8 августа 1992 года

Элайджа весь взмок. Вцепившись липкими ладонями в край столешницы, он начал заранее подготовленную речь. Эрин стояла посреди гостиной и смотрела на него пустым взглядом, пока он с ней расставался.

– Просто я не уверен, что мы друг другу подходим, – сказал он. – Мы такие разные. Мне не хочется тратить твое время. Ты заслуживаешь человека, который поможет тебе вернуться к нормальной жизни, а я пока не в состоянии стать тебе опорой.

Эрин ничего не сказала, продолжая безучастно смотреть на него. Элайдже хотелось увидеть хоть какую-нибудь вспышку гнева вместо такой… отрешенности. Он с досадой запустил руку в волосы.

– Не хочу сказать, что ты мне не нравишься. Погляди на себя… – Он обвел ее рукой от макушки до пят. – Ты красивая, умная – да любой парень в городе будет счастлив с тобой встречаться. Но я сейчас не в настроении заводить отношения.

Он так и сказал «не в настроении»?

Эрин не шелохнулась, не издала ни звука. Она что, собирается до вечера стоять у него в гостиной? В какой-то момент придется попросить ее уйти. Лучше бы она взъярилась и запустила в него чем-нибудь, чем стояла вот так. Он как будто расставался с манекеном.

– Что ты хочешь от меня услышать? – Элайджа всплеснул руками. – Я старался. Правда старался. Я еще не готов. Я так и не забыл…

Он осекся.

Эрин взглянула на него с любопытством.

– Кого? – ровным голосом спросила она.

Лицо Элайджи обреченно дрогнуло, он уставился на столешницу.

– Никого.

Она выжидала. Элайджа чувствовал, что у него на лице все написано.

Он вздохнул.

– Девушку, с которой я встречался. Мы были парой в старшей школе, а когда я вернулся в Пойнт-Орчардс, то узнал, что ее муж умер, и просто я… все еще люблю ее.

Эрин хмыкнула, кивнула.

– Ничего страшного. Все это неважно, – сказала она, беря сумочку со столешницы. – Продолжать отношения и правда бессмысленно. Еще увидимся.

– Мне жаль, – проговорил Элайджа. Голос у него дрогнул. Ему и правда было жаль. Не потому что он расставался с Эрин, а потому, что вообще вступил в эти отношения. Они были обречены с самого начала, хотя Элайджа и не ожидал, что закончатся они вот так: он что-то жалко лепечет, она – слушает его с равнодушным, отстраненным видом.

Он раскинул руки, чтобы обнять ее на прощание, но Эрин прошла мимо и, не закрыв дверь, сошла по ступенькам. Она открыла машину и, перед тем как забраться внутрь, обернулась и с презрением посмотрела на него.

Элайджа провожал ее взглядом, пока БМВ не скрылся за поворотом. Каким-то образом их расставание оказалось в сотню раз ужаснее, чем он предполагал, и отныне придется ходить по магазинам и по центру города, опасаясь неловкой встречи.

Элайджа вернулся в хижину и закрыл дверь. Что ж, дело сделано. Он свободен.

День пролетел незаметно: несколько часов Элайджа провел на кухне, где варил варенье. Стоя у плиты и помешивая ежевику в кастрюльке деревянной ложкой, он напряженно думал и составлял план действий.

Закатав последнюю банку, Элайджа взял телефон и набрал номер, по которому можно было связаться с просторным домом, расположенным на холмах в резервации. День клонился к вечеру; Накита, наверное, рисует у себя в студии; и если ему повезет, то трубку возьмет человек, с которым он хочет поговорить. Отец Накиты ответил после первого гудка, ничуть не удивившись звонку Элайджи.

– Я расстался с Лией, – сообщил ему Элайджа, – и готов добиваться Рахили. Но мне понадобится ваша помощь.

Элайджа изложил преподобному Миллсу свой план, и тот согласился ему подыграть.

– Увидимся через час, – сказал Элайджа и повесил трубку.

