Сэл и Кит работали на Эймоса уже больше двух лет. За это время место работы изменилось. Предприятие стало слишком большим для склада за домом Эймоса. Теперь у него было шесть прядильных машин и валяльня. Он арендовал небольшую фабрику у реки, на северо-западе Кингсбриджа, где течение было достаточно быстрым, чтобы приводить в движение сукновальные молоты, уплотнявшие и усаживавшие ткань.

Они трудились с пяти часов утра до семи вечера, кроме субботы — благословенной субботы, — когда работали лишь до пяти. Все дети постоянно были уставшими. Тем не менее жизнь стала лучше, чем прежде. У матери Кита были деньги, они жили в теплом доме с настоящим дымоходом, и, самое главное, они сбежали от бэдфордского задиры, убившего его отца. Он надеялся, что больше никогда не будет жить в деревне.

Однако война медленно, но верно меняла все к худшему. Кит в свои девять лет уже понимал, что такое деньги, и знал, что из-за военных налогов цены на все выросли, а плата суконщикам осталась прежней. Хлеб налогом не облагался, но подорожал из-за плохого урожая. Первое время, научившись работать на прялке «Дженни», Сэл могла позволить себе говядину, чай с сахаром и пирожные. Но теперь они снова ели бекон и пили слабое пиво. И все же это было лучше, чем прежняя жизнь в деревне.

Лучшей подругой Кита была девочка по имени Сью, примерно его возраста, которая, как и он, потеряла отца. Она работала со своей матерью, Джоан, на прядильной машине рядом с машиной Сэл на фабрике Барроуфилда.

Сегодня был особенный день. Все рабочие поняли это, как только вошли на фабрику и увидели на первом этаже, возле валяльной машины, укрытый мешковиной предмет размером с кровать с балдахином или дилижанс. Его, должно быть, доставили прошлой ночью, после того как все разошлись по домам.

Они проговорили об этом весь получасовой обеденный перерыв, и мать Кита сказала, что это, должно быть, новая машина, хотя никто никогда не видел машины такого размера.

Ближе к середине дня появился друг Эймоса Барроуфилда, Роджер Риддик. Кит никогда не забудет доброту Роджера к нему еще в Бэдфорде. Он также помнил, что именно Роджер приспособил первую прялку «Дженни» для Эймоса. Теперь таких машин было шесть, и Эймос планировал купить еще, пока война не начала сказываться на делах.

Эймос остановил работу на полчаса раньше и попросил рабочих собраться с ним и Роджером на первом этаже вокруг таинственного предмета. Он приказал мужчинам остановить валяльную машину, потому что перекричать ее грохот и лязг было невозможно. Затем он сказал:

— Недавно мистер Шиплап из Комба заказал у меня пятьсот ярдов линси-вулси.

Это был большой заказ, даже Кит это понимал, и все радостно зашумели.

— Я назначил цену в пятьдесят пять фунтов, — продолжал Эймос, — и был готов уступить до пятидесяти. Но он предложил мне тридцать пять и сказал, что знает другого кингсбриджского суконщика, готового заключить сделку по такой цене. Так вот, я знаю, что единственный способ для суконщика заключить такую сделку — это снизить плату своим рабочим.

Пронесся недовольный ропот. Мужчины и женщины вокруг Кита выглядели настороженными и готовыми к бунту. Им не нравились разговоры о снижении расценок.

— Поэтому я ему отказал, — сказал Эймос.

Рабочие с облегчением вздохнули.

— Мне не хотелось отказываться от заказа, — сказал Эймос, — потому что мы получаем их не так много, как раньше, и если так пойдет и дальше, то некоторых из вас придется уволить.

Теперь Кит забеспокоился. Он знал, что ни один суконщик в Кингсбридже сейчас не ищет лишних рук. Он слышал, как его мать говорила, что они не берут новых людей на место ушедших, потому что не уверены в будущем и в том, как долго продлится война. Дилемма Эймоса не была уникальной.

— Но я нашел решение. Я знаю, как выполнить заказ мистера Шиплапа, не снижая расценок и не увольняя людей.

Наступила тишина. Кит почувствовал, что рабочие настроены подозрительно, не зная, верить ли Эймосу.

Эймос и Роджер сдернули с таинственного предмета брезентовые чехлы и бросили их на пол. Когда вещь полностью открылась, Кит все еще не понимал, что это такое. Он никогда не видел ничего подобного.

Как и никто другой, это он мог сказать точно. Все недоуменно перешептывались.

