«Дорогой Спейд,

Ну вот я и в Нидерландах, пережил свой первый бой, все еще жив и не сильно ранен. Остальные новости сплошь плохие.

Собрали нас в Кентербери, и должен сказать, их собор даже больше нашего в Кингсбридже. Многие парни, как и я, перешли из ополчения, так что мы были в основном «зеленые», как тут говорят, то есть в настоящих боях не бывали. Ну, это продолжалось недолго.

Мы высадились в местечке под названием Каллантсог, смешные у них тут названия, и враг тут же пошел на нас через песчаные дюны. Ну, я так испугался, что удрал бы, но позади было только море, так что пришлось стоять и драться. В общем, наши корабли дали залп из всех пушек через наши головы по врагу, так что удрали в итоге они.

Они оставили нам несколько славных пустых крепостей, в которые мы и заселились, но ненадолго. Скоро у нас был бой у Краббендама, где французским генералом был некий Мари-Анн, странное имя для генерала, но, видать, был он не больно хорош, потому что мы победили.

Потом прибыл герцог Йоркский с подкреплением, и мы думали, что теперь-то заживем. Мы дошли до города под названием Хорн и взяли его, но скоро покинули и вернулись туда, откуда начали. В армии такое сплошь и рядом, хорошо, что ты так свои дела не ведешь, Спейд, ха-ха.

Тяжко нам пришлось, когда мы шли по узкому пляжу без пресной воды, а по нам стреляли французы. Неясно было, от чего помрем — от жажды или от пуль. Моего приятеля Гаса убило в голову, в армии быстро сходишься с людьми, но так же быстро можешь их и потерять. Потом стемнело, и нам сказали, что враг отступил, уж не знаю, чем мы их так напугали!

Беда случилась у города Кастрикюм. Лило как из ведра, но, к несчастью, это была не самая большая наша проблема. Французы пошли в штыковую, была страшная резня, и мы побежали. Нас преследовала французская кавалерия. У меня была порезана рука, и меня бы точно убили, если бы не легкие драгуны, которые выскочили из какой-то лощины в дюнах и прогнали французишек.

Мы потеряли много людей в том бою, и герцог решил отступить, так что было заключено перемирие, и он вернулся в Лондон. Думаю, это значит, что нас разбили.

Мы на побережье, ждем кораблей, чтобы нас забрали. Никто не знает, куда мы отправимся, но я надеюсь, что домой, так что, может, скоро мы сможем выпить по кружке эля в «Колоколе».

твой любящий шурин, Фредди Кейнс.»

*

Хорнбим наблюдал за работой гигантской чесальной машины. Это было чудо. Приводимая в движение паром, она никогда не делала перерывов, не ходила в отхожее место, не болела. Она никогда не уставала.

Его не беспокоил оглушительный грохот машин, ведь он приносил ему деньги. Его не смущал даже запах рабочих, у которых не было ванн, да и не знали бы они, что с ними делать. Это был звук и запах денег.

Новая фабрика удвоила его производственные мощности. Теперь он один мог поставлять все сукно, необходимое ополчению Ширинга, и заниматься множеством других дел.

Он лишь надеялся, что мир не наступит.

Этот приятный миг созерцания прервало внезапное появление Уилла Риддика, в форме и злого.

— Черт побери, Хорнбим! — прокричал он, перекрывая шум. — Меня переводят.

— Что?

— Меня назначили ответственным за военную подготовку.

— Пойдем на улицу.

Они спустились по лестнице и вышли на промозглый ноябрьский воздух. Дети, слишком маленькие для работы, играли в грязи вокруг фабрики. Пахло угольным дымом из котельных.

— Так-то лучше, — сказал Хорнбим. — Почему ты не хочешь отвечать за подготовку?

— Потому что я больше не занимаюсь закупками.

— Ох. — Это было проблемой. И Хорнбим, и Риддик наживались на должности Риддика как главного закупщика для ополчения. Они потеряют много денег, если его снимут с этого поста. — С чего это вдруг?

— Герцог Йоркский.

— А он тут при чем?

— Он теперь командует британской армией.

Хорнбим припомнил, что читал что-то в «Таймс».

— Французы только что разгромили его в Нидерландах.

— Да, но говорят, он скорее хороший управленец, чем военачальник. Во всяком случае, Нортвуд встретился с ним в Лондоне и теперь полон энтузиазма по поводу новых методов: теплые шинели для всех солдат, больше винтовок, меньше порки и, что самое главное, улучшение системы закупок.

