Утром Наоми проснулась одна в амбаре под шерстяным одеялом. «Он ушел. Этот немецкий солдат ушел. – Она покрепче завернулась в одеяло и села. – Но перед уходом он накрыл меня своим одеялом. Интересно, куда он направился и почему оставил одеяло мне. Оно ведь его. А по ночам холодно. Одеяло ему бы пригодилось. Однако он оставил его». Ее желудок ныл от голода; она поискала мешочек с продуктами, но потом вспомнила, что они все съели вчера вечером. У нее болела голова, и очень хотелось плакать.

«Я умру с голоду в этом лесу, – думала она. – Знаю, Хершель хотел меня освободить. Пытался восполнить мне то, чего не дал за наш несчастливый брак. Он пожертвовал собой, чтобы спасти мне жизнь. Удивительно, что в конце он оказался таким достойным человеком. Но все равно он сделал только хуже, потому что теперь я в полном одиночестве. Мои дети неизвестно где. Они совсем одни. А я здесь, в лесу, замерзаю, без пищи и воды. Если бы я поехала с Хершелем, то, по крайней мере, мы умерли бы вместе. А теперь я должна выживать одна, но не знаю как».

Она услышала за стенами амбара чьи-то шаги и задрожала от страха. Но, обернувшись, увидела, как входит Фридрих. Он отряхнул снег со своей шинели.

– Ходил на подледную рыбалку, – почти весело сказал он. – Вы когда-нибудь пробовали сырую рыбу?

Наоми покачала головой.

– Она не особенно вкусная. Но на ней можно продержаться. Огонь мы развести не можем, чтобы не привлечь внимания врагов.

Она кивнула, согласная съесть что угодно.

– Спасибо за одеяло, – поблагодарила она.

– Вы дрожали во сне.

– Было очень холодно.

– Да уж. Но я привык. Я был в России. Поэтому такая погода для меня не страшна. Если хотите испытать настоящий холод, поезжайте в Россию. Там мне казалось, что у меня в венах замерзает кровь. Вот какой там был мороз.

– Вы воевали в России?

– Да, наш сиятельный фюрер отправил туда мой полк. Захотел завоевать русских. Отличная идея, не правда ли? – цинично бросил Фридрих, а потом горько, язвительно хохотнул. – Но он забыл выдать своим солдатам теплые шинели и ботинки для русской зимы. Таков уж он, наш великий Адольф Гитлер! – с едким сарказмом продолжил Фридрих. – Прирожденный полководец. Он настолько опьянен властью, что плюет на собственных солдат. Единственное, о чем он думает, – как будет править миром.

Фридрих отрезал полоску сырой рыбы и протянул ей. Она не пахла ни тиной, ни водорослями. Вообще ничем. Наоми вспомнила, как дома строго соблюдала кошер, и усмехнулась. Фридрих удивленно взглянул на нее, гадая, чему она смеется. Но спрашивать не стал. Он посмотрел, как она положила рыбу в рот. Вкус был странный, но не такой плохой, как она ожидала. Рыба не была скользкой. Наоми быстро прожевала и сглотнула.

– Хорошая девочка, – сказал Фридрих и протянул ей еще кусок. – Осторожней с костями.

Она кивнула и съела очередную полоску рыбы.

– Пока я утром был на улице, заглянул в окна большого дома. Там, похоже, никого нет. Дом заброшенный. По крайней мере, я на это надеюсь. Мы можем там пожить какое-то время. Конечно, это рискованно. Но попробовать стоит. Так у нас будет укрытие до весны, когда потеплеет.

Она кивнула.

– Думаете, нам стоит попытаться проникнуть в дом?

– Не сейчас. Я еще немного за ним понаблюдаю, чтобы убедиться, что там никто не живет. Я имею в виду я и так почти уверен. Но, если мы войдем и кого-нибудь там обнаружим, нам придется их убить.

Она изумленно уставилась на него.

– Убить?

– Боюсь, что так. Мы не можем рисковать, что нас выдадут, правда же? Вы знаете, что немцы с нами сделают, если поймают? Знаете, да?

Наоми кивнула.

– Поэтому ради собственной безопасности мы поступим, как я говорю. Хорошо?

– Да, – сказала она. – Спасибо, что наловили нам рыбы.

– Не за что, – улыбнулся он. Потом прислонился к стене и закурил сигарету.