Восемь цилиндрических металлических валиков были установлены в виде черной пирамиды. Это напомнило Киту груду водопроводных труб, которую он однажды видел на Хай-стрит. Эти цилиндры, казалось, были усеяны гвоздями. Все это было установлено на прочной дубовой платформе с короткими толстыми ножками.

Это была, очевидно, машина, но что она делала?

Эймос ответил на невысказанный вопрос.

— Вот решение нашей проблемы. Это чесальная машина.

Кит знал, что такое чесание шерсти. Он вспомнил Мика Сибрука, чесальщик шерсти из Бэдфорда. Мик использовал щетки с железными зубьями, а теперь Кит увидел, что каждый валик был обтянут кожей, усеянной гвоздями, подобно зубьям на щетках Мика.

— Подобные машины существуют уже давно, — продолжал Эймос, — но в последние годы они стали популярны, и перед вами самая современная версия. Шерсть подается через первую пару валиков, и гвозди распутывают ее и выпрямляют волокна.

— Но чесальщик должен делать это снова и снова, весь день, — сказал Кит.

Рабочие рассмеялись, потому что заговорил маленький мальчик, но мгновение спустя Джоан сказала:

— А ведь он прав.

— Да, — сказал Эймос. — И именно поэтому здесь так много валиков. Одного прохода никогда не бывает достаточно. Поэтому шерсть проходит через вторую пару, с более частыми зубьями; затем через третью, затем через четвертую, каждая из которых расчесывает все тоньше, удаляет больше грязи, выпрямляет волокна.

— Эта машина была сделана для хлопка, но шерсть мягче, — добавил Роджер, — поэтому я изменил железные зубья, сделав их менее острыми, и увеличил зазоры между верхними и нижними валиками, чтобы процесс был не таким грубым.

— И мы ее проверили, и она работает, — сказал Эймос.

— А кто вращает валики? — подала голос Сэл.

— Никто, — ответил Эймос. — Как и валяльная машина, чесальная приводится в движение могучей силой реки, направленной в мельничный лоток и передаваемой через шестерни и цепи на валики. Нужен лишь один человек, чтобы следить за механизмом и вносить небольшие поправки по ходу дела.

— И что тогда будут делать чесальщики шерсти? — спросила Джоан.

«И правда», — подумал Кит. Мик и другие чесальщики могли остаться без работы, если появятся чесальные машины, приводимые в движение водяным колесом.

Эймос, казалось, был готов к этому вопросу.

— Я не буду вам лгать, — сказал он. — Вы все меня знаете — я не хочу, чтобы люди теряли средства к существованию. Но у нас есть выбор. Я мог бы отправить эту машину обратно, откуда она пришла, забыть о заказе мистера Шиплапа и сказать половине из вас не приходить завтра, потому что у меня для вас нет работы. Или я мог бы оставить вас всех, но снизить расценки. Но есть и третий вариант. Мы можем сохранить расценки на том же уровне, выполнить заказ мистера Шиплапа и оставить вас всех на работе, если мы будем использовать чесальную машину.

— Вы могли бы использовать свои собственные деньги, чтобы поддержать дело, — с вызовом сказала Джоан.

— У меня их недостаточно, — ответил Эймос. — Я все еще выплачиваю долги, которые оставил мне отец три года назад. А знаете, как он влез в долги? — Его голос стал немного взволнованным. — Ведя это дело в убыток. Одно я могу вам сказать наверняка. Я этого делать не буду. Никогда.

— Я слышала, эти машины не делают работу как следует, — сказала какая-то женщина. Раздался ропот согласия.

— Дьявольская она какая-то, — сказала другая. — Вся в гвоздях.

Кит слышал, как люди шептались таким образом о машинах. Они не понимали, как те работают, и поэтому говорили, что ее приводит в движение какой-нибудь бес запертый внутри. Кит понимал как устроены машины и знал, что никаких бесов в них нет.

Наступило недовольное молчание, затем заговорила мать Кита.

— Мне не нравится эта машина, — сказала она. — Я не хочу, чтобы чесальщики шерсти теряли свой хлеб. — Она оглядела других рабочих, в основном женщин. — Но я доверяю мистеру Барроуфилду. Если он говорит, что у нас нет выбора, я ему верю. Прости, Джоан. Мы должны принять чесальную машину.

Эймос промолчал.

Рабочие переглядывались. Кит слышал гул голосов, в основном приглушенных, они были недовольны, но не злы. В их голосах звучала лишь покорность. Постепенно они задумчиво расходились, тихо прощаясь.

