26 сентября 1988 года

Затаив дыхание, Элайджа присел на корточки у дерева, прижал к щеке натянутую тетиву и устремил взгляд в шелестящие заросли папоротника. Кролик дразнил его, то поднимая голову из зарослей, то скрываясь в траве; вынырнет на секунду, посмотрит на него и снова исчезнет в кустах. Кролик чувствовал его присутствие. Элайджа не стал маскироваться и, застыв на одном месте, сумел расположить к себе зверька, который все смелее выглядывал из убежища, словно признавая, что охотник стал частью леса.

Элайджа пару раз сопровождал отца на охоте, но ни разу не стрелял в живое существо. Лук в руках он держал один-единственный раз, когда подростком целился в мишень, которую нарисовал на картонной коробке и повесил на забор.

Не сказать, что он боялся стрелять: его пугала пауза, что наступит через секунду, когда он склонится над зверьком, а тот будет глядеть на него мертвыми глазами; когда живот скрутит понимание, что он отнял жизнь. Но сегодня все было иначе. Элайджа вышел на охоту не из пустого интереса. Прошло несколько месяцев с его возвращения, приближалась зима. В морозилке у него было пусто, а денег на мясо дороже вареной колбасы не хватало. Вот почему Элайджа повесил на плечо отцовский лук и отправился в лес.

Кролик высунул нос, подергивая усиками, будто учуяв его запах. Понемногу, дюйм за дюймом, зверек выбирался из-за папоротников. В тот миг, когда показался хвостик, Элайджа отпустил тетиву – и стрела, летевшая со скоростью больше ста миль в час, вонзилась кролику прямо в бок. Смерть наступила почти мгновенно: пара судорожных подрагиваний, пронзительный писк, и кролик повалился на бок и затих. Элайджа поднялся, подрыгал ногами. Правая совсем онемела: от колена к ступне бегали противные мурашки.

Он приблизился к кролику – тот и вправду смотрел на него круглым невидящим глазом. Элайджа ждал, когда же нахлынут угрызения совести, но не ощущал ничего, кроме урчания в желудке. Он вытер стрелу о листья папоротника, вложил обратно в колчан, взвалил добычу на плечо и побрел к дому.

Свежевание тушки оказалось еще более неприятным занятием. Элайджа знал, как это делается, хотя и не выносил вида крови. На охоте отец всегда убивал сам, щадя чувства сына. Но ставил условие: хочешь есть – учись разделывать дичь и готовить. В детстве Элайджа подчинялся скрепя сердце, но теперь понимал отцовскую мудрость. И если у него будет сын, он научит его тому же.

Элайджа положил лук на крыльцо. Он и рад был бы прикончить кролика каким-нибудь менее кровожадным способом – например, свернуть ему шею, – да вот только, чтобы охотиться с голыми руками, ему недостает сноровки. В следующий раз можно поставить в лесу капкан. По сравнению с острой стрелой, вспарывающей живот, мгновенный перелом шеи казался куда более гуманным.

Элайджа приготовил половину кролика на маминой чугунной сковороде, и от восхитительных запахов в животе заурчало. Убедившись, что мясо хорошо прожарилось, он вышел со сковородкой на крыльцо и за считаные минуты расправился с завтраком. Откинулся на спинку стула и промокнул рот салфеткой, впервые за многие недели чувствуя, что наелся. И очень вовремя. Сегодня ему понадобятся силы. Сегодня он побежит в резервацию.

Завернув и сунув в морозилку остатки мяса, Элайджа вышел на улицу и приступил к утренним хлопотам. Первым делом он отнес ведерко корма в курятник. Гудини с парочкой золотистых кур еще не проснулись. Тогда Элайджа легонько потряс сеткой, и птицы подняли головы, устремив глаза-бусинки на ведро.

– А вот и завтрак, – сказал Элайджа, раскидывая горсти зерна. Птицы слетели с насеста и поспешили к еде. Элайджа рассмеялся. Они вечно набрасывались на корм так жадно, словно голодали месяцами: дрались друг с другом за одно зернышко, хотя под носом их были рассыпаны сотни. Элайджа прошел вглубь курятника и приподнял дверцу деревянного ящика, в котором спали куры. В центре гнезда он заметил коричневое яйцо, еще теплое, и схватил его.

– Ура! – прошептал он. Обнаружив, что курица начала нестись, Элайджа испытал радость сродни той, что охватывала его в детстве, когда он находил в траве пасхальные яйца.

После этого Элайджа протянул шланг в огород и обильно полил грядки. Сентябрь в Пойнт-Орчардс выдался на редкость засушливым: за три недели не выпало ни капли дождя, да и в ближайшее время осадков не предвиделось.