От дыма она закашлялась, но не сказала ему прекратить. Оба молчали. Он явно наслаждался табаком, она же не знала, о чем с ним говорить. «Я рада, что он здесь, со мной. Никогда не думала, что скажу так о немце. Особенно о солдате. Но он не такой, как они все. Он хороший человек. Надеюсь, я права, потому что одной в лесу зимой мне не выжить. Я сомневаюсь, что выжила бы и летом. Я ведь не умею ни охотиться, ни ловить рыбу. Правда, я могла бы собирать грибы». Она едва заметно улыбнулась, вспомнив своего любовника Эли и как они проводили ленивые летние дни, собирая грибы среди полевых цветов.

Прошли годы с тех пор, как она в последний раз виделась с Эли. Но воспоминания о нем не померкли. И хотя мысль о полевых цветах и грибах возродила в ней чувства, испытанные в день расставания, они попрощались навсегда. Это было правильно. Она была замужем за другим мужчиной. Эли заслуживал собственной жизни. И хотя он являлся отцом ее старшей дочери Шошаны, Наоми не могла оставить мужа и выйти за Эли. Они порвали на пять лет, но продолжали жить в том же маленьком штетле и время от времени встречались на улицах, до того, как он решил жениться на местной девушке и уехать с ней в Британию. Один из будущих родственников смог предложить ему работу, и потому они покинули штетл. Это стало для Наоми страшным ударом, потому что за несколько лет до того ее сестра-близнец уехала с мужем сначала в Литву, а потом в Румынию. Когда Мириам, ее сестра, уехала, Наоми почувствовала себя брошенной. И ей стало еще хуже с отъездом Эли. Пусть они и не общались, она находила утешение в их редких встречах в городе. Тем не менее, когда нацисты захватили Польшу, Наоми поняла, что рада, что и Эли, и ее сестра успели сбежать до начала этого кошмара.

– Почему вы не расскажете мне немного о себе? Я имею в виду мы же тут застряли вдвоем, в этом амбаре. Надо чем-нибудь заниматься, – предложил Фридрих.

– А что вы хотите узнать?

– Что вы готовы мне поведать.

– Ладно. Я из небольшого местечка под Варшавой. Замужняя. По крайней мере, была. А теперь вот не знаю, жив мой муж или мертв. – Наоми сделала паузу. – У меня трое детей, все девочки.

Она тихонько вздохнула.

– Хм… ясно, – сказал он, выпустив в холодный воздух облачко дыма. – И как вы оказались здесь, в лесу, совсем одна? Точнее, с немецким солдатом?

– Это долгая история, – ответила Наоми.

– Времени у нас полно, – улыбнулся он. – Но, если не хотите рассказывать, я пойму.

– Я расскажу, если вам интересно.

– Ну конечно, – улыбнулся он.

Она рассказала ему про гетто и как Хершель столковался с охранником. Фридрих молча слушал. Потом он сказал:

– А вы знаете, что солдаты на фронте до самого последнего времени даже понятия не имели о гетто и лагерях? Я вот, например, не имел.

– Но как вы могли не знать?

– Потому что сражался на русском фронте. Бился на войне за человека, про которого толком ничего не знал. Адольфа Гитлера. Я верил в его ложь. Он сказал, что снова сделает Германию великой державой. Пообещал восстановить уважение всего мира к фатерлянду. Я помнил, как разбит был мой отец после поражения в мировой войне и какими угнетенными все себя чувствовали из-за Версальского договора. Я хотел поверить Гитлеру. Признаю, я слушал все то дерьмо, что он лил народу в уши про евреев. Но я лично не знал ни одного еврея. Я имею в виду, доктор, который лечил мне ногу, когда я сломал ее в детстве, был еврей, но я толком не был знаком с ним. Поэтому я не очень волновался насчет антисемитской пропаганды. Я хотел возрождения своей страны.

– Интересно, – сказала она.

– Я хочу сказать, когда я рос, в Германии царил хаос. Мой отец вернулся с войны контуженым. У мутти была работа, но мы едва сводили концы с концами. Инфляция была бешеная. Вы знаете, что это означает?

– Нет, – ответила Наоми.

– Это означает, что продукты стоят целое состояние. Мы не могли позволить себе даже самое необходимое. Немецкие деньги теряли в цене с каждым часом. Мутти шла на работу, а к концу дня ее зарплата обесценивалась. Иногда весь дневной заработок уходил на буханку хлеба. И это не преувеличение.