Сэл, Кит, Джоан и Сью ушли вместе. Вчетвером они побрели домой в сумерках. Днем, пока они были на фабрике, прошел дождь, и теперь заходящее солнце отсвечивало в лужах. Они пересекали рыночную площадь, когда фонарщик обходил ее со своим огнем. В центре площади в полумраке высились орудия наказания: виселица, колодки и позорный столб. На самом деле это были два столба с перекладиной, к которой привязывали преступника, заломив ему руки над головой, для порки. Дерево было всё испещрено бурыми пятнами крови. Это место наводило ужас на Кита, и он старался не смотреть в ту сторону.

Когда они проходили мимо собора, зазвонили колокола. Понедельник был днем тренировок для звонарей. Кит знал, что колоколов семь: самый высокий, № 1, назывался «дискантом», а самый низкий, № 7, — «тенором». Как обычно, они начали с простого перезвона, поочередно ударяя во все семь колоколов от высокого к низкому. Скоро они перейдут на что-то более сложное. Киту было интересно, как они меняют мелодию, варьируя порядок колоколов. В этом было что-то подкупающее своей логикой.

Сэл и Кит жили в одном доме со Сью и ее семьей в бедном квартале на северо-западе города. На первом этаже в задней части дома была кухня, где они все готовили и ели. Переднюю комнату занимал дядя Сью, Джардж, на пять лет моложе Джоан. Ему было двадцать пять, и он работал ткачом на одной из фабрик Хорнбима. Джардж также был одним из звонарей, и Кит кое-что перенял у него из премудростей этого дела.

Наверху было две кровати. Джоан и Сью спали вместе в передней комнате, а Сэл и Кит в задней. Большинство бедняков предпочитали спать в одной кровати, чтобы согреться, экономя на дровах или угле.

Комнату на чердаке с низким потолком занимала тетя Джоан, Дотти Касл. Она была стара и нездорова и кое-как перебивалась, штопая носки и латая штаны.

Как только они вернулись домой, Кит лег на кровать, которую делил с матерью, большую, привезенную из Бэдфорда. Он почувствовал, как Сэл сняла с него сапоги и укрыла одеялом, а потом заснул.

Она разбудила его чуть позже, и он, спотыкаясь, спустился вниз ужинать. У них был бекон с луком и хлеб, намазанный топленым жиром. Все были голодны и ели быстро. Джоан обтерла сковороду еще одним ломтем хлеба и разделила его между детьми.

Едва поев, оба ребенка отправились спать. Кит заснул в одно мгновение.

*

Сэл умылась, затем расчесала волосы и перевязала их старой красной лентой. Она поднялась на чердак и попросила тетю Дотти присмотреть за детьми час-другой.

— Если проснутся, дай им хлеба, — сказала она. — И сама поешь, если голодна.

— Нет, спасибо, дорогая. У меня все в порядке. Мне много не нужно, я же целый день сижу. Вам, фабричным, нужнее.

— Как знаешь.

Она заглянула к Киту, который крепко спал. У кровати лежали грифельная доска и гвоздь. Каждый вечер Сэл упражнялась в письме, переписывая отрывки из Библии, своей единственной книги. У нее получалось все лучше. По воскресеньям она учила Кита, но в остальные дни он слишком уставал.

Она поцеловала его в лоб и пошла в другую спальню. Джоан надевала шляпку с цветами, которые вышила сама. Она поцеловала спящую Сью. Затем обе женщины вышли.

Они пошли вниз по Мейн-стрит. В центре города было оживленно. Люди выходили из домов в поисках вечерних развлечений, общения, а может, и любви. Сэл поставила на любви крест. Она была почти уверена, что брат Джоан, Джардж, не прочь был бы на ней жениться, но она дала ему от ворот поворот. Она любила Гарри, а его убили, и она не хотела снова рисковать такой болью, не хотела вверять свое счастье в руки господ, которым и убийство сходит с рук.

Они пересекли площадь. Таверна «Колокол» была большим заведением с въездными воротами, ведущими во двор с конюшнями. Наверху арки висел, разумеется, колокол, в который звонили, предупреждая об отправлении дилижанса. Еще не так давно в него также звонили, приглашая на спектакль, но теперь пьесы ставили в театре.

