В детстве, когда он рос в Лондоне, Хорнбим до смерти боялся судей и наказаний, которые они могли назначить. Теперь он сам был одним из них, и ему нечего было бояться. И все же где-то в глубине его сознания оставалась слабая дрожь, призрак воспоминания, от которого ему на мгновение становилось холодно, когда на Михайлов день клерк объявлял открытие выездной сессии суда и начинались процессы. Ему приходилось дотрагиваться до своего парика, чтобы напомнить себе, что теперь он один из господ.

Зал совета в Ратуше также использовался как зал суда для выездных сессий и ассизов. Хорнбиму нравилось величие старого зала. Лакированные панели и древние балки подтверждали его высокий статус. Но когда он был полон кингсбриджских правонарушителей и их плачущих семей, ему хотелось лучшей вентиляции. Он ненавидел запах бедняков.

С помощью клерка, имевшего юридическое образование, судьи рассматривали дела о кражах, нападениях и изнасилованиях перед присяжными из числа кингсбриджских собственников. Они судили все преступления, кроме тех, что карались смертной казнью, поскольку для них приходилось созывать большое жюри, чтобы решить, передавать ли дело в ассизы, суд высшей инстанции.

Сегодня они разбирали множество краж. Был сентябрь, и урожай не удался — второй год подряд. Четырехфунтовая буханка хлеба теперь стоила шиллинг, почти вдвое дороже обычной цены. Люди воровали еду или то, что можно было быстро продать за наличные, чтобы купить еду. Многие были в отчаянии. Но, по мнению Хорнбима, это не было оправданием, и он настаивал на суровых приговорах. Воров нужно было наказывать, иначе вся система рухнет, и все окажутся в канаве.

В конце дня судьи собрались в комнате поменьше на мадеру и фунтовый кекс. Самые важные решения в жизни города часто принимались в такие неформальные моменты. Хорнбим воспользовался возможностью поднять тему Сократовского общества Спейда в разговоре с олдерменом Дринкуотером, председателем мировых судей.

— Я считаю это опасным, — сказал Хорнбим. — Он будет приглашать лекторов, которые будут сеять смуту, говоря рабочим, что им недоплачивают и их эксплуатируют, и что они должны восстать и свергнуть своих правителей, как это сделали французы.

— Согласен, — сказал Уилл Риддик, который стал сквайром Бэдфорда и мировым судьей после смерти отца. — Эта буйная баба Сэл Клитроу одна из таких смутьянов. Ее изгнали из Бэдфорда за попытку напасть на меня.

Хорнбим слышал другую версию этой истории, в которой Сэл на самом деле сбила Риддика с ног, но было понятно, что Риддик опустил эту унизительную деталь.

Хорнбим надеялся, что другие судьи оценят опасность, но он был разочарован. Олдермен Дринкуотер засунул палец под парик, чтобы почесать лысину, и мягко сказал:

— Я был на том собрании. Речь шла о Солнечной системе. В этом нет ничего дурного.

Хорнбим вздохнул. Дринкуотер не знал ничего, кроме комфортной жизни. Он унаследовал дело своего отца, продал его Хорнбиму, купил дюжину больших домов, сдал их в аренду и с тех пор жил в праздности. Он не знал, что процветание может быть хрупким. Он не извлек никаких уроков из Французской революции. Его возражения не были удивительны, но все же Хорнбиму пришлось подавить приступ паники, который поднимался в нем, когда либерально настроенные люди закрывали глаза на угрозу восстания черни. Он сделал успокаивающий глоток сладкого вина, стараясь казаться расслабленным.

— Очень хитро с их стороны, — сказал он. — Но мне доподлинно известно, что на их втором собрании будут ратовать за реформу парламента.

Дринкуотер покачал головой.

— Вы ошибаетесь, Хорнбим, если позволите так сказать. Как я понял от моего зятя, каноника Мидуинтера, они изучают книгу архидьякона Пейли, в которой доказывается, что трудящиеся должны быть довольны и не волноваться по поводу реформ или революции.

Риддик ткнул пальцем в Дринкуотера.

— Ваш зять скоро перестанет быть каноником. Он порвал с Англиканской церковью и собирается стать методистским священником. Они уже собирают деньги, чтобы платить ему жалованье.

— Но Пейли по-прежнему архидьякон, — возразил Дринкуотер. — И его книга предназначена для изучения трудящимися. Я, право, не вижу, как тут можно возражать.

Оглядев небольшую группу, Хорнбим понял, что не смог их убедить, и быстро сменил тему.

— Очень хорошо, — сказал он с неохотой. Все равно у него был запасной план.

Судьи разошлись, и Хорнбим пошел прочь от Ратуши вместе с Риддиком. Лил сильный дождь, как и все лето, и они подняли воротники пальто и надвинули шляпы. Второй год плохой погоды взвинтил цены на зерно. Поэтому Хорнбим купил сто бушелей и спрятал их на складе. Он рассчитывал удвоить свои деньги при продаже.

Пока они шли, Риддик заговорил нерешительно, что было для него необычно.

— Должен сказать… я восхищаюсь вашей дочерью, Деборой… очень, — сказал он. — Она… весьма прелестна, а также, гм, очень, гм, умна.

Он был прав наполовину. Дебора была умна и выглядела достаточно мило, со стройной фигурой, какая бывает у девятнадцатилетних девушек, но по-настоящему прелестной она не была. Однако Риддик в нее влюбился или, по крайней мере, решил, что из нее выйдет хорошая жена. Хорнбим был доволен: его план продвигался. Но он постарался не выдать своего удовлетворения.

— Благодарю вас, — нейтрально ответил он.