Чтобы оттащить шланг обратно к колодцу, он срезал путь через сарай. Внутри сушились выложенные в два с лишним ряда дрова, земляной пол вокруг колоды был тщательно выметен, а на стене, подальше от сырости, висел топор. Проходя вдоль высокой поленницы, Элайджа оглядел ее с гордостью за проделанную работу.

Вернувшись в дом, он откопал в шкафу пару поношенных кроссовок и осмотрел их, чтобы оценить степень ущерба. Сетка слегка порвалась, но подошвы целы. Сгодится. Элайджа натянул футболку и шорты, принялся завязывать шнурки и ощутил трепет, похожий на тот, что охватывал его перед началом кросса. В последнее время он несколько раз пробежался до озера и сегодня молил, чтобы телу хватило сил преодолеть расстояние в четыре раза больше, хотя отнюдь не был уверен, что ноги прислушаются к его просьбам.

Для начала Элайджа затрусил вниз по дороге в легком темпе. На термометре перевалило за двадцать пять градусов; очень скоро на висках выступил пот и полился за воротник. Частенько на поворотах выныривали автомобили; тогда он останавливался и в приветствии вскидывал руку.

Элайджа бежал вдоль испещренной светом и тенью снежной полосы, вьющейся по обочине; за деревьями мелькали симпатичные летние коттеджи, похожие на кукольные домики, окруженные частоколом. Сделав крутой поворот, он заметил коричневую табличку, гласившую: «До резервации Священная Гора 1 миля», и на бегу провел по ней пальцами. Пока Элайджа взбирался на пологий холм, сосновый лес начал редеть и вскоре остался позади. В резервации, конечно, попадались деревья, но славились ее земли своими пашнями. Плодородными равнинами, раскинувшимися у подножья восточных гор. На лоскутном одеяле полей, пропитанных дождем и солнцем, многие скваломы собирали сено, выращивали кукурузу и даже тюльпаны.

Несколько минут спустя Элайджа поднял голову и разглядел вдалеке границу резервации, на которой возвышался огромный деревянный щит с надписью «Въезд в резервацию Священная гора». Когда асфальт под ногами сменился землей, он перешел на шаг. Впереди, чуть больше чем в полумиле от границы, замаячил первый дом – это был дом Накиты.

Элайджа нечасто бывал в резервации. Во время их совместных тренировок Накита всегда приходила к нему сама, и лишь пару раз он заезжал за ней на отцовской машине. Он хорошо запомнил это место, хотя в дом не входил. Небольшая, но крепкая хижина. В памяти промелькнуло: отец Накиты, зажав в руке топор, чинит крыльцо. Накита всегда ждала его у грунтовой дороги и запрыгивала в машину, на прощание помахав бабушке, сидевшей на крыльце.

Элайджа шел по дороге, оставляя на влажной почве глубокие следы. Он понимал, что не готов. Следовало заранее подумать, что он ей скажет. Вдруг она так и не простила ему отъезд? Вдруг спустя столько лет она его не узнает? Или узнает и захлопнет перед ним дверь?

Он снова прибавил шагу, стараясь не отставать от течения реки, которая пересекала дорогу с востока. Добежав до дома Накиты, Элайджа понял, что напрасно опасался хлопанья дверьми и прочих проявлений негостеприимства. Хотя бы потому, что входной двери не было. Когда-то уютный дом теперь стоял заброшенный: окна разбиты, стены исписаны ярко-розовым граффити. Элайджа медленно поднялся на крыльцо. Запомнившиеся ему кресла исчезли, за разбитыми стеклами колыхались грязно-белые лоскутья занавески. В зияющем дверном проеме виднелись кухонные шкафчики с отвалившимися дверцами, а на отслаивающемся линолеуме зияла дыра размером с ванну. Дом покинули много лет назад.

Семья Накиты давным-давно переехала. Можно дни напролет прочесывать резервацию в поисках нужного дома: людей здесь в два раза больше, чем в городе. И неизвестно еще, как далеко тянутся извилистые дороги, уходящие в горы. Элайджа спрыгнул с крыльца и припустил на север. Было еще одно место, где стоило попытать удачи.

Двадцать минут он трусил вдоль домов. Тут были и покосившиеся трейлеры, точно склеенные из жестяных листов и фанеры, и небольшие уютные коттеджи. В некоторых дворах резвились дети и собаки, а вдоль берега лепились бесчисленные деревянные каноэ.

Дорога вместе с рекой резко сворачивала на восток в сторону гор. За следующим поворотом на склоне показалась крошечная деревянная церквушка, ветхая и неказистая, под стать некоторым лачугам, попадавшимся ему по пути. Из-за расходившихся досок строение слегка накренилось к грунтовой дороге, остроконечная крыша проржавела от дождя и по цвету не отличалась от деревянных стен. Грубо сколоченный деревянный крест на крыше означал, что в этих стенах находится обитель скваломов, принявших христианство.

