Рабочие дни в швейной мастерской тянулись долго и тяжело. С начала работы там Шошана мучилась от болей в спине и шее. Но сегодняшний день казался ей особенно невыносимым. Было трудно оставаться на своем месте, а не встать и не кинуться к матери. Она мечтала вновь почувствовать себя ребенком. И хотя она знала, что ей со всех сторон грозит опасность, ей не терпелось оказаться в маминых объятиях. Шошана не могла сосредоточиться на работе. Боясь, что не выполнит дневную норму, она не сводила с матери глаз. «Она жива. Моя мама жива». Она раз за разом произносила эти слова у себя в голове.

Баше занималась тем, что обучала Наоми. Шошана наблюдала за ними, ни секунды не сомневаясь, что ее мать запросто будет выполнять норму. Ребенком она видела, как мама шила одежду для нее и сестер, а еще свадебные платья для подруг, выходивших замуж. Она отлично управлялась со швейной машинкой и великолепно умела шить и вышивать руками. Не было такого наряда, который оказался бы ей не под силу. Она умела обращаться с любыми тканями и декоративными деталями. Ее модели всегда были элегантны. «Моя мама отлично справится здесь, в швейном цеху. Охрана скоро поймет, что она – ценное приобретение, и это очень хорошо. Это поможет ей сохранить жизнь».

Наконец-то прозвонил колокол. Рабочий день подошел к концу, можно было идти есть. Баше взяла Наоми под руку. Она тихо что-то говорила ей, провожая к столовой. Шошана бросилась им наперерез.

– Мама! – только и смогла вымолвить она.

Наоми резко развернулась и ахнула:

– Шошана? Ты жива. О боженька на небесах! Готт им химмель! Моя дочь здесь. Моя старшая девочка жива. – Наоми схватила Шошану в объятия, и обе расплакались.

– Это моя дочь, – сказала Наоми Баше. – Нас разлучили. Я не знала, увижусь ли с ней снова.

Слезы катились у Наоми по щекам.

– А Блюма и Перл тоже здесь?

– Блюма да.

– С ней все хорошо?

– Да, она работает на заводе.

– Боже, она ведь совсем маленькая! Как она справляется?

– Нормально.

– А моя маленькая Перл? Где моя Перл?

Шошана задрожала.

– Ох, мама! – воскликнула она и покачала головой. Слова застряли у Шошаны в горле. – Ох, мама, Перл умерла.

Наоми показалось, что ее ударили в живот. Ей не хватало воздуха, и она перегнулась пополам, пытаясь восстановить дыхание.

– Нет, не может быть. Она была всего лишь ребенком! Маленьким ребенком!

– Да, я знаю. Мы с Блюмой едва это пережили. Я пыталась защитить ее, но не смогла. И Блюма пыталась тоже. Ты же знаешь, какой дерзкой наша Блюма может быть… – Щеки Шошаны намокли от слез. – Мама! Мне так жаль! Так жаль!

– Я столько вытерпела и не сдалась. Но только не это. Не утрата моей Перл! Я не хочу жить.

– Мама! Ты должна! У тебя есть Блюма и я. Мы живы, и мы каждый день молились, чтобы вновь увидеться с тобой. Ты мне нужна. Нужна Блюме. Она лишилась своей близняшки, своей лучшей подруги. Ты же знаешь, как они были близки.

Наоми постаралась взять себя в руки.

– А где Блюма? Мы можем ее увидеть?

– Да, идем в столовую. Она должна ждать там. Блюма будет счастлива тебя увидеть, мамочка.

Блюма уже стояла в очереди, дожидаясь Шошану. При виде Наоми ее лицо осветилось.

– Мама! – закричала она. – Мама, ты здесь!

Шошана подвела Наоми и Баше к Блюме.

Наоми заглянула Блюме в лицо и кивнула.

– Я жива, – сказала она ласково. Потом обняла дочь и несколько мгновений молча покачивала ее туда-сюда. У обеих по лицам катились слезы. Шошана тоже плакала.

– Мама, где папа? – спросила Блюма.

– Я не знаю. Мы расстались в поезде. Это долгая история, и у меня нет сил рассказывать ее сейчас, – ответила Наоми. – Перед тем как меня арестовали и доставили сюда, я несколько месяцев жила в лесу. Я вам все расскажу, когда отдохну.

– Папа здесь, в Аушвице? – спросила Блюма.

– Я не знаю, здесь он или нет. Я не видела его с тех пор, как сошла с поезда.

– Ты сошла с поезда без папы?

– Да. Как я уже говорила, это долгая история, – повторила Наоми.

– Я рассказала маме про Перл, – сказала Шошана Блюме.

– Ох, мама! – вздохнула Блюма. – Я потеряла мою сестру, моего близнеца. И без всякой причины. Без всякой причины. – Глаза Блюмы горели гневом. – Когда-нибудь я уничтожу всех этих нацистов.

– Ш-ш-ш! Тихо! Я же тебе постоянно говорю – это небезопасно! Ты знаешь, что нельзя говорить такие вещи вслух. Шепчи, если тебе так надо что-то сказать, – упрекнула Шошана сестру. Потом повернулась к Наоми: – Хорошо, что Блюма заняла нам место в очереди. Ты скоро поймешь, что, если не оказаться в самом начале, в твоем супе совсем не будет овощей. Последним в очереди достается один бульон.

Когда они подошли к котлу, каждой налили лишь по одному черпаку супа. Они вышли на улицу и сели на землю.

Наоми посмотрела, как Блюма достает из своей миски червяка и бросает на землю. Она поежилась. «Мои девочки всегда были привередами. Вот что сделали с нами нацисты!» Прошло два дня с тех пор, как Наоми ела в последний раз, и у нее урчало в желудке. Маленького половника супа ей точно было недостаточно. Но она ничего не сказала.

– Не волнуйся, мам. Знаю, ты наверняка голодная. У меня есть друг, который по вечерам приносит нам хлеб. Никому не говори, потому что нам запрещается получать дополнительную еду. Но я знаю, что ты изголодалась, и принесу тебе хлеба на работу завтра утром.

– Нет, я вовсе не изголодалась, – солгала Наоми. – Ешьте сами, ты и Блюма. Вы, девочки, еще растете, вам нужно питаться.

Она подумала про Перл. «Как я смогу смириться с этой мыслью? Как привыкну говорить, что у меня две дочери, а не три? О Хашем, почему? Почему ты забрал мою славную маленькую Перл? Она была такой чистой, невинной душой!»

Громко прозвонил колокол.

– Это значит, пора расходиться по баракам, – сказала Шошана. – Увидимся завтра в швейной мастерской. – Она крепко обняла мать. – Я люблю тебя, мама.

Наоми схватила Блюму и прижала к себе. Все трое плакали.

– Я очень люблю вас, мои девочки. Очень люблю.