— Я счел, что должен вам это сказать.

— Я ценю это.

— Вы знаете мое положение и мои средства, — сказал Риддик. Он гордился тем, что был сквайром Бэдфорда, хотя как правитель всего лишь тысячи или около того деревенских жителей он принадлежал лишь к мелкому дворянству. — Полагаю, мне не нужно доказывать вам, что я могу позволить себе поддерживать для неё тот образ жизни, к которому она привыкла.

— Разумеется, нет.

Хорнбима больше интересовало положение Риддика в ополчении Ширинга. Хорнбим платил ему жирные взятки и получал за свои деньги сполна. Другие поставщики выстраивались в очередь, чтобы давать Риддику на лапу и продавать военным по завышенным ценам. В выигрыше были все.

— Я не знаю, отвечает ли Дебора на мои чувства взаимностью, — сказал Риддик, — но я хотел бы попытаться выяснить, с вашего позволения.

Хорнбим приглушил свой энтузиазм, не желая поощрять Риддика просить о щедром брачном договоре.

— Вы имеете мое позволение и мои наилучшие пожелания.

— Благодарю вас.

Дебора была достаточно благоразумна, чтобы понимать, что ей следует заключить выгодный для дела брак, и Риддик, казалось, ей нравился. Но у него была репутация человека, жестоко обращающегося со своими крестьянами, и это могло ее оттолкнуть. В таком случае у Хорнбима возникла бы проблема.

Они дошли до дома Хорнбимов.

— Зайдите на минутку, — сказал он Риддику. — Есть еще кое-что, что я хочу с вами обсудить.

Они сняли мокрые пальто и повесили их, вода стекала на плиточный пол. Хорнбим увидел своего сына Говарда, пересекавшего холл, и сказал:

— Позови кого-нибудь вытереть здесь, Говард.

— Конечно, — послушно ответил Говард и направился вниз по лестнице в подвал.

Это напомнило Хорнбиму, что ему также нужно решить проблему с невестой для сына. Говард даже не попытается выбрать себе жену сам. Он будет доволен той, кого выберет его отец. Но какая женщина захочет выйти замуж за Говарда? Та, что хочет достатка и изобилия, но не может добиться такой жизни своей внешностью. Или, говоря прямо, девушка амбициозная, но некрасивая. Хорнбиму придется смотреть в оба.

Он провел Риддика в свой кабинет, где горел камин. Он заметил, что гость с жадностью смотрит на графин с хересом на буфете, но они только что пили мадеру в Ратуше, и Хорнбим считал, что мужчине необязательно пить вино каждый раз, когда он садится.

— Мне жаль, что вы не добились своего с другими судьями, — сказал Риддик. — Я сделал все, что мог, но они не последовали моему примеру.

— Не волнуйтесь. Не одна дорога ведет в Лондон, как говорится.

— У вас есть запасной план. — Риддик улыбнулся и понимающе кивнул. — Мог бы догадаться.

— Я не все рассказал Дринкуотеру.

— Вы приберегли козырь в рукаве.

— Именно. Джеремайя Хискок печатает экземпляры брошюры Лондонского корреспондентского общества под названием «Ответ архидьякону Пейли». Я так понимаю, она опровергает все, что говорит Пейли. Они планируют распространить экземпляры на собрании.

— Кто вам это сказал?

Это был Нэш, молочник, но Хорнбим не сказал об этом. Он коснулся кончика носа, что было общепринятым жестом, означавшим секретность.

— Я оставлю это при себе, если вы не возражаете.

— Как пожелаете. Как мы можем использовать эту информацию?

— Я думаю, все просто. Подозреваю, что брошюра подстрекательская до степени преступности. Если так, Хискоку будет предъявлено обвинение.

Риддик кивнул.

— Как нам поступить?

— Мы отправимся в дом Хискока с шерифом, обыщем его, и, если он виновен, воспользуемся нашим правом, как судей, вынести упрощенное решение.

Риддик улыбнулся.

— Хорошо.

— Пойдите сейчас же к Филу Дойлу. Скажите ему, чтобы он встретил нас здесь завтра на рассвете. Пусть лучше возьмет с собой констебля.

— Очень хорошо. — Риддик встал.

— Не говорите шерифу Дойлу, в чем дело. Ведь мы не хотим, чтобы новость просочилась и дала Хискоку шанс сжечь улики до нашего прихода. И в любом случае Дойлу не нужна причина, достаточно того, что двое судей скажут ему, что обыск необходим.

— Это уж точно.

— Увидимся на рассвете.

— Можете рассчитывать на меня. — Риддик ушел.

Хорнбим сидел, глядя в огонь. Люди вроде Спейда и каноника Мидуинтера считали себя умными, но им было не тягаться с Хорнбимом. Он положит конец их подрывной деятельности.

Ему пришло в голову, что он рискует. Информация Альфа Нэша могла быть неверной. Или же Хискок мог напечатать брошюры и спрятать их, или отдать кому-то на хранение. Это были неприятные возможности. Если Хорнбим на рассвете ворвется в дом Хискока с шерифом и констеблем и не найдет ничего компрометирующего, он будет выглядеть глупо. Унижение — вот единственное, чего он не мог вынести. Он был важным человеком и заслуживал почтения. К сожалению, иногда риски были необходимы. За свои сорок с лишним лет он несколько раз шел на опасные авантюры, размышлял он, но всегда выходил сухим из воды и обычно богаче, чем прежде.