На посыпанной гравием парковке стоял красный двухдверный седан. Стало быть, он там.

Элайджа замедлил шаг и, глубоко вздохнув, шагнул под навес. Робко постучал, толкнул дверь и заглянул внутрь. Ряды деревянных скамей без спинок отделяли его от кафедры и склонившегося за ней сквалома. Длинные волосы падали сквалому на лицо, в зубах он держал карандаш.

Элайджа вошел внутрь и кашлянул.

– Преподобный Миллс?

Сквалом поднял голову. Угловатыми чертами лица и глубокими черными глазами он поразительно походил на дочь. Он окинул взглядом Элайджу, и тот робко шагнул вперед.

– Элайджа, – медленно произнес он, вынимая карандаш. – Не поверишь, но я как раз дописываю проповедь о блудном сыне.

Элайджа издал нервный смешок и подошел ближе.

– Да, вот… Я вернулся. Вернулся недавно… Пока не знаю, надолго ли.

Речь его была сбивчивой. Он мямлил.

Пристально глядя на Элайджу, преподобный Миллс закрыл Библию. Повисшее молчание стало невыносимым.

– И ты пришел узнать, где Накита.

Элайджа с трудом сглотнул, во рту было сухо, точно на пыльной дороге, по которой он только что бежал.

– Да, сэр.

Вздохнув, сквалом сошел с кафедры.

– Присядь, Элайджа.

Элайджа присел на самую дальнюю скамью, и преподобный Миллс направился к нему, зажав под мышкой Библию и стуча подошвами по деревянным половицам. Он сел на скамью рядом с Элайджей, выпрямился и смерил его серьезным взглядом.

– Я избавлю нас от необходимости обмениваться приветствиями и перейду к делу. Мне бы хотелось, чтобы ты развернулся и отправился туда, откуда пришел.

Лицо у Элайджи вытянулось.

– Не знаю, известно ли тебе, что Накита носит траур по покойному мужу. Да это и неважно. Я мог бы сказать, что сейчас не время тебе заявляться у нее на пороге, но я, признаться, не думаю, что такое время когда-нибудь наступит.

Элайджа при всем желании не мог проронить ни слова: кровь словно отлила от головы и пульсировала в ногах. Муж Накиты погиб. Элайджа допускал такую возможность. Ворочался без сна и втайне надеялся – хотя сейчас презирал себя за это, – что, говоря о молодой вдове в резервации, шериф имел в виду Накиту, но сам не мог в это поверить.

Он открыл было рот, чтобы выразить соболезнования, но весь онемел под ледяным взглядом преподобного Миллса. Когда они с Накитой встречались, отец ее всегда был с ним приветлив. Элайджа не мог точно сказать, чем объяснялась его приветливость: тем, что с ним встречалась его дочь, или же тем, что преподобный Миллс знал родителей Элайджи задолго до его рождения.

После долгого молчания преподобный Миллс продолжил:

– Однако ты теперь взрослый – как и Накита. И твой приход означает, что ты хотя бы капельку сожалеешь, что оставил ее. Ты ведь больше не тот восемнадцатилетний мальчишка, который много лет назад разбил сердце моей дочери?

Элайджа не знал, что ответить. Много ли рассказала отцу Накита? Известно ли ему, что Элайджа обещал приехать и не сдержал слова? Не нужно быть отцом, чтобы догадаться: преподобный Миллс и без всяких намеков знал, что сердце дочери разбито.

– К несчастью, – сказал Элайджа, когда обрел дар речи, – это все еще я. Я уехал и не вернулся. Это я, я ее бросил и долгие годы ощущал за собой вину. Но мне не под силу переписать прошлое. Поэтому я просто хочу попросить прощения. Только и всего. – Элайджа умолк. – И я не знал, что ее муж умер. Я вообще не знал, что она замужем.

Преподобный Миллс слегка откинулся назад, внимательно глядя на Элайджу. Прошло немало времени, прежде чем он заговорил.

– Тебе известно, почему мать назвала тебя Элайджей?

Вопрос удивил его.

– Нет, – заморгал Элайджа. – Родители не говорили. Имя, кажется, библейское?

– Верно, – ответил преподобный Миллс, положив руку на Библию в потертом кожаном переплете, покоившуюся у него на коленях. – Тебя назвали в честь пророка Илии. Знатоки Священного Писания считают его величайшим ветхозаветным пророком.

Элайджа слабо улыбнулся.

– Вот как. Наверное, матери хотелось, чтобы я прожил праведную жизнь.

