Когда Сэл впервые заговорила о Сократовском обществе, она и не представляла, что это выльется в такое большое дело. Она помнила, как небрежно сказала: «Нам бы следовало этим заняться — учиться и познавать. Что это за корреспондентское общество, о котором ты говорил?» Она представляла себе дюжину или около того людей в комнате над таверной. Успех лекции Роджера Риддика изменил ее взгляд. Присутствовало более ста человек, и о событии написали в «Кингсбриджской газете». И этот триумф был ее триумфом. Джардж и Спейд поддерживали и помогали, но движущей силой была она. Она гордилась тем, что сделала.

Но теперь она чувствовала, что общество — это лишь первый шаг. Это было частью движения, охватившего всю страну. Рабочие люди занимались самообразованием, читали книги и посещали лекции. И у этого движения была цель. Они хотели иметь право голоса в управлении своей страной. Когда была война, им приходилось сражаться, а когда цены на хлеб взлетали, они голодали. «Мы страдаем, — рассуждала она, — значит, мы и должны решать».

«Как далеко я ушла от Бэдфорда», — подумала она.

Месяц спустя второе собрание общества казалось еще более важным. Рабочие Кингсбриджа были разгневаны ростом цен, особенно на еду. В некоторых городах случались хлебные бунты, часто возглавляемые женщинами, отчаявшимися прокормить свои семьи.

Собрание было назначено на субботу, когда люди заканчивали работу на пару часов раньше. За несколько минут до его начала Сэл и Джардж отправились в дом пастора Чарльза Мидуинтера, чтобы встретиться с приезжим лектором, преподобным Бартоломью Смоллом.

Пастор Мидуинтер съехал из дома каноника, особняка, который был практически дворцом. Его новый дом, удобно расположенный рядом с методистским залом, был ненамного больше коттеджа рабочего. «Должно быть, это ощущалось как падение, — подумала Сэл, — особенно для Джейн, которая так жаждала благ жизни».

В гостиной Мидуинтер предложил им херес. Сэл чувствовала себя неловко, а Джардж — и того хуже. Они оделись как можно лучше, но их ботинки были в заплатках, а одежда выцвела. Однако пастор представил их с большой помпой:

— Преподобный Смолл, эти двое — интеллектуальные лидеры кингсбриджского рабочего люда.

— Для меня честь познакомиться с вами, — сказал Смолл. Это был худощавый мужчина с тихим голосом, выглядевший именно так, как Сэл всегда представляла себе профессора: седовласый, в очках, сутулый от долгих лет, проведенных за книгами.

— По правде говоря, преподобный, — сказал Джардж, — наш интеллектуал здесь исключительно Сэл.

Похвала смутила Сэл. «Я не интеллектуал», — подумала она. «Но ничего, я учусь».

— Скажите, — спросил Смолл, — сколько людей вы ожидаете сегодня в аудитории?

— Пару сотен, плюс-минус, — ответила Сэл.

— Так много! Я привык к дюжине или около того студентов.

Он слегка нервничал, что удивило Сэл и в то же время придало ей уверенности.

Пастор Мидуинтер осушил свой бокал с хересом и встал.

— Нам нельзя опаздывать, — сказал он.

Они пошли вверх по Мейн-стрит, где уличные фонари заставляли сверкать падающий дождь. Приближаясь к Залам собраний, Сэл с ужасом увидела дюжину или около того ополченцев Ширинга, стоявших у здания, — промокших, но щеголеватых в своих мундирах, с мушкетами в руках. Среди них был и шурин Спейда, Фредди Кейнс. Зачем они здесь?

Она с ужасом увидела с ними Уилла Риддика, с саблей на боку, который, очевидно, был у них за главного.

Она встала перед ним, уперев руки в бока.

— Это еще что? — спросила она. — Нам не нужны вы и ваши солдаты.

Он уставился на нее в ответ. В его выражении смешались презрение и тень страха.

— Как мировой судья, я привел сюда ополчение, чтобы справиться с любыми беспорядками, — самодовольно произнес он.

— Беспорядками? — сказала она. — Это дискуссионный кружок. Никаких беспорядков не будет.

— Посмотрим.

У нее возник вопрос, и она нахмурилась.

— Почему здесь нет виконта Генри Нортвуда?

— Полковник Нортвуд сегодня не в городе.

Жаль. Нортвуд никогда бы не пошел на такую провокацию. Уилл был злобен и глуп. И он лично ненавидел Сэл.

Но она ничего не могла поделать.

Войдя в здание, она увидела шерифа Дойла и констебля Дэвидсона, стоявших прямо у входа и пытавшихся делать вид, будто они не знают, насколько их не любят.

