Уилл Риддик вернулся в Бэдфорд за день до того, как истекли шесть недель постельного режима Кита.

По несчастливому стечению обстоятельств защитник Кита, Роджер, уехал за неделю до этого. Как слышали слуги, он остановился в доме Эймоса Барроуфилда в Кингсбридже и работал там над каким-то таинственным проектом, о котором никто ничего не знал.

Кит с нетерпением ждал, когда сможет наконец встать с постели.

Поначалу, когда голова болела и он все еще был в шоке, ему даже не хотелось двигаться. Он так устал, что был рад просто лежать в мягкой, теплой постели. Трижды в день Фан помогала ему сесть и кормила овсянкой, бульоном или хлебом, размоченным в теплом молоке. Усилие, затраченное на еду, его изнуряло, и он снова ложился, едва закончив.

Постепенно все изменилось. Он мог наблюдать за птицами из окна, и потому уговорил Фан насыпать на подоконник хлебные крошки, чтобы их привлечь. Фан часто сидела с ним после ужина слуг, и когда им нечего было обсуждать, он рассказывал ей библейские истории, которые слышал от матери: о Ноевом ковчеге, об Ионе и ките, об Иосифе и его разноцветной одежде. Фан не знала многих библейских историй. Она осиротела в семь лет и пришла работать в усадьбу, где никому и в голову не приходило рассказывать ребенку сказки. Она не умела ни читать, ни даже написать свое имя. Кит с удивлением узнал, что ей не платили жалованья.

— Как будто я работаю на своих родителей, — говорила она. — Так говорит сквайр.

Когда Кит рассказал об этом матери, та в сердцах сказала: «Я называю это рабством», а потом пожалела о своих словах и велела Киту никогда их не повторять.

Ма приходила к нему каждое воскресенье после обеда. Она входила через кухонную дверь и поднималась по черной лестнице, чтобы не встретиться со сквайром или его сыновьями, и Фан говорила, что они даже не знали о ее визитах.

И Кит затосковал по нормальной жизни. Он хотел надеть одежду и есть с другими слугами на кухне. Он даже с нетерпением ждал, когда снова сможет чистить камины и полировать сапоги вместе с Фан.

Но теперь его нетерпение исчезло. С Уиллом в доме Киту было безопаснее оставаться взаперти.

В день своего освобождения ему пришлось лежать в постели, пока его не осмотрит хирург Алек Поллок. Вскоре после завтрака Алек вошел в комнату в своем поношенном фраке, сказав:

— Как поживает мой юный пациент после шести недель покоя?

Он сказал правду:

— Я чувствую себя хорошо, сэр, и уверен, что мог бы вернуться к работе. — О своем страхе перед Уиллом он не упомянул.

— Что ж, вы, кажется, идете на поправку.

— Я благодарен за постель и еду, — добавил Кит.

— Да, да. А теперь скажи мне, как твое полное имя?

— Кристофер Клитроу.

Кит удивился, зачем хирургу задавать такой вопрос.

— А какое сейчас время года?

— Конец зимы, начало весны.

— Ты помнишь имя матери Иисуса?

— Мария.

— Что ж, похоже, твой мозг не сильно пострадал от этой проклятой лошади Уилла.

Кит понял, почему хирург задавал ему вопросы с очевидными ответами. Он хотел убедиться, что его разум в порядке.

— Значит, я могу работать? — спросил он.

— Пока нет. Твоя мать может забрать тебя домой, но тебе следует воздерживаться от любых нагрузок еще три недели.

Это было облегчение. Он еще немного побудет вдали от Уилла. А потом, может быть, Уиллу снова придется уехать в Кингсбридж. Настроение Кита поднялось.

— Носи повязку на голове, — продолжал Алек, — чтобы другие мальчишки знали, что с тобой нельзя играть в грубые игры. Никакого игры в мяч, никакого бега, никаких драк и уж точно никакой работы.

— Но моей маме нужны деньги.

Алек, казалось, не принял это всерьез.

— Будешь работать, когда полностью поправишься.

— Я не лентяй.

— Никто не считает тебя лентяем, Кит. Все считают, что тебя лягнул в голову буйный конь, что так и есть. А теперь я пойду поговорю с твоей матерью. Наслаждайся своим последним утром в постели.

*

Сэл скучала по Киту. Она чувствовала себя почти такой же осиротевшей, как после смерти Гарри. Ей не нравилось быть одной в доме, не с кем было перемолвиться словом. Она и не осознавала, насколько вся ее жизнь была сосредоточена вокруг Кита. Ей постоянно хотелось проверить, как он: рядом ли он, не голоден ли, не холодно ли ему, в безопасности ли? Но последние шесть недель о нем заботились другие люди, впервые с его рождения.

Она обрадовалась, когда в ее дом вошел Алек Поллок. Она знала, что прошло ровно шесть недель с того дня, как лошадь Уилла лягнула Кита. Она встала из-за прялки.

— Он достаточно поправился, чтобы встать?

— Да. Все могло кончиться очень плохо, но, я думаю, он выкарабкался.

— Да благословит тебя Бог, Алек.

— Он смышленый парень, не так ли? Ты говорила, ему шесть.

— Теперь почти семь.

— Развит не по годам.

— Я тоже так думаю, хотя матери всегда считают своих детей исключительными, правда?

— Независимо от правды, да. — Алек рассмеялся. — Я это заметил.

— Значит, он снова здоров.

— Но я хочу, чтобы ты продержала его дома еще три недели. Не позволяй ему играть в игры или делать что-то энергичное. Он не должен упасть и удариться головой.

— Я за этим прослежу.

— Но через три недели пусть возвращается к обычной жизни.