— И под «улучшением» герцог подразумевает…

— Он навел справки и обнаружил, что слишком много интендантов закупают все у своих друзей и родственников.

— Ох, беда.

— Нортвуд сказал мне: «Конечно, я уверен, вы не покровительствуете своей семье, Риддик, но все же это выглядит нехорошо, когда вы покупаете у своего тестя». Ехидный мерзавец.

— А кто теперь отвечает за закупки?

— Арчи Дональдсон. Его произвели в майоры.

— Я его знаю?

— Он правая рука Нортвуда. Полдня сидит с ним в кабинете.

— Как он выглядит?

— Молодой, румяный…

— Припоминаю.

— Он методист.

— Это еще хуже. — Хорнбим на минуту задумался. Затем сказал. — Пройдемся со мной до города.

Он обдумывал проблему, пока они шли по новым улицам с домами для фабричных рабочих и вдоль капустного поля к мосту. Ополчение формировалось по призывному принципу, но оставался элемент выбора. Можно было заплатить кому-то, чтобы он пошел вместо тебя. Дональдсон этого не сделал. Это означало, что он либо слишком беден, чтобы заплатить за замену, либо слишком благороден, чтобы уклониться от своего патриотического долга. Если он беден, его можно подкупить. Если благороден, это может оказаться невозможным. Хотя у каждого человека есть своя цена, разве не так?

— Тебе следует поздравить Дональдсона, — сказал Хорнбим, когда они поднимались по булыжной мостовой Мейн-стрит.

Риддик возмутился:

— Поздравить этого негодяя?

— Да. Скажи, что ты свое отслужил и пора бы кому-то другому занять твое место. Скажи ему, как ты рад, что он получил эту должность.

— Но это же полная неправда.

— Когда это тебя волновала правда?

— Хм.

Они поравнялись с винной лавкой Драммонда, и Хорнбим направил Риддика внутрь. За прилавком стоял Алан Драммонд, лысеющий мужчина с красным носом. После обычных любезностей Хорнбим сказал:

— Принеси мне перо, чернила и лист хорошей писчей бумаги, Драммонд, будь добр.

Мужчина повиновался.

— Отправь дюжину бутылок хорошего портвейна средней цены майору Дональдсону из ополчения и запиши на мой счет.

— Дональдсону?

— Он живет на Вест-стрит, — подсказал Риддик.

Хорнбим написал: «Поздравляю с повышением. С наилучшими пожеланиями, Джозеф Хорнбим».

Риддик прочел через его плечо и сказал:

— Очень умно.

Хорнбим сложил лист и передал его Драммонду со словами:

— Отправь эту записку вместе с вином.

— Слушаюсь, мистер Хорнбим.

Они вышли из лавки.

— Я сделаю, как ты советуешь, и подмажусь к нему, — сказал Риддик. — Мы перетянем его на свою сторону.

— Надеюсь, — ответил Хорнбим.

На следующее утро вино было оставлено на пороге Хорнбима с запиской:

«Благодарю за ваши добрые поздравления, которые очень ценю.

Сожалею, но я не могу принять ваш дар.

Арчибальд Дональдсон (майор)».

*

Элси взяла на дворцовой кухне фунт бекона, небольшой круг сыра и блюдо свежего масла. По договоренности она встретилась со Спейдом на рыночной площади. Он нес окорок. Они поднялись по Мейн-стрит и вошли в бедный северо-западный квартал Кингсбриджа, направляясь к дому Сэл Бокс, которая отбывала каторгу в тюрьме. Они хотели убедиться, что с ее семьей все в порядке.

— Не могу поверить, что я этого не предвидел, — сказал Спейд. — Мне просто в голову не пришло, что Хорнбим использует «Закон о союзах» таким образом.

— Это кажется слишком возмутительным даже для него.

— Именно. Но мне следовало быть умнее. И Сэл страдает из-за моей оплошности.

— Не мучай себя. Невозможно все предусмотреть.

Был понедельник, половина восьмого вечера. Они застали Джарджа и детей за столом, ужинающих овсянкой.

— Не буду прерывать ваш ужин, — сказала Элси, ставя свои приношения на буфет. — Я пришла посмотреть, как вы тут, но, кажется, у вас все хорошо.

— Мы скучаем по Сэл, но справляемся, — сказал Джардж. — Хотя то, что вы принесли, очень кстати, миссис Маккинтош.

— Я приготовила ужин, — сказала Сью. — Добавила в кашу жира, чтобы было вкуснее.