Он переоделся, взял ключи. Перед тем как отправиться в резервацию, нужно будет кое-что прикупить в магазине.

Солнце стекало к горизонту, когда Элайджа съехал с грунтовой дороги и припарковался рядом с широким ровным полем, на котором цвели подсолнухи. Он заприметил его, когда возвращался в тот раз из церкви. И как не обратить внимания на это лоскутное одеяло, сотканное из великолепных ярко-желтых цветов, тянущихся к небу? Идеальное место.

Элайджа достал сложенное одеяло и корзинку для пикника, отнес их на ровное место и вернулся за мольбертом и холстом, которые купил по дороге. Аккуратно разложил еду и напитки, после чего развернул мольберт так, чтобы было видно закат. Волнистые облака струились над самой землей, озаренные снизу багровым светом. Идеальная картина. Он глянул на часы. Они будут с минуты на минуту.

Превратившись в комок нервов, Элайджа смотрел на реку. Он нарвал охапку подсолнухов – чтобы хоть чем-то себя занять, – перебежал через дорогу и стал ждать на берегу.

За изгибом реки, плавно сворачивающей на запад, раздался приглушенный женский смех, и сердце у него оборвалось. Элайджа спрятался за дерево, чтобы его не заметили раньше времени. Пульс колотился как бешеный, пальцы крепче впились в стебли подсолнухов.

Мгновение спустя он услышал плеск весел, означающий, что отец с дочерью подплыли к берегу, и вышел из-за дерева. Накита сидела к нему спиной, но преподобный Миллс заметил его и погрузил весло в воду, замедляя ход.

Накита непонимающе заозиралась.

– Посмотри-ка туда, – сказал ей отец, указывая на Элайджу. Накита обернулась и уставилась на него, раскрыв рот. Элайджа протянул ей букет подсолнухов, а преподобный Миллс между тем причалил к берегу и вылез из каноэ.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Накита, вставая, и быстро взяла букет.

– Служу Лавану, – ответил он, и преподобный Миллс засмеялся.

– Так вы сговорились? – Накита сердито ткнула пальцем в Элайджу, а потом в отца.

– Кто же знал, что он решит затеять тут пикник? Совпадение чистой воды, – ответил преподобный Миллс, подмигивая Элайдже и вручая ему пакет с красками и кисточками, который тот попросил захватить с собой.

– Накита, давай прокатимся на каноэ, – передразнила она отца. – Хочу сплавать туда-обратно, не составишь мне компанию? Надо было догадаться, что ты что-то задумал!

– Дай парню еще шанс, – сказал преподобный Миллс, оттаскивая каноэ к воде и забираясь внутрь.

– Ты меня бросаешь? – крикнула Накита, когда тот отплыл от берега.

– Элайджа подкинет тебя до дома, – отозвался он и взмахнул веслами.

– Если хочешь, могу отвезти тебя домой прямо сейчас, но обидно будет пропустить такой закат. Интересно, какими красками сегодня окрасится небо, – сказал Элайджа, кивнув в сторону холста. Накита смотрела отцу вслед, пока каноэ не скрылось за изгибом реки, после чего глянула Элайдже за спину, где все было готово для пикника.

– Значит, ты намеков не понимаешь? – Накита легонько толкнула его в плечо и направилась к мольберту.

– Не-а, – ухмыльнулся Элайджа, следуя за ней.

Он сел на одеяло и стал наблюдать за тем, как она рисует закат.

– Ты понимаешь, что это не означает «да»? – сказала Накита, окуная кисть в бледно-золотистую краску и проводя ей по холсту.

– Понимаю, – сказал Элайджа, и она оглянулась на него.

– Но и «нет» не означает, – улыбнулась она.

– Понимаю, – улыбнулся он в ответ.

Когда солнце скрылось за горизонтом, Накита сложила кисточки и устроилась рядом с ним на одеяле.

– Подожди секунду. – Элайджа вскочил, достал из багажника небольшой электрический фонарь и поставил его между ними. В кружке теплого света они склонились над ужином, пока вокруг сгущались сумерки. Элайджа открыл еще не успевшую остыть коробку с жареной курицей и положил несколько кусочков на бумажную тарелку.