– Звучит ужасно. У нас в деревне продуктов всегда хватало. Но мы покупали у местных фермеров, – сказала Наоми.

– Все становилось только хуже. Пришла безработица – тогда-то я и лишился должности на фабрике, куда устроился. Маму тоже уволили. Завод, где она работала, закрылся. А мой отец, контуженный после войны, начал пить.

– Так у вас совсем не было денег?

– Именно так.

– А вы были женаты?

– Нет, я заключил помолвку, когда страна второй раз вступила в войну.

– И ваша невеста вас ждет?

– Кто знает. У меня год не было от нее вестей. Может, дело в почте, а может, она меня бросила.

Он покачал головой и сделал последнюю затяжку. Потом бросил окурок на землю и растоптал носком ботинка.

– Мне жаль, – искренне сказала Наоми.

– А мне жаль, что Гитлер и его партия так обходятся с нашим народом. Я слышал про гетто и лагеря, где убивают евреев. Это страшно, – сказал он.

– И как вы о них узнали?

– Вы не первая еврейка, с которой я встретился после того, как дезертировал. Был еще один паренек, совсем молодой. Он много мне порассказал. Вообще, он говорил на идише. Потому я и узнал, что это идиш, когда вы заговорили. Он говорил, что нацисты творят с евреями жуткие зверства. И я хочу, чтобы вы знали: не все немцы согласны с таким отношением к евреям. Я вот нет.

– Я рада это слышать. Будь вы согласны, это было бы ужасно. Особенно с учетом того, что мы тут вдвоем, в этом амбаре.

Он рассмеялся, и Наоми тоже.

– Ну, – прямо спросила она, – а вы мне что-нибудь о себе расскажете? Я уже знаю, что вы немецкий солдат, дезертировавший из полка по нравственным причинам. И что вы помолвлены.

– Я сбежал не только по нравственным причинам. Я и хотел бы казаться таким благородным. Но я сбежал еще и потому, что Гитлер больше заботится о завоевании мира, чем о своих солдатах. Поэтому можно сказать, что я повел себя как эгоист. Не захотел умирать за лидера, которому плевать, что мой батальон замерзает и мрет с голоду на русском фронте.

– Как вы думаете, чем все это закончится? Я слышала, что Германия ведет сразу две войны. Это правда? Как такое возможно? – спросила Наоми, прислоняясь спиной к стене амбара.

– Ну, в каком-то смысле да. Германия воюет с русскими на востоке и с британцами на западе. До зимы наша армия в России продвигалась вперед. Но потом ударили морозы. Мы не были готовы к ним. А в декабре в войну вступили американцы. Думаю, это решило ее исход.

– Что вы имеете в виду?

– Германия проиграет. Это лишь вопрос времени.

– Вы правда так считаете? Я хочу сказать, я искренне надеюсь! – воскликнула Наоми, но потом подумала, что не стоит так уж радоваться. «В конце концов, он ведь немец, и нельзя, чтобы он разозлился и бросил меня одну в этом лесу».

Фридрих кивнул.

– Мне от этого очень горько. Я не хочу, чтобы Гитлер победил. Но в то же время не хочу, чтобы Германия проиграла. Наверное, в ваших глазах это бессмыслица. Но, хотя я против Гитлера и его идей, я все равно люблю мою страну.

Она не ответила. Вместо этого Наоми опустила голову, чтобы он не увидел радости на ее лице.

На улице снова пошел снег.

– Похоже, начинается метель, – сказал Фридрих. – Хорошо, что у нас есть укрытие.

Наоми кивнула.

Завыл ветер, и звук был похож на вой бродячих собак.

Она ничего не сказала, потому что говорить было нечего. Но в душе Наоми ликовала при мысли, что Гитлер скоро потерпит поражение. Впервые за последнее время она увидела проблеск света в темноте. «О Хашем, пускай так и случится! Пусть Германия проиграет, и как можно скорее! Но, самое главное, я очень тебя прошу: присмотри за моей семьей и сохрани наши жизни, пока мы все не соединимся снова».