Стулья стояли рядами, обращенные к лекторской трибуне. Сэл увидела, что народу собралось много, больше, чем на первом собрании. Множество ремесленников — ткачей и красильщиков, перчаточников и сапожников — смешались с фабричными рабочими. Спейд сидел сзади вместе со звонарями.

Печатник Джеремайя Хискок был там, хотя было очевидно, что он еще не полностью оправился от порки. Он был бледен и выглядел нервным, а громоздкий вид его пальто говорил о том, что на спине все еще тяжелые повязки. Его жена, Сьюзен, сидела рядом с ним с вызывающим видом, словно бросая вызов любому, кто осмелится назвать ее мужа преступником.

Сьюзен и Сэл были среди немногих женщин в зале. Часто говорили, что политику следует оставить мужчинам, и некоторые женщины в это верили или делали вид, что верят.

Среди публики была группа молодых людей, которых Сэл видела слоняющимися у таверны «Бойня», что у реки. Она прошептала Джарджу:

— Мне не нравится вид этих парней.

— Я их знаю, — сказал Джардж. — Мунго Лэндсман, Роб Эпплъярд, Нэт Хэммонд — за ними глаз да глаз нужен.

Сэл и Джардж сели в первом ряду с Мидуинтером и преподобным Смоллом. Минуту спустя Спейд встал и подошел к трибуне. По залу прошел ропот удивления. Спейд был умен, все знали, и он читал газеты, но все же он был всего лишь ткачом.

Он поднял экземпляр «Доводов в пользу довольства, обращенных к трудящейся части британского общества».

— Нам следует внимательно прислушаться к тому, что говорит мистер Пейли, — начал он. — Он очень мудр в том, как нам следует вести наши дела здесь, на западе Англии, потому что он архидьякон… Карлайла.

По залу прокатился смешок. Карлайл находился на границе с Шотландией, примерно в трехстах милях от Кингсбриджа.

Он продолжал в том же духе. Сэл пролистала брошюру Пейли и знала, что та содержит напыщенные и снисходительные замечания о трудящихся. Спейд с непроницаемым лицом зачитывал худшие из них, и с каждой цитатой смех становился все громче. Он начал играть на публику, делая вид, что озадачен и оскорблен ее реакцией, что смешило их еще больше. Даже тори веселились, и не было ни враждебности, ни выкриков. Мидуинтер прошептал Сэл:

— Все идет хорошо.

Спейд сел под аплодисменты и одобрительные возгласы, и Мидуинтер представил преподобного Смолла.

Пейли был философом, также как и Смолл, и подход Смолла был сугубо академическим. Он не упоминал ни Французскую революцию, ни британский парламент. Его аргументы касались права на власть. Короли, признавал он, избираются Богом, но так же избираются и герцоги, и банкиры, и лавочники, и никто из них не совершенен, так что никто не правит по божественному праву. Публика начала беспокоиться, ерзать и переговариваться. Сэл была разочарована, но, по крайней мере, Смолл не сказал ничего подстрекательского.

Внезапно кто-то вскочил и закричал:

— Боже, храни короля!

Это был Мунго Лэндсман, увидела Сэл.

— О, черт, — сказала она.

Несколько мужчин в зале сделали то же самое, встали и закричали «Боже, храни короля!», а затем сели.

Это была компания из «Бойни», отметила Сэл, но их, казалось, было больше, чем трое, которых назвал Джардж. Ее охватило смятение. Что происходит? Смолл не говорил ничего конкретного о короле Георге, так что его речь вряд ли могла их воспламенить. Неужели они планировали это сделать независимо от того, что будет сказано? Зачем им приходить, чтобы просто сорвать собрание?

Смолл продолжал свою речь, но вскоре его снова прервали.

— Предатель! — крикнул кто-то, затем: — Республиканец! — и: — Уравнитель!

Сэл обернулась на своем месте.

— Вы не можете знать, кто он, если не слушаете его! — сердито крикнула она.

— Шлюха! — крикнули они, а затем последовало — Папистка! Проваливай во Францию!

Джардж встал и медленно прошел в заднюю часть зала, поближе к крикунам. К нему присоединился его друг Джек Кэмп, который был еще крупнее. Они не заговорили с смутьянами, а встали, скрестив руки на груди, и смотрели вперед.

— Это нехорошо, Сэл, — пробормотал Мидуинтер. — Может, нам стоит сейчас же закрыть собрание.

Сэл была встревожена.

— Нет, — сказала она, хотя и беспокоилась. — Это будет означать, что мы им уступили.

— Может быть и худший исход.