– Картофельный салат? – спросил он. Накита покачала головой, взяла куриную ножку и вгрызлась в кожицу. Они молча ели в компании сверчков, и Элайджа не мог удержаться от улыбки. Неужели всего несколько часов назад он расстался с Эрин? Казалось, прошли недели. Месяцы. Повисшее между ними молчание не нужно было прерывать, отчаянно подбирая слова. Она – не Эрин. Молчание между ним и Эрин набухало неловкостью, и Элайдже казалось, что оно вот-вот лопнет, словно воздушный шар, если он не нарушит его репликой или вопросом. Молчание с Накитой было подобно молчанию спокойной реки, мирно несущей свои воды. Тишина между ними была выразительнее любых слов.

Элайджа протянул Наките бутылку сарсапариллы, и она тут же открыла ее зубами.

Он склонил голову набок и рассмеялся.

– Ты единственная в своем роде, знаешь об этом?

Накита запрокинула голову и сделала большой глоток.

– Как продвигается работа над книгой? – спросила она.

– Никак.

Она вскинула брови.

– Ты бросил?

Элайджа взял яблоко и откусил.

– Моя муза меня покинула.

Сделав еще глоток, Накита повернулась к полю, где подсолнухи уже клонили головы к земле.

– Надо это исправлять.

В груди затеплилась надежда, Элайджа на пару дюймов придвинулся к Наките.

– Я хочу снова начать писать, – признался он. – Но мне нужно знать, что моих героев ждет счастливый конец.

Накита перевела взгляд с цветов на него.

– Почему ты это делаешь? – спросила она, ставя полупустую бутылку на землю. – Правда, Элайджа, почему ты так держишься за наши отношения?

Элайджа не мог отвести от нее глаз. Элайджа мог сочинить целую повесть о том, как она смотрит на него в этот момент, и все же, сидя с ней на поле подсолнухов, он не находил слов, чтобы объяснить, почему не может провести жизнь ни с кем другим.

– Я просто… не могу… тебя оставить, – сказал Элайджа сдавленным голосом и, опустив глаза на одеяло, увидел, как Накита теребит торчащую нитку. Он скользнул ладонью по ткани, нежно взял ее за руку и слегка сжал. – Позволь мне быть рядом, – сказал он. – Позволь быть рядом с тобой. Я не жду, что мы завтра же поженимся, не жду, что ты забудешь Кайлена. Он – часть тебя, часть твоего прошлого, и, быть может, эта боль останется с тобой на всю жизнь. Но это не значит, что у тебя не будет этой жизни. Это не значит, что ты не сможешь быть счастливой.

Накита сморгнула слезы, навернувшиеся на глаза, и Элайджа смахнул слезинку с ее щеки.

– Я люблю тебя, – вдруг сказала Накита, и слова ее обрушились на него с такой силой, что из легких словно вышибли воздух.

– Любишь? – Он вгляделся в нее в тусклом свете фонаря.

Накита кивнула, но глаза смотрели печально.

– Тогда позволь мне тебя добиться. Я больше ничего не прошу. Дай мне время. Если ты позволишь мне по кирпичикам сложить наш фундамент, однажды мы возведем на нем крепкие отношения.

Накита взяла бутылку сарсапариллы, отпила.

– Ты отличный писатель, Элайджа, но вот подрядчик из тебя никудышный. Фундамент делают не из кирпичей.

Элайджа расхохотался; таким беззаботным смехом он не смеялся с тех пор, как она ушла от него в лесу. Он взглянул на Накиту: она обхватила себя руками, ежась от вечерней прохлады.

– Идем, – сказал Элайджа, поднимаясь и протягивая ей руку, чтобы помочь подняться, – отвезу тебя домой.

– Прости, – сказала Накита, вставая. – Хотелось бы еще посидеть, но я ужасно замерзла.

– Ничего, – ответил он, растирая ей плечи, чтобы согреть. – Это уже для меня много значит.