Ей было четырнадцать, как и Киту. Она взрослела на его глазах, и в ее фигуре уже угадывались женские очертания.

— Они хорошие дети, — сказал Джардж. — Я бужу их утром и слежу, чтобы они поели перед работой. Завтра на завтрак у нас будет бекон, благодаря вам. Мы давно не ели бекона.

— Полагаю, вы не знаете, как там Сэл?

Джардж покачал головой.

— Никак не узнать. Она сильная, но трепать пеньку — адская работа.

— Я молюсь за нее каждую ночь.

— Спасибо.

— Вы пойдете сегодня на репетицию звонарей?

— Да, и мне лучше поторопиться, они меня ждут.

— Есть кому присмотреть за Китом и Сью?

— Наша жилица, миссис Фэруэзер, она снимает чердак. Она вдова, ее двое детей умерли от голода четыре года назад.

— Я помню.

— Не то, чтобы с ними были хлопоты. Они лягут спать после ужина и проспят до утра.

«Неудивительно, — подумала Элси, — после четырнадцати часов работы». И все же Джардж хорошо заботился об этих двоих, ни один из которых не был ему родным: Кит был его пасынком, а Сью — племянницей. В глубине души он был хорошим человеком.

Они со Спейдом ушли. Когда они возвращались в центр города, Спейд сказал:

— Я кое-что узнал о прошлом Хорнбима, когда был в Лондоне в последний раз. Он рано осиротел и должен был сам пробивать себе дорогу в жизни. Устроился посыльным к торговцу сукном, потом изучил ремесло и выбился в люди.

— Можно было бы подумать, что он будет больше сочувствовать бедным.

— Иногда бывает наоборот. Думаю, он до смерти боится снова впасть в нищету своего детства. Это иррациональное чувство, от которого он не может избавиться. Никакие деньги никогда не заставят его почувствовать себя в безопасности.

— Хочешь сказать, ты его жалеешь?

Спейд улыбнулся.

— Нет. В конечном счете, он все равно остается злобным ублюдком.

Они расстались на рыночной площади. Когда Элси вошла во дворец, она сразу почувствовала, что что-то происходит. В доме было странно тихо. Никто не разговаривал, не гремел кастрюлями, не подметал и не мыл. Затем она услышала крик с верхнего этажа, похожий на стон женщины от боли.

Неужели ее мать рожает? Был только ноябрь, а она говорила, что в декабре. Но, возможно, она ошиблась в расчетах.

Или, может, солгала.

Элси взбежала по лестнице и ворвалась в спальню Арабеллы. Мейсон, горничная, сидела на краю кровати, держа белое полотенце. Арабелла лежала в постели, прикрытая лишь простыней, ее ноги были широко расставлены, колени смотрели в потолок. Лицо ее покраснело от натуги и было мокрым от слез, или пота, или и того и другого. Мейсон нежно вытерла ей щеки полотенцем и сказала:

— Уже скоро, миссис Маккинтош.

Мейсон была с Арабеллой, когда родилась сама Элси, она это знала. Она помнила, как Мейсон заботилась о ней, когда она была совсем маленькой. Помнила свое удивление, когда узнала, что у Мейсон есть другое имя — Линда. Мейсон также помогала при рождении собственного ребенка Элси, Стиви, и она будет присутствовать при родах ребенка, которого Элси носила сейчас. Ее присутствие успокаивало.

Арабелла, казалось, испытала мгновение облегчения.

— Здравствуй, Элси, я рада, что ты здесь, — сказала она. — Ради всего святого, только не говори мне тужиться.

Затем новый спазм охватил ее, и она вскрикнула. Элси взяла ее за руку, и Арабелла сжала ее так сильно, что Элси показалось, будто ее кости вот-вот сломаются. Мейсон передала Элси полотенце, и Элси взяла его свободной рукой и промокнула лицо матери.

Мейсон приподняла простыню.

— Я вижу головку ребенка, — сказала она. — Почти все.

«Вот только все только начинается», — подумала Элси. Еще одно человеческое существо борется за начало жизненного пути, устремляясь навстречу любви и смеху, кровопролитию и слезам.

Хватка Арабеллы ослабла, ее лицо расслабилось, но она не открыла глаз.

— Хорошо, что трахаться так здорово, иначе женщины никогда бы не подвергали себя такому.

Элси была шокирована, услышав такие слова из уст своей матери.

— Женщины говорят странные вещи в муках родов, — извиняющимся тоном сказала Мейсон.

Затем Арабелла снова напряглась.

Мейсон, все еще заглядывая под простыню, сказала:

— Возможно, это последняя схватка.

