Жизель всю неделю ходила по магазинам, выбирая идеальный наряд для парадного обеда. В конце концов она остановилась на черном шелковом коктейльном платье, выгодно подчеркивавшем ее изгибы и приоткрывавшем значительную долю плеч и груди. Нарядившись к выходу, она посмотрелась в зеркало и поняла, что выглядит сногсшибательно. Она осторожно натянула шелковые чулки и обулась в черные лаковые лодочки на высоких каблуках. Эрнст, войдя в комнату, ахнул.

– На этом обеде ты будешь самой красивой женщиной, – сказал он.

– Так мило с твоей стороны сказать это, – ответила она скромно, хотя понимала, что это правда. «Я красива, – думала Жизель. – Я так похожа на мою мать – даже удивительно, что доктор Менгеле этого не видит. Но, может, увидит сегодня вечером?»

Когда они прибыли в банкетный зал, их посадили за столик, где уже сидел доктор Менгеле с женой Ирен. Отто тоже был там, а еще женщина-доктор, которую Менгеле представил как Герту Оберхаузер. Лицо у Герты было почти мужское. Светло-рыжие волосы она собрала в тугой узел и не накрасила ни губы, ни щеки. Жизель показалось, что доктора Оберхаузер и Отто посадили рядом, потому что они одиночки. Но, когда Менгеле представлял их Жизели, она подумала, что оба не заинтересованы друг в друге. Доктор Оберхаузер была молчалива и замкнута, зато Отто Шац – просто очарователен. Он восхищенно улыбнулся Жизели, окинув ее взглядом с головы до пят.

– Да твоя жена красотка! – сказал он Эрнсту, который лишь кивнул в ответ.

– Д-да, это правда, – буркнул Эрнст, прищурившись на Отто.

– Спасибо, – ответила Жизель, опустив глаза. Но потом снова взглянула на Отто – он продолжал на нее смотреть. О да. И в его глазах сверкало желание. Эрнст сел между ними, поэтому Жизель оказалась между Менгеле и Эрнстом.

– У вас французский акцент, – обратился Отто к Жизели. – Очень милый. Если я не ошибаюсь, судя по нему, вы из Парижа.

Она кивнула, не желая развивать тему Франции, потому что знала: немцы считают французов ниже себя. Ей совсем не хотелось привлекать к этому внимание.

– Французские девушки очень красивые. И всегда следуют последней моде, – с улыбкой заметил Отто.

– Кто-нибудь из вас бывал во Франции? – спросила Жизель, обращаясь ко всем за столом. Но ответы ее не интересовали. Она смотрела только на доктора Менгеле, ожидая его реакции. Реакции не последовало.

Тут вмешалась Герта.

– Я не была во Франции и не собираюсь. Я арийская женщина. Мы высшие существа, и, если говорить честно, у порядочных немецких женщин нет времени на разные глупости вроде мод и красоты. Гиммлер ясно дал понять, что настоящим арийкам надо сосредоточиться на более важных вещах. Дети, кухня, церковь. Уверена, вы об этом слышали, доктор Шац? – спросила Герта ворчливо.

– Да, конечно, я все это знаю, – сказал Отто, пытаясь сохранить свой чарующий тон, но Жизель заметила, что Герта его раздражает.

– Тогда вы должны превозносить достоинства немецких женщин, а не чужачек из второстепенных стран, – фыркнула Герта.

– Ну-ну, давайте будем вежливы. Это же парадный обед, в конце концов, – улыбнулся Менгеле. Однако он смотрел на Эрнста. Эрнст завозился на своем стуле. Он не сводил глаз с Отто, открыто любовавшегося его женой.

Так продолжалось весь банкет. Когда со столов убрали, оркестр заиграл вальс. Прежде чем Эрнст успел пригласить Жизель на танец, Отто уже вскочил, предлагая ей руку.

– Ты же не будешь возражать, если я потанцую с твоей очаровательной женой, правда? – спросил он Эрнста.

– Н-нет, конечно н-нет, – ответил Эрнст. По его лицу было видно, что его рассердило приглашение Отто.

Менгеле улыбался кровожадной улыбкой, которая всегда появлялась у него на лице, когда другие попадали в неловкое положение.

– Почему бы вам не пригласить доктора Оберхаузер? – обратился он к Эрнсту. – Уверен, она будет рада потанцевать с вами. Ну а я, – Менгеле обернулся к Ирен и улыбнулся, – потанцую с моей очаровательной женой.

«И что мне делать? – подумал Эрнст. – Выбора нет, придется танцевать с ней. Если я ее не приглашу, будет очень неловко. Вечно этот ублюдок Менгеле выставляет меня недотепой. Ему это нравится. Доставляет удовольствие».