Сэл чувствовала, что он, возможно, прав, но не могла смириться с поражением.

Смолл продолжал, но недолго. Крики возобновились, и Сэл сказала:

— Такое чувство, будто они на самом деле ищут драки!

— Уверен, это все было подстроено заранее, — сказал Мидуинтер. — Кто-то твердо решил дискредитировать общество.

У Сэл возникло тошнотворное чувство, что он прав. Парни из «Бойни» не реагировали на сказанное, они следовали заранее определенному плану.

«И Риддик знал об этом, — поняла она, — вот почему он пришел с ополчением. Это заговор».

Но кто его спланировал? Люди, правившие городом, не одобряли общество, но неужели они действительно попытались бы устроить бунт?

— Но кто мог это сделать? — спросила она.

— Испуганный человек, — ответил Мидуинтер.

Сэл не поняла, что он имел в виду.

Люди, сидевшие рядом с крикунами, начали вставать и отходить, без сомнения, опасаясь того, что может произойти дальше.

Преподобный Смолл бросил свою лекцию и сел.

Мидуинтер встал и громко сказал:

— А сейчас у нас будет короткий перерыв, а через четверть часа начнется обсуждение.

Сэл надеялась, что это всех успокоит, но, к своему отчаянию, увидела, что ничего не изменилось. Люди начали бросаться к дверям. Сэл не сводила глаз с толпы из «Бойни». Они оставались на своих местах, довольные вызванной ими паникой.

Сэл увидела, как убегающая женщина наткнулась на Мунго Лэндсмана. Тот пошатнулся, а затем ударил ее по лицу. Из ее носа брызнула кровь. Тут же Джардж ударил Мунго. В мгновение ока уже полдюжины человек дрались.

Сэл с удовольствием уложила бы на пол нескольких из этих смутьянов, но удержалась от соблазна. Где шериф Дойл? Мгновение спустя после того, как этот вопрос пришел ей в голову, она увидела, как Дойл входит через дальнюю дверь. Почему он выходил? Ответ пришел секундой позже. За ним вошел Уилл Риддик с ополчением. Солдаты вместе с констеблем Дэвидсоном начали разнимать дерущихся, арестовывать людей, связывать их и укладывать на пол. Увидев это, большинство драчунов забыли о своих обидах и разбежались.

— Я прослежу, чтобы они арестовали этих головорезов из «Бойни», — сказала Сэл. Она решительно направилась к солдатам.

Уилл Риддик встал у нее на пути.

— Не лезь в это, Сэл Клитроу, — сказал он. С ехидной усмешкой он добавил — Не хочу, чтобы ты пострадала.

— Поскольку вы были снаружи, вы не можете знать, кто это начал, но я могу вам сказать, — сказала Сэл.

— Приберегите это для судей, — ответил Риддик.

— Но вы и есть судья. Разве вы не хотите знать?

— Я занят. Прочь с дороги.

Сэл начала мысленно составлять список всех арестованных. Некоторые были из толпы «Бойни», но другие были их жертвами. Среди них был и Джардж.

Риддик заставил всех встать. Их связали вместе и вывели наружу. Сэл и Мидуинтер последовали за ними. Они направились в кингсбриджскую тюрьму, что была прямо через улицу от Залов собраний. Заключенных принял Гил Гилмор, тюремщик. Когда они исчезли в темноте тюрьмы, Сэл сказала Риддику:

— Вам лучше проследить, чтобы все арестованные предстали перед судом. Убедитесь, что никого не отпустят из-за фаворитизма.

По выражению лица Риддика Сэл поняла, что он планировал именно это.

— Не беспокойтесь, — легкомысленно ответил он.

— Доказательства вашей предвзятости подорвут обвинение против них всех, не так ли? — сказал Мидуинтер.

— Оставьте закон мне, пастор. А вы сосредоточьтесь на богословии.

*

Судьи собрались в понедельник утром в приемной рядом с залом совета. Хорнбим был доволен, что второе собрание Сократовского общества превратилось в потасовку — как он и планировал, — но он не успокаивался. Воскресенье он провел, готовясь к суду, закладывая основу для обвинительного приговора и суровых наказаний.

Все присяжные были мужчинами в возрасте от двадцати одного до семидесяти лет, владевшими в Кингсбридже собственностью, приносящей годовой доход не менее сорока шиллингов. Мужчины из этой группы также имели право голоса, и это правило называлось «сорокашиллинговый ценз». Они составляли правящую элиту города и, в целом, не медлили с признанием рабочих виновными.