Арабелла издала звук, который был отчасти стоном от усилия, отчасти криком агонии. Мейсон отбросила простыню и просунула руки между бедер Арабеллы. Элси увидела, как появилась головка ребенка, и услышала стон Арабеллы.

— Вот так, малыш, иди к тетушке Мейсон, о, какое же ты милое, прекрасное создание, — сказала Мейсон.

Ребенок был покрыт слизью и кровью, его все еще связывала с матерью пуповина, а на лице застыла гримаса дискомфорта, но даже так Элси согласилась, что он прекрасен.

— Мальчик, — сказала Мейсон. Она перевернула ребенка, легко удерживая его в левой руке, и шлепнула по попке. Он открыл рот, сделал свой первый вдох и издал протестующий вопль.

Элси поняла, что по ее щекам текут слезы.

Мейсон положила ребенка на спину и подошла к прикроватному столику, где лежали сложенная шаль, ножницы и два отрезка хлопковой тесьмы. Она завязала два узла на пуповине, затем перерезала ее между узлами. Она завернула ребенка в шаль и передала его Элси.

Элси осторожно взяла его, поддерживая головку, и прижала к себе. Ее захлестнуло чувство любви, такое сильное, что она ослабела.

Арабелла села в постели, и Элси передала ей ребенка. Она спустила ворот ночной рубашки и приложила его к груди. Его ротик нашел сосок, губы сомкнулись, и он начал сосать.

— У вас сын, — сказала Элси.

— Да, — ответила Арабелла. — А у тебя — брат.

*

Эймосу было трудно понять, что происходит в Париже. Казалось, 9 ноября, что по революционному календарю было «18 брюмера», произошел какой-то переворот. Генерал Бонапарт вторгся во французский парламент с вооруженными войсками и назначил себя первым консулом Франции. Английские газеты, казалось, не знали, что означает «первый консул». Единственное, что было ясно, событиями управлял Наполеон Бонапарт, и никто другой. Он был величайшим генералом своего времени и пользовался огромной популярностью у французского народа. Возможно, в итоге он станет их королем.

Что было важнее для Эймоса, так это то, что конца войне не предвиделось. Это означало продолжающиеся высокие налоги и нехватку заказов.

Прочитав газету, Эймос отправился в штаб ополчения в Уиллард-Хаусе.

Виконт Нортвуд сделал то, что Эймос предложил Джейн. Эймос не был уверен, что Джейн передаст его предложение или что Нортвуд его рассмотрит. Но Нортвуд перевел Уилла Риддика на другую должность и поставил во главе закупок методиста, как и рекомендовал Эймос.

Эймос размышлял об этом браке. Нортвуд, очевидно, был способен на страсть. Он, без сомнения, безумно влюбился в Джейн, хотя это и не продлилось долго. Однако не ходило слухов ни о другой женщине в жизни Нортвуда, ни, если уж на то пошло, о Нортвуде и мужчинах. Он никогда не бывал в борделе Калливера. Соперницей Джейн, казалось, была армия. Управление ополчением поглощало Нортвуда. Это было все, что его по-настоящему волновало.

Замена Риддика на Дональдсона открывала возможность для Эймоса и других кингсбриджских суконщиков. Военные нужды в сукне были единственным стабильным спросом в эти дни. Эймос вошел в здание штаба, полный надежд. Даже доля заказов от ополчения могла бы впервые поставить его предприятие на прочную основу.

Он поднялся в кабинет на втором этаже, который раньше занимал Риддик. Он застал Дональдсона сидящим за старым столом Уилла. Окно было открыто, и запах табачного пепла и прокисшего вина исчез. На столе, довольно демонстративно, лежала небольшая черная Библия.

Эймос и Дональдсон не были друзьями, но знали друг друга по методистским собраниям. В дискуссиях Дональдсон часто высказывал догматическую точку зрения, основанную на скрупулезно буквальном толковании Писания. Эймос считал это несколько наивным.

Дональдсон жестом пригласил его сесть.

— Поздравляю с повышением, — сказал Эймос. — Я и многие другие очень рады, что Хорнбим больше не держит мертвой хваткой поставки сукна для ополчения.

Дональдсон не улыбнулся.

— Я не хочу, чтобы между нами было какое-либо недопонимание, — сурово сказал он. — Я намерен действовать исключительно в интересах ополчения Его Величества.

— Конечно…

— Вы совершенно правы, полагая, что я не буду покровительствовать олдермену Хорнбиму.

— Хорошо.