Менгеле многозначительно уставился на Эрнста. Тот повернулся к женщине-врачу.

– Х-хотите потанцевать? – спросил он Герту. – П-правда, танцор из меня т-так себе.

«Чертово заикание», – подумал он.

Герта кивнула.

– С удовольствием, – ответила она, вставая.

Когда Герта поднялась, Эрнст смог рассмотреть ее получше. Она была худая, непривлекательная. В плохо скроенном платье и совсем неженственная. Но Эрнст согласился потанцевать с ней, поэтому взял ее руку, и они начали вальсировать. Танцоры из обоих были никудышные.

– Я так поняла, вы работаете с доктором Менгеле в Аушвице? – спросила Герта.

– О да. И Отто тоже. Мы оба – его ассистенты.

– Ах, Отто! По нему сразу видно, что он глупец, – сказала она. – А вот вы нет. Должна признать, я слышала про вас впечатляющие вещи. В медицинском сообществе говорят, что вы – блестящий доктор.

– Спасибо за комплимент. Я такого не слышал. Но я польщен.

– Это не лесть. Я констатирую факт, – ответила она холодно.

Эрнст кивнул.

– В любом случае спасибо.

– А вы что-нибудь слышали обо мне?

– Вообще-то нет. Простите. Я постоянно занят на работе, у меня нет времени на общение.

Она кивнула.

– Я работаю в Равенсбрюке. Это единственный чисто женский лагерь. И я единственная женщина-врач, занимающая высокое положение в партии. Удивительно, что вы раньше обо мне не слышали, – сказала Герта.

– Как я уже сказал, у меня редко бывает возможность с кем-нибудь пообщаться.

– Я занимаюсь очень важной работой. Видите ли, в Равенсбрюке я провожу ценные эксперименты.

– О! – отозвался Эрнст. Он не знал, что еще сказать.

Но она продолжала болтать сама:

– Наверное, вам сложно в это поверить, но женщины-заключенные такие же грубые и опасные, как мужчины. Это я вам точно говорю. Вот, например, сейчас я работаю с группой евреек. И позвольте вас заверить, все они обманщицы и воровки по самой своей природе. Если не держать их под постоянным наблюдением, стащат даже кусок заплесневелого хлеба – лишь бы что-нибудь украсть. Вот до чего они испорченные. Но, конечно, я держу их в узде, потому что я арийка, а значит, от природы умней, чем они. Я поняла, что проще всего обуздать их, если внушить им страх. Их сурово наказывают за малейшую провинность, только так их и удается держать в подчинении. Я слежу за тем, чтобы наказания были жесткими. Зная, какими ужасными будут последствия, они стараются реже нарушать правила. Уверена, у вас в Аушвице те же проблемы.

– Даже не знаю. Я этим не занимаюсь. – Эрнсту хотелось сбежать от нее. Он молился, чтобы музыка скорее закончилась.

– Я бы хотела поговорить с вами о вашей работе. Может, мы как-нибудь встретимся за пивом? Понимаю, отсюда до Германии приличное расстояние, но я бы его проехала. Взяла бы выходной, – предложила она.

– Я очень занят. Днем доктор Менгеле загружает меня, а вечером мне надо идти домой к жене. Поэтому у меня мало времени на общение с коллегами. Уж простите, – сказал Эрнст.

– Очень жаль. Я была бы рада рассказать вам о моей работе.

Музыка замолкла, и Эрнст с облегчением вернулся на свое место.

Садясь за стол, он поглядел на Жизель. Они с Отто стояли вплотную друг к другу на танцполе.

Жизель смеялась, и на ее лице розовел нежный румянец. Отто лихим движением развернул ее, подвел к столу и выдвинул ее стул. Садясь, она подняла на него глаза, сверкавшие радостью. Жизель улыбнулась Отто, и эта улыбка была такой же лучезарной, как в тот первый раз, когда она улыбнулась Эрнсту. Он увидел это, и у него защемило сердце. Жизель заговорила на своем ломаном немецком с чарующим французским акцентом, делавшим ее речь мелодичной.

– Спасибо за танец. – Золотистые волосы падали ей на плечи, словно солнечные лучи на зеленые холмы.

Все вокруг Эрнста померкло, когда он увидел, как его прекрасная юная жена смеется и смотрит в глаза красавцу сопернику. В глазах у Эрнста помутилось, голова пошла кругом, к горлу подкатила тошнота. «Мне надо выбраться отсюда. Мне нужен свежий воздух».

– И-извините, – сказал он, встал и быстро вышел за дверь. Оказавшись на улице, Эрнст сделал несколько глубоких вдохов, но ощущение, что небо обрушилось ему на голову, его не покидало. Дыхание было прерывистым, и казалось, что сердце сдавила чья-то жестокая рука.