Его жена, Линни, открыла дверь и заглянула. Он женился на ней двадцать два года назад, и она больше не подходила ему в качестве супруги. Если бы он мог вернуть время вспять, он бы сделал лучший выбор. Она не была красива и речь у нее была как у простолюдинки из Лондона, коей она, по сути, и была. Она упрямо держалась за привычки вроде той, чтобы класть на стол большую буханку хлеба и отрезать ломти по мере надобности большим ножом. Но избавиться от нее было бы слишком хлопотно. Развод был делом сложным, требовал частного Акта парламента и плохо сказывался на репутации мужчины. В любом случае, она эффективно вела домашнее хозяйство, и в тех редких случаях, когда ему хотелось секса, она всегда была готова. И слуги ее любили, что смазывало колеса домашнего быта.

Слуги не любили Хорнбима. Они его боялись, что его вполне устраивало.

— Ужин готов, если вы готовы, — сказала она.

— Я сейчас приду, — ответил он.

*

Симпсон, угрюмый лакей, разбудил его рано, сказав:

— Мокрое утро, сэр. Мне жаль.

«А мне не жаль», — сказал себе Хорнбим, думая о зерне, заготовленном на его складе, которое росло в цене все больше с каждым дождливым днем.

— Мистер Риддик здесь, с шерифом и констеблем Дэвидсоном, — сказал Симпсон, словно объявляя о трагической смерти. Его тон никогда не менялся. Он звучал разочарованно, даже когда говорил, что ужин подан.

Хорнбим выпил чай, который принес Симпсон, и быстро оделся. Риддик ждал в холле. Он тихо разговаривал с шерифом Дойлом, маленьким напыщенным человечком в дешевом парике. Дойл нес тяжелую палку с большим набалдашником из полированного гранита вместо рукояти — предмет, который мог сойти за трость, а также служить грозным оружием.

У двери стоял констебль, Рег Дэвидсон, плечистый мужчина, носивший на лице шрамы нескольких драк: сломанный нос, один полузакрытый глаз и след от ножевого ранения. Хорнбим подумал, что если бы Дэвидсон не был констеблем, он, вероятно, зарабатывал бы на жизнь как разбойник, нападая и грабя неосторожных людей при деньгах после наступления темноты.

С пальто всех троих мужчин капала дождевая вода.

Хорнбим ввел их в курс дела.

— Мы идем в дом Джеремайи Хискока на Мейн-стрит.

— В типографию, — уточнил Дойл.

— Именно. Я полагаю, Хискок виновен в печати брошюры, которая является подстрекательской и тянет на измену. Если я прав, его повесят. Мы собираемся его арестовать и конфисковать печатные материалы. Я ожидаю, что он будет громко протестовать, ссылаясь на свободу слова, но реального сопротивления не окажет.

— Его работники еще не на месте, — сказал Дэвидсон. — Драться с нами будет некому.

В его голосе прозвучало разочарование.

Хорнбим повел их из дома. Четверо мужчин быстро шли по Хай-стрит и вниз по склону Мейн-стрит. С горгулий собора обильно хлестала дождевая вода. Типография находилась в нижнем конце улицы, в пределах видимости реки, которая поднялась и неслась бурным потоком.

Как и все кингсбриджские торговцы, кроме, пожалуй, самых зажиточных, Хискок жил при своей мастерской. Подвала не было, а фасад дома не перестраивали, так что Хорнбим предположил, что типография должна быть сзади.

— Стучи в дверь, Дойл, — сказал Хорнбим.

Шериф четырежды ударил набалдашником своей палки. Семья внутри поймет, что это не вежливый визит дружелюбного соседа.

Дверь открыл сам Хискок, высокий, худой мужчина лет тридцати, наспех накинувший пальто поверх ночной рубашки. Он сразу понял, что у него неприятности, и внезапный страх в его глазах доставил Хорнбиму дрожь удовольствия.

Дойл заговорил с огромной самонадеянностью.

— Судьям донесли, что эти помещения используются для печати подстрекательских материалов.

Хискок нашел в себе толику мужества.

— Это свободная страна, — сказал он. — Англичане имеют право на свое мнение. Мы не русские крепостные.

— Ваша свобода не включает в себя право подрывать правительство. Это знает любой дурак, —сказал Хорнбим. Он сделал жест, подталкивая Дойла вперед.

— Прочь с дороги, — сказал Дойл Хискоку и ввалился в дом.

Хискок отступил, чтобы пропустить их, и Хорнбим последовал за Дойлом, а двое других — за ним.

Сделав властный жест, Дойл оказался в нерешительности, не зная, куда идти. Поколебавшись мгновение, он сказал:

— Гм, Хискок, вам приказано сопроводить судей в вашу типографию.

Хискок повел их через дом. На кухне на них уставились его испуганная жена, растерянная служанка и маленькая девочка, сосавшая палец. Проходя через комнату, Хискок взял масляную лампу. Задняя дверь дома вела прямо в мастерскую, пахнущую промасленным металлом, новой бумагой и чернилами.

Хорнбим огляделся, на мгновение ощутив неуверенность, разглядывая незнакомое оборудование, но быстро сообразил, что к чему. Он опознал наборные кассы с металлическими литерами, аккуратно рассортированными по колонкам; верстатку, в которой литеры выстраивались в слова и предложения; и тяжелое устройство с длинной ручкой, которое должно было быть прессом. Повсюду были сложены пачки и коробки с бумагой, некоторые чистые, некоторые уже с печатью.

Он посмотрел на литеры в верстатке: это, должно быть, текущая работа Хискока. «Возможно, это и есть та самая компрометирующая брошюра», — подумал он, и его сердце забилось чуть быстрее. Но он не мог прочесть слова.

— Больше света! — сказал он, и Хискок послушно зажег несколько ламп. Хорнбим все еще не мог прочесть, что было в верстатке: слова, казалось, были написаны задом наперед. — Это шифр? — обвиняюще спросил он.