Обязанностью шерифа было составить список присяжных, и он должен был выбирать людей случайным образом. Однако некоторые из подходящих кандидатов были, по мнению Хорнбима, ненадежны, поэтому он переговорил с Дойлом и велел ему исключить методистов и других вольнодумцев, которые могли бы сочувствовать людям, пытающимся организовать дискуссионный кружок. Дойл согласился без возражений.

Хорнбима разочаровало лишь то, что Спейда не арестовали.

Олдермен Дринкуотер был председателем мировых судей, и он должен был вести заседание. Хорнбим опасался, что Дринкуотер будет снисходителен, но надеялся, что Уилл Риддик сможет компенсировать его мягкость.

Пока судьи ждали, когда приведут обвиняемых из тюрьмы, Хорнбим читал «Таймс», делая вид, что расслаблен.

— Роялисты снова потерпели поражение во Франции, — сказал он. — Я ничего не знаю об этом молодом генерале, Наполеоне Бонапарте. Кто-нибудь о нем слышал?

— Не я, — ответил Дринкуотер, поправляя парик перед зеркалом.

— И не я, — сказал Риддик, который не очень-то читал газеты.

— Звучит он как сущий дьявол, — продолжал Хорнбим. — Он разместил сорок пушек на улицах Парижа и смел роялистов картечью, так здесь написано. Продолжал стрелять, даже когда под ним убили лошадь.

— Не люблю я слышать, как людей расстреливают из пушек, — сказал Дринкуотер. — Мне это кажется не по-джентльменски. Бой должен быть один на один, пистолет к пистолету, шпага к шпаге.

— Может, и так, — сказал Хорнбим. — И все же, хотел бы я, чтобы генерал Бонапарт был на нашей стороне.

Клерк заглянул в комнату и сказал, что суд готов.

— Очень хорошо, велите им замолчать, — сказал Дринкуотер.

Трое судей вошли в зал суда и заняли свои места.

Зал был полон. Там были дюжина обвиняемых, многочисленные свидетели, все их семьи и друзья, а также те, кто пришел просто потому, что это было большое событие в городе. Сбоку на скамьях сидели присяжные. Все остальные стояли.

В зале не было адвокатов, кроме клерка мировых судей, Люка Маккаллоха. Адвокаты редко появлялись перед мировыми судьями, разве что в Лондоне. В большинстве случаев потерпевший выступал и в роли обвинителя. Сегодня, поскольку драка была публичным событием, обвинителем будет шериф Дойл.

Дойл зачитал имена обвиняемых в простом нападении, среди которых были Джардж Бокс, Джек Кэмп и Сьюзен Хискок. В списке не было парней из «Бойни»: Мунго Лэндсмана, Роба Эпплъярда и Нэта Хэммонда. Хорнбим велел шерифу отпустить их без предъявления обвинений. Однако они присутствовали в зале в качестве свидетелей.

— Жаль, что эту стерву Сэл Клитроу не арестовали, — пробормотал Риддик Хорнбиму.

— Один из обвиняемых, Джардж Бокс, также был среди организаторов мероприятия, так что давайте сначала заслушаем его дело, — сказал Дринкуотер.

Хорнбим понял, что не он один строил планы на этот суд. Он удивился, что Дринкуотер проявил такую предусмотрительность. Но, возможно, Дринкуотер обсуждал дело со своим более умным зятем, пастором Мидуинтером, который и подсказал, как лучше поступить. И Джардж Бокс, похоже, тоже был проинструктирован, потому что не выглядел удивленным, когда его вызвали первым.

Бокса обвиняли в нападении на Мунго Лэндсмана, и он не признал себя виновным. Лэндсман поклялся говорить правду и заявил, что Бокс сбил его с ног, а затем пнул. Бокса спросили, есть ли ему что сказать.

— Если будет угодно вашим милостям, я хотел бы рассказать, что произошло, — сказал он, и Хорнбим был уверен, что эта фраза была отрепетирована. Кроме того, Бокс был одет в приличное пальто и добротные ботинки, которые, несомненно, были взяты напрокат по случаю.

— Да, хорошо, продолжайте, — сказал Дринкуотер.

Бокс нервничал в официальной обстановке суда, но преодолел свою тревогу и начал уверенно:

— Собрание было мирным и тихим почти час, прежде чем начались беспорядки. Преподобный Смолл из Оксфорда…

— Смолл был не единственным оратором, не так ли? — прервал Хорнбим.

Это сбило Бокса с толку. Он на мгновение собрался с мыслями, а затем сказал:

— Говорил Спейд. Дэвид Шовеллер, то есть.

— На какую тему? — спросил Хорнбим.

— Гм, о книге архидьякона Пейли для трудящихся.