– Нет, – мягко покачал головой священник. – Ее восхищала не сила веры пророка, а его душевные изъяны.

– Как это?

– Однажды над тем самым Илией, который заколол сотни лжепророков и призвал огонь с неба, нависла смертельная угроза в лице одной мстительной царицы[4]. Тогда он отрекся от веры и пустился в бега. Скрывался в гроте, проклиная Господа за то, что появился на свет. Им овладело уныние, он подумывал наложить на себя руки – в общем, влачил жалкое существование.

Элайджа попробовал засмеяться, но из груди вырвался хриплый натужный смешок и эхом разнесся по пустой церкви.

– Вот это больше на меня похоже.

Священник покачал головой.

– На этом история не заканчивается.

Взгляд Элайджи упал на Библию.

– Нам должны были рассказывать в воскресной школе, но я не помню, что там дальше.

– Искупление, – тихо произнес преподобный Миллс. – История Илии – это история великого искупления. Но сперва ему пришлось найти в себе силы выйти из пещеры.

Элайджа кашлянул, не смея встретиться с ним взглядом.

– Я стараюсь, – прошептал он.

Священник положил широкую ладонь ему на плечо и сжал, подбадривая.

– Для начала неплохо.

Элайджа поднял глаза. К его удивлению, отец Накиты улыбался.

– Ее ведь здесь нет? – спросил Элайджа.

– Нет. Накита в Беллингхеме. Уехала после смерти Кайлена. Его родители владеют землей на острове в Беллингхемском заливе. Она хочет побыть наедине со своим горем.

– Но она… вернется?

– Да, – с уверенностью ответил преподобный Миллс, поднимаясь со скамьи. – Спустя время. Мы оплакиваем умерших год, иногда больше. Но Накита вернется. Здесь ее дом. Когда она позвонит, я могу передать, что ты приходил.

Элайджа встал.

– Нет. Нет, не говорите ей.

Преподобный Миллс проводил его до двери. На прощание Элайджа неуверенно протянул руку, они обменялись рукопожатиями, и он отправился на запад, в обратный путь. Оглянувшись, он увидел, что высокая фигура так и стоит в дверях церквушки.

Элайджа неторопливо бежал к дому, возвращаясь мыслями к тому самому дню. Двадцать второе августа. В тот год Элайджа выпустился из колледжа. Накита наверняка решила, что он забыл о своем обещании, но это было не так. Элайджа и правда собирался приехать. Скопил деньги на билет, уже собрал чемодан. Однако жизнь поставила его перед выбором – и он ошибся.

Элайджа закончил «Прилив» в мае, на последнем курсе, а в июне разослал письма литературным агентам по всей стране. Он искал опытного агента, который поможет ему опубликовать книгу в издательстве. В пятницу, девятнадцатого августа, раздался звонок от агента. Звонившая женщина жила в Сан-Франциско, в паре кварталов от него. Она прочитала рукопись и вызвалась помочь пристроить ее в издательство. Впиваясь в телефонную трубку, Элайджа нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он готов был пробить потолок и взмыть в небеса, но спираль телефонного провода не давала оторваться от письменного стола и реальности. Женщина расхвалила книгу за хитросплетения сюжета и продуманных персонажей. На вопрос, смогут ли они пообедать вместе в понедельник, чтобы подписать бумаги, Элайджа, не раздумывая, ответил «да». В конце концов, речь шла о его заветной мечте: такая возможность бывает раз в жизни – а тут она сама плывет ему прямо в руки.

Все выходные Элайджа не сомкнул глаз – в мечтах ему грезились выбор обложки с дизайнерами, творческие встречи и автограф-сессии, – и, когда настал понедельник, он сгреб отложенные на самолет деньги, собираясь произвести на агента впечатление и предложить заплатить за обед в вопиюще дорогом ресторане в элитном районе Пасифик-Хайтс.

Во вторник, двадцать третьего августа, Элайджа, еще окутанный эйфорией после подписания контракта, распаковал чемодан. Укладывая одежду обратно в комод, он успокаивал себя тем, что Накита, скорее всего, и думать забыла об их уговоре. В последний раз они переписывались, когда Элайджа был на втором курсе; постепенно письма стали приходить все реже, телефона у нее не было, – так что в том, что они потеряли связь, виноват не он. Даже если предположить, что Накита все-таки пришла к озеру, то узнай она, что он в этот день подписывал договор с литературным агентом, она бы его простила. Он ведь следует за мечтой – и Накита должна была отнестись к этому с пониманием.

Элайджа, не оглядываясь, пересек границу; грунтовая дорога сменилась асфальтом. Он бежал домой, в лесную хижину, где никто не встречает его на пороге с улыбкой, где не с кем перемолвиться словом – и в этом винить он мог только себя.