Хискок посмотрел на него с презрением.

— То, что вы видите, — это зеркальное отражение того, что появится на листе бумаги, — сказал он, а затем, с ноткой презрения, добавил: — Это знает любой дурак.

Как только ему на это указали, Хорнбим понял, что очевидно, что металлические литеры должны быть отражением печатного изображения справа налево, и почувствовал себя глупо.

— Конечно, — резко сказал он, задетый словами Хискока.

Присмотревшись к набору в этом свете, он увидел, что это был календарь на грядущий 1796 год.

— Календари — моя специализация, — сказал Хискок. — В этом указаны все церковные праздники года. Он популярен у духовенства.

Хорнбим нетерпеливо отвернулся от верстатки.

— Это не то, что мы ищем. Открывайте все эти коробки и развязывайте пачки. Где-то здесь революционная пропаганда.

— Когда вы поймете, что здесь нет таких материалов, вы поможете мне снова упаковать коробки и связать пачки? — спросил Хискок.

Такой глупый вопрос не заслуживал ответа, и поэтому Хорнбим его проигнорировал.

Дойл и Дэвидсон начали обыск, а Хорнбим и Риддик наблюдали. Вошла жена Хискока, стройная женщина с точеными чертами лица. Она приняла вызывающий вид, который был не совсем убедителен.

— Что происходит?

— Не волнуйся, дорогая, — сказал Хискок. — Шериф ищет то, чего здесь нет.

Хорнбима немного обеспокоило, насколько уверенно он это сказал.

Миссис Хискок посмотрела на шерифа Дойла.

— Вы устраиваете ужасный беспорядок.

Дойл открыл рот, чтобы что-то сказать, но, видимо, не смог придумать, что, и просто снова его закрыл.

— Возвращайся на кухню, — сказал Хискок жене. — Покорми Эмми завтраком.

Миссис Хискок помедлила, явно недовольная тем, что ее выпроваживают, но через мгновение исчезла.

Хорнбим огляделся. Женщина была права, в мастерской начинался беспорядок, но, что важнее, они не нашли ничего подрывного.

— В основном календари, — сказал Дойл. — Коробка с листовками для театра, все о предстоящих спектаклях, и рекламный проспект нового магазина, торгующего изящной посудой.

— Теперь вы удовлетворены, Хорнбим? — спросил Хискок.

— Олдермен Хорнбим, для вас.

Он боялся, что это будет унизительно. Упрямо он сказал:

— Оно где-то здесь. Обыщите жилые помещения.

Они прошли по первому этажу, ничего не найдя. Дом был обставлен удобно, хоть и дешево. Хискок и его жена внимательно наблюдали за обыском. Наверху были три спальни, плюс чердачная комната, вероятно, для служанки. Сначала они вошли в то, что было очевидно супружеской спальней, где большая двуспальная кровать все еще была не заправлена, завалена пестрыми одеялами и скомканными подушками. Когда Дойл обыскивал комод миссис Хискок, она саркастически спросила:

— Нашли что-нибудь интересное для вас среди моего белья, шериф?

— Не беспокойся, дорогая, — сказал Хискок. — Их послали по ложному следу.

Но в его голосе прозвучала дрожь страха, и Хорнбим подумал, что обыскивающие, возможно, близки к открытию.

Они ничего не нашли ни в шкафу, ни в сундуке для одеял. У кровати лежала большая Библия в коричневом кожаном переплете, не старая, но сильно зачитанная. Хорнбим поднял ее и открыл. Это был стандартный перевод короля Иакова. Он пролистал страницы, и из книги что-то выпало. Он наклонился к полу и поднял это.

Это была шестнадцатистраничная брошюра, и заголовок на обложке гласил: «Ответ архидьякону Пейли».

— Ну-ну, — с удовлетворенным вздохом произнес Хорнбим.

— В этом нет ничего подрывного, — сказал Хискок, но он побледнел. С отчаянием в голосе он добавил: — Это пособие для изучения Библии.

Хорнбим открыл брошюру наугад.

— Страница три, — сказал он. — «Преимущества Французской революции». — Он поднял глаза, его губы скривились в усмешке. — Скажите мне, пожалуйста, где в Библии мы находим упоминание о Французской революции?

— В Книге Притчей, глава двадцать восьмая, — без колебаний ответил Хискок и процитировал: — «Как рыкающий лев и голодный медведь, так и нечестивый властелин над бедным народом».

Хорнбим не обратил внимания, но продолжал изучать брошюру.

— Страница пять, — сказал он. — «Некоторые преимущества республиканской формы правления».

— Автор имеет право на свое мнение, — сказал Хискок. — Я не обязательно согласен со всем, что он говорит.

— Последняя страница: «Франция — не наш враг». — Хорнбим поднял глаза. — Если это не подрыв наших вооруженных сил, то я не знаю, что это. — Он повернулся к Риддику. — Я думаю, он был застигнут с подстрекательскими и предательскими материалами. Что вы думаете?

— Я согласен.

Хорнбим снова повернулся к Хискоку.

— Двое судей признали вас виновным. Измена — преступление, караемое повешением.

Хискок задрожал.

— Мы выйдем, чтобы обдумать наказание. — Хорнбим открыл дверь и придержал ее для Риддика. Они вышли на площадку, и Хорнбим закрыл дверь, оставив шерифа и констебля с Хискоками.

— Мы не можем повесить его сами, — сказал Риддик, — и я не уверен, что суд присяжных признает его виновным.

— Согласен, — сказал Хорнбим. — К сожалению, нет доказательств, что он печатал или иным образом распространял этот яд. Возможно, брошюры уже отпечатаны и спрятаны где-то в тайнике, но это не более чем догадка.