— Не правда ли, что он рассмешил публику?

— Он лишь зачитывал отрывки из книги.

— Смешным голосом?

— Своим обычным голосом.

— Что ж, если люди смеются, когда зачитывают книгу, возможно, это вина автора, а не чтеца, — сказал Дринкуотер. Среди зрителей прошел смешок. — Продолжайте, Бокс.

Бокс ободрился.

— Преподобный Смолл говорил о монархах в целом, ничего о самом короле Георге, когда Мунго Лэндсман встал и закричал: «Боже, храни короля». Некоторые другие тоже встали и закричали то же самое. Мы не могли понять, что их оскорбило. Казалось, они пришли на собрание с намерением устроить беспорядки. Мы задавались вопросом, не заплатил ли им кто-то за это.

Из толпы зрителей раздался крик:

— Сущая правда!

Это был женский голос, и Риддик пробормотал:

— Эта баба Клитроу.

— Мистер Смолл продолжал свою речь, — продолжал Бокс, — но они снова его прервали, крича, что он предатель, республиканец и уравнитель. Миссис Сара Клитроу сказала, что они не могут знать, кто он, если не слушают его, но они закричали, что она шлюха, а это гнусная ложь.

Хорнбим снова прервал его.

— Вы говорите о Сэл Клитроу?

Говорили, что она и была настоящим организатором общества.

— Да, — ответил Бокс.

— О женщине, которую изгнали из деревни Бэдфорд за нападение на сына сквайра? — сказал Хорнбим, глядя прямо на Сэл.

Бокс был вынужден защищаться, и после паузы он ответил:

— Риддик убил ее мужа.

— Я этого совершенно точно не делал, — произнес Уилл Риддик со своего места.

— Мы здесь не для того, чтобы разбирать это дело, — нетерпеливо сказал Дринкуотер. — Продолжайте свои показания, Бокс.

— Да, ваша милость. Я и Джек Кэмп подошли и встали рядом со смутьянами, но это не помогло. Шум был такой сильный, что оратор не мог продолжать, и пастор Мидуинтер объявил перерыв, надеясь, что Мунго и его друзья заткнутся или уйдут, чтобы мы могли спокойно подискутировать и чему-то научиться. Но многие бросились к дверям, я думаю, крики их напугали, и они просто решили пойти домой.

Хорнбим прервал его в третий раз.

— К делу, человек. Вы нападали на Мунго Лэндсмана?

Джарджа было не так-то легко сбить с его рассказа. Он сказал:

— Лидия Маллет пыталась уйти, когда наткнулась на Мунго, и он ударил ее по лицу.

— Лидия Маллет здесь? — спросил Дринкуотер.

Из толпы вышла молодая женщина. Она была хорошенькой, если не считать того, что ее нос и рот были красными и опухшими.

— Мунго Лэндсман сделал это с вами? — спросил Дринкуотер.

Она кивнула.

— Пожалуйста, скажите «да», если вы это имеете в виду, — сказал он.

— Да, — сказала она с присвистом, и все рассмеялись. — Профтите, я не могу говорить правильно, — добавила она, и смех усилился.

— Думаю, мы примем это как подтверждение, — сказал Дринкуотер. Он посмотрел на шерифа. — Если этот рассказ точен, удивительно, что Лэндсман не числится среди обвиняемых.

— Недостаток улик, ваша милость, — ответил шериф Дойл.

Дринкуотер был явно недоволен, но решил не развивать эту тему.

— Что случилось дальше, Бокс?

— Я сбил Мунго с ног.

— Почему?

— Он ударил женщину! — возмущенно ответил Джардж.

— А почему вы его пнули? — спросил Хорнбим.

— Чтобы он не вставал.

— Вам не следовало этого делать, — сказал Дринкуотер. — Это самосуд. Вам следовало доложить о Лэндсмане шерифу.

— Фил Дойл вышел на улицу за ополчением!

— Могли бы доложить позже. С вас достаточно, Бокс, думаю, мы получили всю необходимую информацию.

Хорнбим был раздосадован тем, как шел суд. Он бы не позволил Боксу рассказывать длинную историю о том, как было спровоцировано насилие. Это могло вызвать сочувствие у присяжных. И Дринкуотер был явно недоволен тем, что парней из «Бойни» отпустили.

Как обычно, суд должен был заслушать все дела, прежде чем просить присяжных вынести вердикты. Это была плохая практика. К концу дня они забывали многое из того, что слышали. С другой стороны, когда они сомневались, они обычно склонялись к обвинительным вердиктам, что Хорнбим считал хорошим делом, поскольку, по его мнению, почти каждый, кто имел проблемы с законом, заслуживал наказания.

