Кобра! От ее приторно –сладкой лести тошнит. Тупая шлюха. Выскочка.

– Легла под женатого мужика значит шлюха. И дочка такая же. Разве не так? Она просто очередная баба в твоей жизни.

В висках нарастает пульсирующая боль.

– Я сам разберусь со своей женщиной. Больше ни на шаг не приближайся к ее дочери.

В бешенном состоянии скрываюсь в своей комнате. Набираю менеджеру и отменяю тренировку. Не удосужившись выйти на балкон закуриваю прямо, лежа на кровати. Делаю глубокую затяжку и выпускаю струю дыма в потолок. Никак не могу бросить эту дрянь.

– Привет. Можно? – незабудка, мать ее, робко жмется у дверей. В руках у нее моя рубашка, два бокала и бутылка какой –то оранжевой херни. Бухать пришла?

Она ошарашенно оглядывает комнату.

Здесь царит полнейший бардак, настоящий хаос.

– Хочешь я приберусь? – лепечет глазастая. Сегодня она без очков. Совсем другая. Наверняка, новый папочка купил линзы. – Даниил …

Я не поворачиваюсь.

Раздражаюсь все больше, даже когда просто вспоминаю поцелуй.

Черт, какая она вкусная!

Находиться со сводной в радиусе пяти метров равносильно контрольному выстрелу в голову.

-В моей комнате тоже есть фотографии, – наблюдаю, как она переминается с ноги на ногу. – Твоя мама талантливый фотограф. Особенно мне нравится серия «Большие города».

Терпение лопается как мыльный пузырь.

– Чё приперлась? – яростно бросаю. – Я тебя не звал. Свалила.

Девчонка закашливается. Здесь так задымлено, что из ее глаз вот – вот польются слезы.

– Я ..я поговорить хотела.

– Ты идиотка или херовая актриса? Проваливай.

– Я тебя простила за … поцелуй. Больше так не делай. Хорошо? – ненадолго отводит взгляд, облизывает губы. – Раз уж так получилось и наши родители вместе, предлагаю заключить мир. Мы взрослые люди, воевать глупо. Думаю, нам стоит смириться с обстоятельствами. Давай лучше дружить.

Чего? Что она сказала?

Дерзостью своей нагоняет в кровь нехилую порцию адреналина.

Мало того, что она каждый день мельтешит перед глазами, шарахается по клубам, флиртует с моим братом, так еще хватает наглости предлагать такую херню. Неужели мелкая меня специально провоцирует.

– Пошла нах отсюда. И мамашу свою захвати, – отвечаю довольно грубо.

– Зачем ты так? Я хотела по-хорошему.

Спрыгиваю с кровати. Стягиваю через голову худи, отбрасываю брюки на стул.

Малышка напрягается и вздрагивает, отчего содержимое в ее руках с треском приземляется на пол. Оранжевая хуйня красочно растекается на дубовом ламинате.

– Отсосешь мне прямо сейчас? Возможно, после этого я передумаю вышвыривать твою мерзкую мамашу на улицу.

Девчонка замахивается, чтобы залепить пощечину.

Нарывается! Сжимаю до боли тонкое запястье.

– Я тебя предупреждал так не делать? – швыряю миниатюрное тело на кровать.

– Дурак! Ты опять за старое? Извращенец! – накрываю всем телом. – Ты хуже Шмелёва. Наглый, самодовольный дебил!

Делаю глубокий вдох и протяжно выдыхаю в мягкие губы.

Тонкие пальчики вцепляются в мои плечи. Сопротивляться вздумала.

Игнорирую бессвязные звуки протеста.

Срываю с нее крохотные трусики. Белье у нее конечно, как у девственницы. Сегодня нежно персиковый цвет разбавляют забавные пёсики.

Тасю начинает трясти.

Никогда не встречал такого отчаянного сопротивления! Даже на ринге. Абрамова стойко держится. Браво, малышка!

Резко прекращаю все движения.

Не решаюсь переступить черту.

– Какой ты ненормальный. Долбанутый на всю голову. Ненавижу тебя! – резко выдыхает. Прячет лицо в ладони. Хватаю ее за локоть и выталкиваю из комнаты.

Почему –то чувствую себя полным кретином.

Может я слишком с ней? Нет! По-любому она такая же, как и ее мамаша. За одним исключением, кобра намного хитрее.

Сука…

Ума не приложу как избавиться от них. В голове нет даже самого простейшего плана. Думать вообще не получается. Вместо рационального мышления полнейший раздрай.

Что дальше?

Я в замешательстве.

Жесть!

Что-то уже не смешно.

Она ведь нравится мне до безумия.

Тонкая, изящная.

Простая девочка. Нежная. Красивая. Женственная.

Это противозаконно – хотеть ее.

Нет, я обязательно ее трахну. Избавлюсь от наваждения.

Сжав челюсти впечатываю кулак в стену.

Фотография закатного Токио падает на пол.

Ночью с животной похотью набрасываюсь на Маринку. Она любит говорить, что мы занимается любовью. Наивная дура! Это нелюбовь, а просто трах, без каких-либо прелюдий и нежности. Самсонова издает нечеловеческие звуки. Идеально. Надеюсь, незабудка слышит нас. Черт, хватит думать о ней. Это уже ненормально.

С силой сжимаю белоснежную ягодицу. Толкаюсь в девку с громкими шлепками.

– Дан… мне больно… пожалуйста.

Увеличиваю темп, отрываю ее от простыни и удерживаю на весу.

– Заткнись, – кончаю, утыкая лицо Самсоновой в матрас.

Утром, после совместного душа, спускаемся на первый этаж. Кобра с отцом свалили. Маринка тоже нехотя уезжает домой.

Есть не хочется.

Голова трещит, что впору наглотаться каких-нибудь обезболивающих. На кухне слышится возня поварихи Евы. Наверняка, Тася тоже там. От одной мысли о ней в штанах нестерпимо ноет.

– Господи! – голос Евы раскалывает тишину. – Помогите…

Незамедлительно следую в столовую под непрекращающийся женский вопль.

– Что здесь происходит? – небрежно спрашиваю.

Сводная сидит на стуле и откровенно задыхается. Маленькое личико покрыто красными пятнами. Она хрипит и судорожно пытается сделать вдох.

Это нагоняет незнакомый ужас.

– Тася, – спасаю ее от падения. Хватается за ворот моей рубашки.

– Сука! Что ты с ней сделала? – стираю с лица незабудки соленые капли.

– Я хотела, чтобы вкусно было…

Идиотка двух слов связать не может.

Подхватываю непослушными руками и прижимаю к себе.

– Аллергия… у меня аллергия на мед… – успевает сказать, прежде чем провалиться в темноту.