В «Колоколе» была большая пивная с рядом бочек, похожим на баррикаду. Здесь было шумно от разговоров и смеха, и постоянно висел смог от трубочного дыма. Звонари уже были там, сидели за своим обычным столом у камина, в потрепанных шляпах, с глиняными кружками перед собой. За звон им платили по шиллингу, так что по понедельникам у них всегда были деньги на пиво.

Сэл и Джоан попросили у разносчика по кружке пива и узнали, что цена выросла с трех до четырех пенсов.

— То же, что и с хлебом, — сказал разносчик. — И по той же причине. Пшеница слишком дорогая.

Когда Сэл и Джоан сели, Джардж мрачно посмотрел на них и сказал:

— Мы тут говорили о новой машине Барроуфилда.

Сэл сделала большой глоток пива. Она не любила напиваться, да и позволить себе больше одной кружки все равно не могла, но ей нравился солодовый вкус и тепло, разливающееся по телу.

— Чесальная машина, — сказала она Джарджу.

— Машина, чтобы морить голодом рабочих, я бы так ее назвал, — сказал Джардж. — В былые годы, когда хозяева пытались внедрить новомодные машины здесь, на западе Англии, случались бунты, и хозяева отступали. Вот что должно произойти сейчас.

Сэл покачала головой.

— Говори что хочешь, но меня она спасла. Эймос Барроуфилд собирался отправить половину из нас по домам, потому что рыночная цена на сукно сейчас низка, но новая машина означает, что он может вести дела и по более низкой цене, так что я по-прежнему работаю на «Дженни».

Джарджу этот довод явно не понравился, но он любил ее и сдержал свой гнев.

— Так что же, Сэл, ты скажешь ручным пряхам о новой машине?

— Не знаю, Джардж. Но я знаю, что была нищей и бездомной, пока не начала работать на первой прялке «Дженни» у Барроуфилда, и сегодня я могла бы потерять эту работу, если бы он не купил чесальную машину.

Заговорил Альф Нэш. Он не был звонарем, но часто присоединялся к ним, и Сэл думала, что он неравнодушен к Джоан. Сейчас он сидел рядом с ней. Альф был молочником, и из-за постоянно проливаемого на одежду молока от него пахло сыром. Сэл не думала, что Джоан когда-нибудь на него западет.

— А ведь Сэл дело говорит, Джардж, — сказал Альф.

Сайм Джексон, ткач, работавший со Спейдом, был одним из самых вдумчивых в их компании.

— Никак не могу взять в толк, никак, — сказал он. — Машины одним помогают, а у других работу отбирают. Как тут понять, что к лучшему?

— В этом-то и заключается наша беда, — сказала Сэл. — Мы знаем вопросы, но не знаем ответов. Нам нужно учиться.

— Учеба не для таких, как мы, — сказал Альф. — Нам в Оксфордский университет не поступать.

Спейд, который был старшим над звонарями, и дирижировал их усилиями, заговорил впервые.

— Ты не прав, Альф, — сказал он. — По всей стране рабочие люди занимаются самообразованием. Они записываются в библиотеки и клубы по обмену книгами, в музыкальные общества и хоры. Они ходят на изучение Библии и на политические дискуссии. У Лондонского корреспондентского общества сотни отделений.

Сэл загорелась этой идеей.

— Вот чем нам надо заниматься — учиться и просвещаться. Что это за «корреспондентское общество», о котором ты говорил?

— Его основали для обсуждения парламентской реформы. Голоса для рабочих, и все такое. Оно распространилось сейчас повсюду.

— Только не в Кингсбридж, — сказал Джардж.

— Что ж, значит, должно, — ответила Сэл. — Это именно то, что нам нужно.

Заговорил другой звонарь, Джеремайя Хискок, печатник с лавкой на Мейн-стрит.

— Я знаю о Лондонском корреспондентском обществе, — сказал он. — Мой брат в Лондоне печатает для них некоторые материалы. Ему они нравятся. Он говорит, они все решают большинством голосов. На их собраниях нет разницы между хозяином и работником.

— Вот, значит, можно! — сказал Джардж.

— Не знаю я… — с тревогой произнес Сайм. — Нас же революционерами назовут.

— Лондонское корреспондентское общество борется не за революцию, а за реформы, — сказал Спейд.

— Постойте-ка, — вставил Альф. — Разве некоторых из этих лондонских корреспондентов не судили за государственную измену, как раз перед прошлым Рождеством?

— Тридцать человек, — ответил Спейд, который запоем читал газеты. — Обвинили в заговоре против короля и парламента. Уликой послужило то, что они выступали за парламентскую реформу. Похоже, теперь говорить, что наше правительство неидеально, — это преступление.