Дела были однотипными. А ударил Б, потому что Б толкнул В. Каждый обвиняемый ссылался на провокацию. Ни одна из травм не была очень серьезной: синяки, треснувшие ребра, выбитый зуб, вывихнутое запястье. В каждом случае Дринкуотер усердно подчеркивал, что провокация не оправдывает насилие. В конце концов, присяжные признали всех виновными.

Пришло время судьям решить вопрос о наказании. Они тихо переговаривались.

— Явный случай для порки, я бы сказал, — произнес Хорнбим.

— Нет-нет, — сказал Дринкуотер. — Думаю, мы должны приговорить их всех к дню в колодках.

— С возможностью уплаты штрафа в десять шиллингов вместо этого, я предлагаю, — пробормотал Хорнбим. Он хотел иметь возможность спасти избранных.

— Нет, — твердо сказал Дринкуотер. — Все должны быть равны. Я не хочу, чтобы половина из них сидела в колодках, а другая половина гуляла по городу только потому, что кто-то заплатил за них штраф.

Именно это Хорнбим и планировал, но он знал, когда терпел поражение, поэтому просто сказал:

— Очень хорошо.

Как всегда, у него был запасной план.

*

Хорнбим презирал рабочих, особенно в толпе, а худшей толпой из всех была лондонская чернь. И все же даже он был шокирован новостью в утренней газете. Когда король ехал в парламент, его карета была атакована хулиганами, скандировавшими: «Хлеба и мира!». Камни разбили окно кареты.

Они забросали камнями короля! Хорнбим никогда не слышал о подобном оскорблении монарха. Это была государственная измена. И все же, даже кипя от негодования, он понял, что эта новость может помочь ему сегодня на встрече с лордом-наместником, графом Ширингом. Он аккуратно сложил газету и сунул ее под пальто. Затем вышел.

Он гордился каретой, стоявшей у парадной двери. Ее изготовил для него королевский каретный мастер Джон Хэтчетт с лондонской улицы Лонг-Акр. Мальчишкой он видел подобные экипажи и мечтал о таком же. Это была модель под названием «берлин», быстрая, но устойчивая, с меньшей вероятностью опрокидывания на скорости. Кузов был синим с позолоченными полосами, а лак сиял на солнце.

Риддик уже сидел внутри. Они вместе ехали в Эрлкасл. Лорду-наместнику наверняка будет трудно проигнорировать жалобу двух мировых судей.

Они проехали через рыночную площадь, уже оживленную, несмотря на ранний час. Хорнбим остановил карету, чтобы они могли посмотреть на наказанных.

Приспособление, называемое колодками, зажимало ноги, заставляя преступника весь день сидеть на земле в неудобной позе. Это было скорее унизительно, чем больно. Этим утром все двенадцать человек, признанные виновными судьями, были выставлены на всеобщее обозрение под дождем.

Часто над преступниками издевались и оскорбляли их, беспомощных и неспособных сопротивляться. В них могли бросать нечистоты из навозных куч. Настоящее насилие было запрещено, но грань была тонка. Однако сегодня люди на площади не проявляли враждебности. Это был знак того, что они сочувствовали.

Хорнбиму было все равно. Он не стремился к популярности. В этом не было денег.

Он посмотрел на Джарджа Бокса, зачинщика, и его сестру, Джоан, сидевших бок о бок. Они, казалось, не сильно страдали. Джоан болтала с женщиной с корзиной для покупок. Джардж пил пиво из кружки, которую, по-видимому, принес ему какой-то доброжелатель.

Затем Хорнбим заметил Сэл Клитроу, организатора, которой даже не предъявили обвинений. Она стояла рядом с Боксом, держа на плече тяжелую деревянную лопату. Она была там, чтобы в случае необходимости защитить Бокса. Хорнбим сомневался, что кто-то осмелится ей бросить вызов.

Все это было очень неудовлетворительно.

— Настоящие виновники — организаторы, а их там нет, — прокомментировал Риддик.

Хорнбим согласно кивнул.

— Когда мы вернемся сегодня днем из Эрлкасла, у нас должен быть более жесткий контроль над судами в городе.

Он велел кучеру ехать дальше.

Путь был долгим. Риддик предложил сыграть несколько партий в фаро, но Хорнбим отказался. Он не любил игр, особенно тех, в которых можно было проиграть деньги.

Риддик спросил его, насколько хорошо он знает графа.