— Значит, порка?

— Это лучшее, что мы можем сделать.

— Дюжина ударов, пожалуй.

— Больше, — сказал Хорнбим, вспоминая, с каким презрением Хискок произнес: «Это знает любой дурак».

— Как вам будет угодно.

Они вернулись в комнату.

— Ваше наказание будет легким, учитывая ваше преступление, — сказал он Хискоку. — Вас выпорют на городской площади.

Миссис Хискок закричала:

— Нет!

— Вы получите пятьдесят ударов плетью, — с удовлетворением произнес Хорнбим.

Хискок пошатнулся и едва не упал.

Миссис Хискок истерически зарыдала.

— Шериф, — сказал Хорнбим, — отведите его в кингсбриджскую тюрьму.

*

Спейд был за своим станком, когда в его мастерскую ворвалась Сьюзен Хискок — без шляпы, ее темные волосы промокли от дождя, большие глаза покраснели от слез.

— Они его забрали! — сказала она.

— Кто?

— Олдермен Хорнбим, сквайр Риддик и шериф Дойл.

— Кого они забрали?

— Моего Джерри… и его собираются выпороть!

— Успокойтесь. Пойдемте ко мне в комнату. — Он провел ее через дверной проем. — Садитесь. Я заварю вам чаю. Сделайте глубокий вдох и расскажите мне все.

Она рассказала ему все, пока он ставил чайник на огонь и готовил чайные листья, заварник, молоко и сахар. Он сделал ей чай очень сладким, чтобы придать ей сил. То, что она рассказала, его встревожило. Хорнбим действовал против Сократовского общества, несмотря на все предосторожности Спейда.

Когда она закончила, он сказал:

— Пятьдесят ударов! Это возмутительно. Это же не флот.

Пятьдесят ударов были не наказанием, а пыткой. Хорнбим хотел запугать людей. Он был фанатично настроен помешать рабочим Кингсбриджа заниматься самообразованием.

— Что мне делать?

— Вы должны навестить Джерри в тюрьме.

— Мне позволят?

— Я поговорю с тюремщиком, Джорджем Гилмором, его зовут Гил. Он вас впустит. Просто дайте ему шиллинг.

— О, слава богу, я хотя бы смогу увидеть Джерри.

— Отнесите ему горячей еды и кувшин пива. Это поможет поддержать его дух.

— Хорошо.

Сьюзен выглядела немного бодрее. Возможность что-то сделать для Джеремайи придала ей сил.

Теперь ему предстояло усугубить ее горе.

— Ему также понадобятся старые штаны и широкий кожаный ремень.

Она нахмурилась.

— Зачем?

Это нужно было сказать.

— Штаны будут изорваны в клочья плетью. Ремень нужен, чтобы защитить почки. — Некоторые мужчины после этого неделями мочились кровью. Некоторые так и не восстанавливались.

— О, Боже, — снова заплакала Сьюзен, теперь уже тише, от горя, а не от паники.

Спейд задал вопрос, который тяжким грузом лежал у него на душе.

— Они сказали, кто донес на вашего мужа?

— Нет.

— Хоть какой-то намек?

— Нет.

Спейд кивнул. Это должен был быть кто-то из комитета. Было два-три варианта, но наиболее вероятным ему казался Альф Нэш. Было что-то скользкое в этом молочнике.

«Я выясню», — мрачно подумал он.

Сьюзен едва ли заботило, кто был предателем. Она думала о своем муже.

— Я отнесу ему рагу из бекона с бобами, — сказала она. — Его мать готовила ему такое. — Она встала. — Спасибо вам, Спейд.

— Передайте ему мой лучший… — Спейд не знал, как закончить фразу. Привет? Пожелания? Благословения? — Мою лучшую любовь, — сказал он.

— Передам.

Она ушла, все еще убитая горем, но теперь более спокойная и решительная. Спейд вернулся к своему станку и обдумывал новости, работая на машине. Если Сократовскому обществу в будущем понадобятся печатные работы, ему придется использовать другую типографию, недосягаемую для кингсбриджских судей, вероятно, в Комбе.

Он не успел много сделать, как его снова прервали, на этот раз его сестра Кейт, в холщовом фартуке с воткнутыми в него булавками.

— Можешь зайти в дом? — спросила она. — К тебе пришли.

— Кто?

Она понизила голос, хотя поблизости никого не было, кто мог бы услышать.

— Жена епископа.

Спейд почувствовал смесь нетерпения и трепета. Просто видеть Арабеллу было уже волнующе, а теперь она искала его. Но их влечение друг к другу было опасно. И все же он не собирался отказывать ей в вызове.

— Сейчас буду, — сказал он и поспешил через залитый дождем двор вместе с Кейт.

Когда они вошли внутрь, Кейт сказала:

— Она наверху, дверь справа. Там больше никого нет.

— Спасибо.

Спейд поднялся по лестнице. Три комнаты на этом этаже были спальнями, но в основном использовались как примерочные для клиентов. Арабелла была в самой большой комнате, стояла у кровати в клетчатом пальто, которое Кейт сшила из ткани Спейда три года назад.

— Миссис Латимер! Какая честь, — официально произнес Спейд. Он видел, что она взволнована.

— Закройте дверь, — тихо сказала она.

Он закрыл за собой дверь.

— В чем дело?

— Джеремайю Хискока выпорют за хранение подстрекательской брошюры.

— Я знаю. Его жена только что мне сказала. Новости быстро распространяются. Почему вы так обеспокоены?

Она понизила голос до отчаянного шепота.

— Потому что следующим можете быть вы!