— Не помню только, повесили их или что с ними сделали, — сказал Альф.

— У них хватило наглости вызвать в суд премьер-министра Уильяма Питта, — сказал Спейд. — Ему пришлось признать, что тринадцать лет назад он и сам выступал за реформу парламента. Дело развалилось под всеобщий хохот, и присяжные сняли обвинения.

Сайма это не успокоило.

— Все равно я бы не хотел, чтобы меня судили за измену. Лондонские присяжные могут решить одно, а кингсбриджские — совсем другое.

— А мне плевать на присяжных, — сказал Джардж. — Я готов рискнуть.

— Ты храбр как лев, Джардж, — сказала Сэл, — но нам нужно быть не только храбрыми, но и умными.

— Я согласен с Сэл, — сказал Спейд. — Создайте общество, да, но не называйте его филиалом лондонской группы — это значит нарываться на неприятности. Назовите его… Сократовским обществом, если хотите.

— Черт его знает, что это может значить, — буркнул Джардж.

— Сократ был греческим философом, который верил, что до истины можно докопаться через обсуждение и спор. Мне это каноник Мидуинтер рассказал. Он сказал, что я сократик, потому что люблю поспорить.

— Знавал я одного грека-моряка. Пил как сапожник, но в философы, черт возьми, не годился.

Остальные рассмеялись.

— Назовите как хотите, лишь бы не звучало крамольно, — сказал Спейд. — Начните с собрания на другую тему, например, о науке, о теориях Исаака Ньютона, скажем. Не держите собрание в тайне — сообщите в «Кингсбриджскую газету». Создайте комитет для управления. Попросите каноника Мидуинтера стать председателем. Чтобы все выглядело пристойно, по крайней мере поначалу.

Сэл была в восторге.

— Мы должны это сделать!

— Но кто придет говорить о науке с несколькими кингсбриджскими работягами? — спросил Джеремайя.

Все согласились, что это маловероятно. Но Сэл осенило.

— Я знаю одного человека, который учился в Оксфорде, — сказала она.

Все посмотрели на нее скептически, кроме Джоан, которая улыбнулась и сказала:

— Ты говоришь о Роджере Риддике.

— Верно. Он друг Эймоса Барроуфилда и часто бывает у нас на фабрике.

— Ты можешь его попросить? — спросил Спейд.

— Конечно. Я первой работала на его прялке «Дженни» и до сих пор на ней работаю. Он всегда останавливается и спрашивает, как у меня дела.

— Он не сочтет это слишком дерзким с твоей стороны?

— Не думаю. Он не такой, как его брат Уилл.

— Так ты его попросишь?

— Как только увижу.

Вскоре после этого они разошлись. Когда Сэл и Джоан шли домой, Джоан спросила:

— Ты уверена насчет этого?

— Насчет чего?

— Что стоит ввязываться в это общество.

— Да, мне не терпится.

— Почему?

— Потому что я работаю, сплю и забочусь о своем ребенке, и я не хочу, чтобы вся моя жизнь сводилась только к этому.

Она снова подумала о своей тете Саре, которая рассказывала о том, что читала в газетах.

— Но ты же наживешь неприятностей.

— Не за изучение науки.

— Но дело не ограничится одной наукой. Они все хотят говорить о свободе, демократии и правах человека. Ты же это знаешь.

— Что ж, предполагается, что у англичан есть право на собственное мнение.

— Когда они так говорят, они имеют в виду господ. Они не считают, что у таких, как мы, должно быть свое мнение.

— Но тех людей в Лондоне признали невиновными.

— И все же Сайм прав — нельзя быть уверенной, что кингсбриджские присяжные поступят так же.

Сэл начала думать, что Джоан, возможно, права.

— Если фабричные начнут говорить о политике, — продолжала Джоан, — олдермены и судьи испугаются, и первым их порывом будет наказать нескольких, чтобы запугать остальных. Джарджу и Спейду хорошо — у них нет детей. Если их сошлют в Австралию или даже повесят, страдать будут только они сами. Но у тебя есть Кит, а у меня — Сью, и кто о них позаботится, если нас не будет?

— О, Иисусе, ты права.

Сэл была так очарована идеей Сократовского общества, что не уделила должного внимания рискам.

— Но я сказала, что поговорю с Роджером Риддиком. Я не могу теперь подвести остальных.

— Тогда будь осторожна. Очень осторожна.

— Буду, — сказала Сэл. — Клянусь.