— Почти совсем не знаю, — ответил он. Он припомнил более старую версию виконта Нортвуда, с тем же большим носом и острыми глазами, но с лысой головой вместо каштановых кудрей. — Я встречался с ним на церемониях и он собеседовал меня, прежде чем сделать мировым судьей. Вот, пожалуй, и все.

— У меня то же самое.

— Он, конечно, не разбирается в делах, но мало кто из этих аристократов разбирается. Они думают, что богатство происходит от земли. Они все еще живут как в Средних веках.

Риддик кивнул.

— У сына есть мягкотелость. Он склонен рассуждать о том, что Англия — свободная страна. Не знаю, таков ли старик.

— Сейчас узнаем.

На кону стояло многое. Если встреча пройдет хорошо, Хорнбим вернется в Кингсбридж значительно более могущественным.

Несколько часов спустя они увидели Эрлкасл. Это уже не был замок, хотя и сохранился короткий участок оборонительной стены с зубцами и бойницами. Современная часть жилища была из красного кирпича с длинными свинцовыми окнами и множеством высоких труб, выпускавших дым в дождевые облака. Грачи на высоких вязах презрительно каркали, когда Хорнбим и Риддик сошли с кареты и поспешили внутрь.

— Надеюсь, граф предложит нам ужин, — сказал Риддик, пока они снимали пальто в холле. — Я умираю с голоду.

— Не рассчитывай, — ответил Хорнбим.

Граф принял их в своей библиотеке, а не в гостиной — знак того, что они были ниже его по социальному положению и, следовательно, он считал эту встречу деловой. На нем было сливового цвета пальто и серебристо-серый парик.

Хорнбим удивился, увидев там виконта Нортвуда, не в форме, а в одежде для верховой езды. Должно быть, именно здесь он и был в вечер собрания Сократовского общества. Его присутствие было неприятным сюрпризом. Вряд ли он одобрит план, который собирался предложить Хорнбим.

В огромном камине ярко пылал огонь. Хорнбим был этому рад, потому что в карете было холодно.

Лакей предложил им херес и печенье. Хорнбим отказался, чувствуя, что ему нужно сохранять трезвый рассудок.

Он рассказал историю о собрании Сократовского общества: революционный оратор, протест верных королю граждан, запугивание со стороны республиканских громил и бунт.

Граф слушал внимательно, но на лице Нортвуда был скепсис, и он сказал:

— Кто-нибудь был убит?

— Нет. Но несколько человек получили ранения.

— Серьезные?

Хорнбим собирался солгать и сказать «да», но ему пришло в голову, что Нортвуд мог получить отчет от своего адъютанта, лейтенанта Дональдсона. Пришлось признать правду.

— Не очень, — сказал он.

— Значит, скорее потасовка, чем бунт, — сказал Нортвуд, вторя тому, что сказал Дринкуотер в суде.

Да, виконта определенно кто-то проинформировал.

— Двенадцать человек предстали перед судом, — сказал Хорнбим. — Председательствовал олдермен Дринкуотер, и вот тут-то все и пошло наперекосяк. Сначала он переквалифицировал обвинения с бунта на нападение. Присяжные были разумны и признали всех двенадцать виновными. Но Дринкуотер настоял на мягких приговорах. Всех приговорили к дню в колодках. Они там и сейчас, болтают с прохожими, а им носят кружки с пивом.

— Это превращает правосудие в посмешище, — добавил Риддик.

— Вы считаете это серьезным, — сказал граф.

— Да, — ответил Хорнбим.

— И что, по-вашему, следует сделать?

Хорнбим сделал вдох. Это был решающий момент.

— Олдермену Дринкуотеру уже семьдесят, — сказал он. — Возраст, конечно, это еще не все, — поспешно добавил он, вспомнив, что графу было под шестьдесят. — Однако Дринкуотер вступил в ту благодушную пору зрелости, когда некоторые мужчины становятся всепрощающими. Отношение, подходящее, возможно, для дедушки, но не для председателя мировых судей.

— Вы просите меня уволить Дринкуотера?

— С поста мирового судьи, да. Олдерменом он, конечно, останется.

— Полагаю, вы хотите стать председателем вместо Дринкуотера, Хорнбим, не так ли? — вставил Нортвуд.

— Я бы смиренно принял этот пост, если бы мне его предложили.

— Олдермен Хорнбим — очевидный выбор, милорд, — сказал Риддик. — Он ведущий суконщик в городе и рано или поздно наверняка станет мэром.

«Вот и все, — подумал Хорнбим, — Мы выложили свои карты на стол. Теперь посмотрим, как их примут».

Граф выглядел сомневающимся.

— Не уверен, что рассказанное вами оправдывает увольнение. Это довольно решительный шаг.

Хорнбим этого и боялся.