— Но, пожалуйста, поймите, что я не буду покровительствовать и никому другому, включая моих собратьев-методистов.

Дональдсон был излишне категоричен. Эймос ожидал от него щепетильности, но не хотел, чтобы он заходил слишком далеко. Он ответил с такой же твердостью:

— Но я уверен, вы не будете исключать методистов лишь для того, чтобы избежать видимости фаворитизма.

— Разумеется, нет.

— Благодарю вас.

— На самом деле, полковник Нортвуд приказал мне разделить заказы между англиканскими и методистскими суконщиками, а не отдавать все одному производителю.

Эймос и не мог просить о большем.

— Это меня полностью устраивает, — сказал он. Он достал из-за пазухи запечатанное письмо и положил его на стол. — Вот мое предложение.

— Благодарю вас. Я рассмотрю его так же, как и любое другое.

— Именно этого я и ожидал от методиста, — сказал Эймос и откланялся.

*

Младенца Арабеллы крестил епископ в соборе холодным зимним утром.

Элси изучала лицо отца. Он не выказывал никаких эмоций. Она не была уверена, что он чувствует по отношению к своему второму ребенку. Многие мужчины были немного неловки с младенцами, особенно мужчины такого высокого сана, как епископ. И все же было заметно, что он ни разу не взял на руки, не поцеловал и даже не улыбнулся мальчику. Возможно, он стеснялся отцовства в столь позднем возрасте. Или, возможно, он не был уверен, что является отцом мальчика. Так или иначе, он провел церемонию торжественно, но мрачно.

Никто не знал, какое имя он даст ребенку. Он отказался обсуждать это даже с женой. Арабелла сказала ему, что ей нравится имя Дэвид, но он не ответил ни да, ни нет.

Крещение обычно было семейной церемонией, но ребенок епископа — случай особый, и толпа собралась у древней каменной купели в северном нефе, все в самых теплых зимних пальто. Здесь были самые важные люди Кингсбриджа, включая виконта Нортвуда, мэра Фишвика, олдермена Хорнбима и большинство высшего духовенства. Многие принесли дорогие серебряные подарки на крестины: кружки, ложки, погремушку.

Элси стояла рядом с Кенелмом, держа на руках двухлетнего Стиви. С другой стороны от нее был Эймос, и когда их плечи соприкоснулись, она почувствовала старую знакомую боль тоски.

В задних рядах стояли Спейд, его сестра Кейт и ее спутница Бекка — трое людей, как подумала Элси, благодаря которым Арабелла была так хорошо одета.

Настроение было сдержанным, даже немного настороженным. Никто не был уверен, насколько сердечно поздравлять епископа, поскольку он сам не выказывал ни отцовской радости, ни гордости.

У младенца было много темных волос. На нем была белая крестильная рубашка, щедро отделанная кружевом, та самая, в которой крестили саму Элси, а затем и ее сына Стиви. После сегодняшнего дня ее тщательно выстирают, выгладят и уберут в муслиновый мешочек для следующего ребенка. Им, несомненно, будет следующий ребенок Элси, который должен был родиться в Новом году. Она сказала об этом лишь нескольким людям, не желая отвлекать внимание от матери, но ее беременность скоро станет очевидной, даже под искусно задрапированной одеждой.

«Кенелм стал больше общаться со Стиви», — размышляла Элси во время молитв. Он теперь иногда разговаривал с маленьким мальчиком. Теперь, когда Стиви мог ходить и говорить, Кенелм прилагал усилия, чтобы его воспитывать: «Не ковыряй в носу, мальчик», — говорил он. И давал ему информацию: «Эта лошадь не коричневая, а гнедая, посмотри на ее черные ноги и хвост». Она напомнила себе, что люди по-разному проявляют любовь.

Церемония была недолгой. В конце, пока Арабелла держала младенца, епископ полил струйку воды на крошечную головку. Ребенок тут же громко заплакал — вода была холодной. Епископ произнес:

— Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, крещу тебя… Авессалом.

По толпе пронеслись удивленные возгласы и потрясенные вздохи. Имя было странным. Когда он произнес заключительное «аминь», Арабелла метнула в него гневный взгляд:

— Авессалом?

— Отец мира, — ответил епископ.

«Что ж, да, — подумала Элси, — на иврите Авессалом означает „отец мира“, но известен он был не этим». Один из сыновей царя Давида, Авессалом убил своего сводного брата, восстал против отца, провозгласил себя царем и погиб в битве с войском отца.

Имя, поняла Элси, было проклятием.