То, что она так заботилась, тронуло сердце Спейда. Но права ли она в своем беспокойстве? Нарушал ли он закон? У него не было подстрекательских материалов, но он, безусловно, был вовлечен в организацию собрания, которое могло критиковать правительство, ставить под сомнение мудрость войны против Франции и выступать за республиканизм. Было ли это преступлением, было неясно, но судьи имели широкие полномочия толковать закон по своему усмотрению.

Порка была болезненным и унизительным наказанием. Но он не мог сейчас отказаться от Сократовского общества. Хорнбим и Риддик были задирами и мошенниками, и им нельзя было позволить править Кингсбриджем, словно они короли.

— Не думаю, что я в опасности, — сказал он Арабелле, сумев прозвучать увереннее, чем чувствовал себя на самом деле.

— Я не могу вынести эту мысль! — сказала она и бросилась ему в объятия. — Я так часто и так долго думала о вашем теле, и теперь не могу перестать представлять вашу кожу разорванной, изрезанной и окровавленной.

Он обнял ее.

— Вы действительно заботитесь обо мне, — сказал он, ошеломленный силой ее страсти.

Она отступила и вытерла глаза.

— Вы должны бросить Сократовское общество. Оно навлечет беду. Епископ говорит, что судьи этого не допустят.

— Я не могу его бросить.

— Это просто ваша гордость говорит!

— Возможно, и так.

— Но неужели все эти революционные разговоры приносят пользу? Они лишь заставляют людей быть недовольными своей участью.

— Епископ тоже так говорит?

— Ну, да, но разве он не прав?

— Он не понимает. Такие люди, как мы, дорожат правом иметь собственное мнение и выражать его. Вы не можете себе представить, насколько это важно.

— Вы говорите «такие, как вы». Вы думаете, я другая?

— Ну, да. Вы жена епископа. Вы можете делать все, что захотите.

— Вы знаете, что это неправда. Если бы я могла делать, что хочу, я была бы с вами в этой постели. — Она смотрела на него, и он дивился чудесному рыжевато-карему цвету ее глаз. — Нагая, — добавила она.

Это было невероятно. Он никогда не слышал, чтобы какая-либо женщина так говорила, тем более жена епископа. Он почувствовал безмерное воодушевление.

— За это стоило бы и порку вытерпеть, — сказал он.

Она подошла ближе и расстегнула пальто. Это было приглашение, и он погладил ее тело, исследуя изгибы, чувствуя ее теплое тело сквозь платье. Она смотрела ему в глаза, пока он ее касался. Он был уверен, что они сейчас займутся любовью, здесь, на кровати.

Затем он услышал снаружи голос Кейт:

— Можете примерить наверху, миссис Толливер.

Спейд и Арабелла замерли.

На лестнице послышались шаги, и другой голос сказал:

— О, благодарю вас.

Спейд повернулся к двери. Она была закрыта, но ключа в замке не было. Он увидел, что Арабелла побледнела. Он прижал носок своего сапога к низу двери, чтобы ее нельзя было открыть.

Затем он услышал, как повернулась еще одна ручка и открылась еще одна дверь. Миссис Толливер вошла в комнату напротив. Та дверь закрылась, потом раздался тихий стук, и голос Кейт так же тихо произнес:

— Все чисто.

Спейд открыл дверь для Арабеллы.

— Вы первая, — сказал он.

Она ушла, не сказав ни слова.

Кейт посмотрела на замок и сказала:

— Надо бы мне раздобыть для него ключ.

Он знал, что она сохранит его тайну. Он хранил ее тайну много лет. Он помнил, как, будучи подростками, вошел в ее спальню и увидел, как она целует грудь своей подруги. Он поспешно вышел, но позже они поговорили, и она сказала ему, что любит женщин, а не мужчин, но никто не должен об этом знать. Он пообещал не говорить и никогда не говорил.

Теперь она пристально посмотрела на него и сказала:

— Ради всего святого, будь осторожен.

Он улыбнулся.

— Я много раз говорил тебе то же самое. Но ради любви мы рискуем.

— Это не одно и то же. Двух женщин никто не заподозрит. Они думают, что без члена сексом не займешься. Но ты холостой мужчина, а она — жена епископа. Если люди узнают, они тебя распнут.

Они, конечно, не распяли бы его в буквальном смысле, но могли сделать так, что он не смог бы вести дела в Кингсбридже.

— Да мы ничего и не делали! — сказал он. — Ну, один поцелуй.

— Но вы собираетесь пойти дальше, не так ли?

— Ну…

Она в отчаянии покачала головой.

— Мы с тобой из одного теста, ты и я.

Они вместе спустились по лестнице. Спейд вышел через заднюю дверь и пересек двор, направляясь к себе.

Ему нужно было поговорить с Альфом Нэшем. Возможно, реакция этого человека выдаст его вину. В это время дня Альф должен был быть в своей молочной лавке. Спейд надел шляпу и пальто, взял молочный кувшин и снова вышел.

Альф был в лавке один, пересчитывая деньги после утреннего обхода. Он был пухлолицый и пышущий здоровьем, каким и положено быть, имея в достатке масло и сыр. Спейд поставил свой кувшин на прилавок.

Альф зачерпнул мерным кувшином из ведра с молоком. Спейд дождался, пока тот сосредоточится на переливании из своего кувшина в кувшин Спейда, а затем сказал:

— Слышал, Джеремайю арестовали?

Он внимательно следил за лицом Альфа, ожидая ответа.

Альф ответил твердо и без колебаний.

— Я слышал это дюжину раз за свой обход. Все об этом говорят. — Он закончил наливать и сказал: — Пенни, пожалуйста, Спейд.