— Давайте не будем делать из мухи слона, — сказал Нортвуд. — Англичанин имеет право на свое мнение, а Кингсбриджское Сократовское общество — это всего лишь дискуссионный кружок. Несколько разбитых носов это еще не революция. Я не верю, что общество представляет хоть малейшую угрозу Его Величеству королю Георгу или британской конституции.

«Приятные мечты», — подумал Хорнбим, но не осмелился сказать это вслух.

Наступила тишина. Граф казался непреклонным, а его сын — довольным тем, как складывался разговор. Риддик выглядел растерянным. Он не был гением и не имел понятия, что делать дальше.

Но у Хорнбима был козырь в рукаве, а точнее, в кармане.

— Интересно, милорд, видели ли вы сегодня газету?

Он достал «Таймс».

— Сообщается, что короля забросала камнями лондонская чернь.

— Боже милостивый! — воскликнул граф.

— Я этого не знал, — сказал Риддик.

— Это правда? — спросил Нортвуд.

— Согласно этому сообщению, они скандировали «Хлеба и мира».

Хорнбим развернул газету и протянул ее графу.

— Они разбили окна его кареты! — сказал граф, пробежав глазами несколько строк.

— Возможно, я преувеличиваю, — неискренне сказал Хорнбим. — Но я действительно считаю, что нам, облеченным властью в этой стране, нужно действовать решительнее против агитаторов и революционеров.

— Я начинаю думать, что вы правы, — сказал граф.

Нортвуд молчал.

— Эти люди настоящие исчадия ада, — сказал Риддик.

— Так ведь и начинаются революции, не правда ли? — произнес Хорнбим. — Подрывные идеи ведут к насилию, а насилие нарастает.

— Возможно, вы правы, — сказал граф.

«Он смягчается, — подумал Хорнбим, — но сын — это препятствие».

В комнату вошла молодая женщина, дорого одетая для верховой езды, в прелестной маленькой шляпке. Она сделала реверанс графу и сказала:

— Прошу прощения, что прерываю вас, дядя, но компания для верховой прогулки ждет моего кузена Генри.

Нортвуд встал.

— Прошу прощения, мисс Миранда. Важный разговор… — Он явно не хотел уходить.

Но граф сказал:

— Ты свободен, Генри. Спасибо за помощь.

Хорнбим понял, что это была кузина Генри, Миранда Литтлхэмптон. Говорили, что они неофициально помолвлены. Хорнбим не был экспертом в амурных делах, но ему показалось, что Миранда проявляет больше рвения, чем Генри.

Однако Генри ушел, и это было для Хорнбима большой удачей.

— Хорошенькая девушка, — с восхищением произнес Риддик.

«Заткнись, дурак, — подумал Хорнбим. — Графу не нужно твое одобрение его будущей невестки». Он поспешно сказал:

— Благодарю вашу милость за то, что приняли меня и сквайра Риддика сегодня. Мы оба ценим эту привилегию и знаем, что этот разговор имел высочайшую важность для вашего графства и особенно для города Кингсбриджа.

Это была чистая лесть, но она отвлекла внимание графа от грубого замечания Риддика о Миранде.

— Да, — сказал граф. — Благодарю вас, что донесли это до моего сведения. Думаю, я должен поступить, как вы предлагаете, и сказать Дринкуотеру, что ему пора на покой.

«Это успех», — с глубоким удовлетворением подумал Хорнбим, сохраняя на лице деревянное, непроницаемое выражение.

— Я напишу Дринкуотеру, — продолжал граф.

— Если вы хотите, чтобы я доставил письмо… — с жаром сказал Хорнбим.

— Думаю, не стоит, — сурово ответил граф. — Дринкуотер может счесть это за неучтивость. Я передам письмо Нортвуду.

Хорнбим понял, что слишком поспешил торжествовать.

— Да, милорд, конечно, глупо с моей стороны.

— Полагаю, вы стремитесь поскорее вернуться в дорогу. До Кингсбриджа путь неблизкий.

Тон графа не располагал к дискуссии. И он не собирался просить своих гостей остаться на ужин. Хорнбим встал.

— С вашего позволения, милорд, мы откланяемся.

Граф потянулся к шнуру звонка, и через минуту появился лакей. Хорнбим и Риддик поклонились и вышли в холл. Граф за ними не последовал.

Они надели пальто и вышли на улицу. Карета Хорнбима ждала, поблескивая от дождя. Они сели внутрь, и лошади тронулись.

— Должен признать, Хорнбим, — сказал Риддик, — ты хитрая сволочь.

— Да, — ответил Хорнбим, — я знаю.