Наоми и Фридрих сидели в молчании и слушали ветер. Потом он сказал:

– До того как стать солдатом, я был обычным парнем, пытающимся как-то устроиться в жизни. Жил в маленьком городе рядом с Франкфуртом. Познакомился с Гердой, моей невестой, на фабрике, где мы оба работали. Она была секретарем-машинисткой. Причем хорошей. Мы встречались около года, прежде чем заключить помолвку. Она расстроилась, когда я сказал ей, что поступлю в армию. Ей это совсем не понравилось. Но она знала, что я стремлюсь к самосовершенствованию, и это было для нее важно. И потом, я все равно потерял работу. И нам нужны были деньги, если мы хотели жить вместе.

– Тогда, думаю, она должна вас ждать.

– Вряд ли. Должен признать, до меня доходили слухи про нее. Люди поговаривали, что до того, как нацисты пришли к власти в Германии, она была настоящая сорвиголова… если вы понимаете, о чем я.

– Вообще-то не понимаю…

– Видите ли, до того, как Гитлер захватил власть, Германия управлялась Веймаром. В те времена повсюду распространились свободный секс и наркотики. Герда тогда училась машинописи и стенографии, но на самом деле хотела быть актрисой. Судя по тому, что я слышал от ее знакомых, она связалась с очень свободомыслящими людьми. Они пробовали наркотики разных видов и злоупотребляли алкоголем. Ну и, конечно, спали друг с другом направо и налево. Когда нацисты пришли к власти, Герда вернулась домой к родителям и начала с чистого листа. Я пытался расспрашивать ее о жизни в Берлине, но она отказывалась это обсуждать.

– Удивительно, что мужчина, как вы, согласился жениться на девушке с подобным прошлым.

Фридрих рассмеялся.

– Большинство девушек, с которыми я был знаком, имели точно такое же прошлое со времен Веймарской республики. Наверное, вы вели очень уединенную жизнь, если совсем ничего не знаете о том, что творилось в Германии. То были бурные времена.

– Да, я не знала. И да, я выросла в очень уединенном месте. Мне запрещалось читать любые книги, кроме религиозных. И уж точно никаких газет. Но, должна признать, я и сама не без греха.

– Кто из вас без греха, пусть первым бросит камень, – сказал Фридрих.

– Простите? Что вы сказали?

– Это не я сказал. А Иисус. Я не следовал его словам в должной мере. Перестал ходить в церковь еще несколько лет назад, хотя в детстве мама обязательно водила меня на воскресные службы. Мои родители лютеране.

– Я бы хотела больше узнать о вашей религии, – сказала Наоми.

– Только если пообещаете мне рассказать о своих грехах, – улыбнулся он.

Она покраснела.

– Не могу. Извините. Просто не могу.

– Ну, может, в будущем, когда мы лучше узнаем друг друга, – ответил Фридрих. – Вы не курите? Я имею в виду, мне совсем не хочется делиться сигаретами. Их очень сложно раздобыть, но я вас угощу, если вам хочется.

– О нет, спасибо. Я не курю.

– Рад это слышать. Не придется чувствовать себя подонком, не предлагая вам сигарету.

Она улыбнулась с хитрецой.

– Фридрих, могу я вас спросить?

– Конечно. Спрашивайте о чем угодно.

– Почему люди так ненавидят евреев?

– Правда в том, что людям просто надо кого-то винить в своих несчастьях. А евреи всегда были легкой мишенью. В детстве я часто слышал, что про евреев говорят, будто они такие богатые, потому что обкрадывают других людей.

– Странно, что, слыша все это, вы не выросли с ненавистью к евреям.

– Я? – Он ткнул себе в грудь пальцем. – Вы удивитесь, но я никого не ненавижу без причины. А вся эта чушь про евреев, уничтоживших Германию… Вы же знаете, о чем я – про что постоянно толкуют Гитлер и Геббельс? Я не верю, что все это правда.

Она поглядела на него и покачала головой.

– Я в жизни не прочла ни одной газеты и никогда не слушала радио, поэтому мне неизвестно, что они говорят о евреях.

– Но вам хотелось бы знать?

– Да, я хотела бы знать как можно больше. Мне хочется учиться, – ответила Наоми.

– Ну, так у нас куча времени. Должен признать, я не гений и не потратил всю предыдущую жизнь на чтение газет или слушание новостей по радио. Но я расскажу вам, что мне известно и о чем я читал. Как вам предложение?

– О да! Я бы очень хотела.