Выражение его лица было непроницаемым, но в глаза Спейду он не смотрел.

Спейд протянул монету.

Он думал, что Альф виновен, но хотел быть увереннее, и вдруг придумал способ. Он наклонился через прилавок и заговорил доверительно:

— Они нашли только одну брошюру, ту, что из Лондона.

— Слыхал.

— К счастью, Джеремайя закончил печатать экземпляры вчера и спрятал их у меня на складе.

Это была ложь.

Альф впервые посмотрел ему прямо в глаза.

— У тебя на складе? Это умно.

«Альф поверил лжи», — с удовлетворением подумал Спейд.

— Мы обвели этого борова Хорнбима вокруг пальца, — сказал он. Затем он развил свою ложь: — У нас будут все необходимые экземпляры для нашего собрания.

— Отличные новости, — сказал Альф, но его тон был безэмоциональным, и Спейд был уверен, что он притворяется.

Спейд взял свой кувшин и пошел к двери. Ему нужно было сказать еще кое-что. Он обернулся.

— Только никому не говори, что я тебе сказал, ладно?

— Конечно, нет, — ответил Альф.

— Даже не обсуждай это с другими членами комитета. У стен есть уши.

— Могила, — сказал Альф.

*

В предполуденный час на рыночной площади, несмотря на дождь, собралась толпа, чтобы посмотреть на порку. На прилавках были разложены товары, и таверна «Колокол» была открыта, но у людей было не так много денег, чтобы тратить. Тем не менее площадь заполнилась, за исключением пространства вокруг позорного столба, которого люди сторонились, словно оно было зачумленным и они боялись заразы.

Кингсбриджский палач стоял у столба с плетью в руке. Его звали Морган Айвинсон, и порка была одной из его обязанностей. Он был человеком нелюдимым и популярности не искал, что, впрочем, было и к лучшему, потому что никто не хотел дружить с палачом. Ему платили фунт в неделю плюс фунт за каждую казнь. Очень хорошая плата за небольшую работу.

За порку он получал два шиллинга и шесть пенсов.

Джеремайю привели из кингсбриджской тюрьмы, стоявшей рядом с Ратушей. Голый по пояс, со связанными спереди руками, его вели по Мейн-стрит двое констеблей. Когда люди на площади увидели его, пронесся сочувственный ропот.

Если бы осужденным был грабитель или разбойник, толпа бы улюлюкала, выкрикивая оскорбления и даже бросая мусор. Воров люди ненавидели. Но это было другое. Они знали Джеремайю, и он не причинил им вреда. Он всего лишь прочел брошюру, призывавшую к реформам, и большинство из собравшихся искренне считало, что реформы давно назрели. Так что насмешек было немного, а когда несколько парней у столба начали свистеть, другие из толпы велели им заткнуться.

Спейд стоял на ступенях собора, обозревая сцену. Рядом с ним Джоан держала что-то похожее на большую чистую простыню.

— Зачем это? — спросил Спейд.

— Увидишь, — ответила Джоан.

Сэл тоже была там.

— Скажи мне, Спейд, кто нас предал? — спросила она. — Кто-то сказал Хорнбиму, что Джеремайя собирается печатать эту брошюру. Кто это был?

— Я не знаю, — ответил Спейд. — Но я собираюсь это выяснить.

— Когда выяснишь, дай мне знать, — сказал Джардж.

— Что ты сделаешь?

— Объясню человеку суть его заблуждений.

Спейд кивнул. Он знал, что будет представлять собой это «объяснение» Джарджа, и это были отнюдь не тихие слова мудрости.

Шериф Дойл нагло проталкивался сквозь толпу. Констебли подвели Джеремайю к позорному столбу, представлявшему собой грубое сооружение из трех деревянных балок в форме дверной рамы. Хорнбим и Риддик замыкали шествие как судьи, вынесшие приговор.

Джеремайю поместили в деревянный прямоугольник, словно фигуру в раме картины. Его руки привязали к перекладине над головой, полностью открыв спину.

Плеть была стандартной «кошкой-девятихвосткой», убойная сила девяти ее хвостов была увеличена вшитыми в кожу камнями и гвоздями. Айвинсон встряхнул ее, словно проверяя вес, и тщательно расправил хвосты.

Такое орудие было в каждом городе и деревне. И на каждом корабле Королевского флота, и в каждом подразделении армии. Считалось, что оно необходимо для поддержания закона, порядка и военной дисциплины. Говорили, что оно отпугивает преступников и нарушителей. Спейд в этом сомневался.

Из собора вышел священник. Спейд, Джардж, Сэл и Джоан посторонились. Спейд не знал этого человека, но он был довольно молод и, вероятно, занимал низший сан. Епископ не унизился бы до присутствия на этом рутинном наказании, но Церковь должна была показать, что одобряет происходящее. Толпа, завидев церковное облачение, немного притихла, и священник громко произнес молитву и попросил Бога простить преступление виновного. «Аминь» сказали немногие.

Хорнбим кивнул Айвинсону, который встал позади Джеремайи и слева от него, чтобы его правая рука могла широко замахнуться.

Толпа затихла.

Айвинсон ударил.

Звук удара плети по коже был громким. Джеремайя не издал ни звука. На его спине появились красные рубцы, но крови еще не было.

Айвинсон отдернул руку и ударил снова. На этот раз показались капельки крови.

Айвинсон двигался медленно: наказание не должно было быть быстрым. Если он устанет, пытка просто продлится дольше. Он в третий раз занес руку и в третий раз ударил, и теперь Джеремайя начал кровоточить в нескольких местах. Он издал стон.

Порка продолжалась. На спине Джеремайи появлялось все больше порезов. Для разнообразия Айвинсон ударил его по ногам, разрывая штаны в клочья и обнажая ягодицы.

— Десять, — выкрикнул шериф Дойл. Считать удары было его обязанностью.

Спина Джеремайи вскоре вся была в крови. Теперь плеть опускалась уже не на кожу, а на мясо под ней, и он начал кричать от боли.

— Двадцать, — сказал шериф.

На агонию стало утомительно смотреть, и некоторые зрители отошли, чувствуя отвращение и скуку, но большинство осталось, чтобы досмотреть до конца. Джеремайя начал кричать при каждом ударе плети, а между ударами он издавал ужасный звук, не то рыдание, не то стон.

— Тридцать.

Айвинсон уже уставал и делал более долгие паузы между ударами, но бил, казалось, с той же силой. Когда он поднимал плеть, с нее слетали куски кожи и плоти, и зрители отшатывались, испытывая отвращение к этим частицам человеческого тела, падавшим на них, словно живой дождь.

Джеремайя был теперь голым, если не считать сапог и кожаного ремня. Он уже не мог кричать и вместо этого плакал, как ребенок.

— Сорок, — сказал Дойл, и Спейд поблагодарил Бога, что все близится к концу.

На сорок пятом ударе Джардж сказал Джоан:

— Пора.

Спейд смотрел, как они, брат и сестра, проталкиваются сквозь толпу к позорному столбу.

Глаза Джеремайи были закрыты, но он все еще плакал.

Последний удар был нанесен, и Дойл сказал:

— Пятьдесят.

Джардж встал перед Джеремайей. Констебли развязали ему руки, и он обмяк, но Джардж удержал его. Джоан развернула простыню и набросила ее на то, что осталось от спины Джеремайи. Джардж повернул его, затем Джоан обмотала простыню вокруг тела Джеремайи, чтобы прикрыть его наготу. Джардж снова повернул его, нагнулся, позволил полубессознательному человеку упасть ему на плечо и выпрямился.

Затем он понес Джеремайю домой, к его жене.

*

Два дня спустя, на рассвете, Спейда разбудил громкий стук в дверь его склада.

Он знал, кто это. Менее чем сорок восемь часов назад он сказал Альфу Нэшу, что здесь, на складе, спрятаны подстрекательские листовки. Альф поверил лжи и, как и задумал Спейд, передал эти ложные сведения Хорнбиму, а тот, в свою очередь, сообщил их шерифу Дойлу. Это и был властный стук шерифа.

Альф был предателем и попал в ловушку.

— Иду! — крикнул Спейд. Но он не торопился, надевая штаны и сапоги, рубашку и жилет. Он не собирался представать перед властью полуодетым. Важно было выглядеть достойно.

Стук повторился, громче и настойчивее.

— Терпение! — крикнул он. — Иду!

Затем он открыл.

Как он и ожидал, он увидел Хорнбима, Риддика, Дойла и Дэвидсона.

— Судьям донесли, — сказал Дойл, — что на этих складах хранятся подстрекательские и призывающие к измене печатные материалы.

Спейд повернулся к Хорнбиму, который сверлил его взглядом, напомнившим Спейду фразу «если бы взглядом можно было убить».

— Добро пожаловать, олдермен.

Хорнбим выглядел озадаченным.

— Добро пожаловать?

— Конечно. — Спейд улыбнулся. — Вы тщательно обыщете помещения и очистите мое имя от этой грязной клеветы. Я буду вам очень признателен.

Он увидел, как черты лица Хорнбима исказились от беспокойства.

— Прошу вас, входите.

Он придержал дверь и отступил, пока они входили.

Они начали осматриваться.

— Вам понадобится свет, — сказал Спейд и начал зажигать лампы, давая по одной каждому из четырех мужчин. Все они выглядели неловко. Они привыкли к негодованию и препятствиям со стороны тех, чьи дома обыскивали, и не могли понять дружелюбной реакции Спейда.

Они осмотрели тюки с сукном на складе, сдернули одеяла с кровати Спейда и проверили его станок и станки других его ткачей, словно сотни листовок могли быть спрятаны в основе и утке.

В конце концов они сдались. Хорнбим был так зол и раздосадован, что, казалось, вот-вот взорвется.

Спейд проводил компанию до улицы. Уже совсем рассвело, и на Хай-стрит были люди, идущие на работу и открывающие лавки. Спейд настоял на том, чтобы пожать руку разъяренному Хорнбиму, громко поблагодарив его за любезность, чтобы привлечь внимание прохожих. Вскоре весь город будет знать, что Хорнбим обыскал склад Спейда и ничего не нашел.

Спейд вернулся в свою комнату и приготовил завтрак. Когда он мыл тарелку, вошел Джардж.

— Я все слышал, — сказал он. — Почему шериф Дойл думал, что у тебя есть подстрекательские брошюры?

— Потому что Альф Нэш ему так сказал.

Джардж пытался понять.

— Но у тебя их не было.

— Конечно, нет.

— Так почему Альф думал, что они у тебя есть?

— Кто-то ему так сказал.

— Кто?

— Я ему сказал.

— Но… — Джардж выглядел озадаченным. — Погоди-ка.

Спейд улыбнулся, наблюдая, как тот пытается сообразить. Наконец до него дошло.

— А ты хитер, Спейд.

Спейд кивнул.

— Это доказывает, что Альф Нэш — предатель, — сказал Джардж. — Значит, это именно он донес на Джеремайю.

— Я тоже так думаю.

Джардж помрачнел.

— Кажется, я знаю, что нужно делать дальше.

— Уверен, что знаешь, — сказал Спейд.