— Я так тебе благодарна. Ты же знаешь, я не могу тебе заплатить.

— Я отправлю свой счет сквайру и буду надеяться на лучшее.

Он ушел. Сэл надела туфли, шляпу и накинула на плечи одеяло. Погода все еще была холодной, но уже не морозной.

В полях мужчины начинали весеннюю пахоту. Люди приветствовали ее, пока она пробиралась между домами, и каждому она говорила одно и то же:

— Иду забирать своего Кита из усадьбы, наконец-то, слава Господу.

Она шла быстро. Спешить особой нужды не было, но теперь, когда Кита вот-вот должны были освободить, она едва могла дождаться.

Она вошла, как обычно, через кухонную дверь и поднялась по черной лестнице. Увидев Кита, стоявшего в спальне в тех же рваных одеждах, в которых он переехал в усадьбу, она разрыдалась.

Все еще плача, она опустилась на колени и осторожно обняла его.

— Не волнуйся, я плачу от счастья, — сказала она. Она была счастлива, потому что он не умер, но этого она не сказала.

Она взяла себя в руки и встала. Она заметила, что в комнате, у кровати, стоит Фанни, и обняла ее тоже.

— Спасибо тебе за доброту к моему мальчику, — сказала она.

— Это не составило труда, он такой милый, — ответила Фанни.

Кит обнял Фанни, поцеловал ее в прыщавую щеку и сказал:

— Я скоро вернусь, чтобы помогать тебе с каминами и сапогами.

— Не торопись, поправляйся, — сказала она.

Сэл взяла его за руку, и они вышли из спальни — и там, на лестничной площадке, стоял Уилл.

Сэл невольно вскрикнула от испуга, а затем замерла на ледяное мгновение. Она почувствовала, как Кит от страха сжал ее руку. Затем она сделала реверанс, опустив взгляд, чтобы не смотреть ему прямо в глаза, и попыталась пройти мимо молча.

Он преградил ей путь.

Кит попятился и попытался спрятаться за юбку Сэл.

— Не приводи его обратно, — сказал Уилл. — От этого щенка нет толку.

Сэл подавила гнев. Разве Уилл сделал недостаточно? Он убил ее мужа, покалечил ее ребенка, и все же ему хотелось еще и поиздеваться. Едва сдерживая себя, она произнесла:

— Я, разумеется, буду делать то, что велит сквайр.

— Сквайр будет рад избавиться от этого заморыша.

— В таком случае мы вас оставим, сэр. Доброго вам дня.

Уилл не двинулся с места.

Сэл шагнула к нему ближе и посмотрела ему в лицо. Она была почти одного с ним роста и такой же широкой в плечах. Ее голос изменился против ее воли.

— Дай мне пройти, — сказала она низким, ясным тоном, в котором едва могла скрыть ярость.

Она увидела вспышку страха в его глазах, словно он уже жалел об этой стычке. Но он не отступил. Он, казалось, был полон решимости устроить неприятности.

— Ты мне угрожаешь? — спросил он. Его презрение звучало не совсем убедительно.

— Понимай как хочешь.

— Киту нужно домой, мистер Уилл, хирург сказал, — высоким, испуганным голосом произнесла Фанни.

— Не знаю, зачем мой отец вообще посылал за хирургом. Невелика была бы потеря, если бы этот щенок сдох.

Это было слишком для Сэл. Желать кому-то смерти было страшным проклятием, а Уилл уже чуть не убил Кита. Не раздумывая, она взмахнула правой рукой и ударила Уилла кулаком в висок. Спина у нее была широкая, а руки сильные, и от удара раздался глухой стук.

Уилл, пошатнувшись, ошеломленно рухнул на пол, вскрикнув от боли.

Фанни ахнула от ужаса.

Сэл уставилась на Уилла. Из его уха текла кровь. Она была в ужасе от содеянного.

— Прости меня, Господи, — прошептала она.

Уилл не пытался встать, а лежал и стонал.

Кит заплакал.

Сэл взяла его за руку и повела мимо Уилла, который стонал от боли. Ей нужно было как можно скорее выбраться из дома. Она повела Кита к лестнице и поспешила вниз. Они прошли через кухню, не говоря ни слова уставившимся на них слугам.

Они вышли через черный ход и пошли домой.

*

В тот же день ее вызвал к себе сквайр.

Она, конечно, нарушила закон. Она совершила преступление. Хуже того, она, простая деревенская женщина, напала на джентльмена. У нее были большие неприятности.

Закон и порядок были в ведении мировых судей, которых также называли магистратами. Их назначал лорд-лейтенант, представитель короля в графстве. Это были не юристы, а местные землевладельцы. В таком городе, как Кингсбридж, было несколько судей, но в деревне обычно назначался только один, и в Бэдфорде им был сквайр Риддик.

Крупные преступления рассматривались двумя или более судьями, а дела, за которые полагалась смертная казнь, должен был слушать судья на выездной сессии суда присяжных, но менее серьезные правонарушения, такие как пьянство, бродяжничество и мелкое насилие, мог рассматривать один судья единолично, обычно у себя дома.

Сквайр Риддик должен был стать для Сэл и судьей, и присяжными.

Ее, конечно, признают виновной, но какое наказание ей назначат? Судья мог приговорить правонарушителя к дню в колодках, когда человек сидел на земле с зажатыми ногами. Это наказание, было скорее унижением, чем чем-то иным.

Наказание, которого Сэл больше всего боялась, была порка, которую часто назначали судьи и которая была обычным делом в армии и на флоте. Обычно она была публичной. Осужденного привязывали к столбу голым или полуголым, поскольку любая одежда все равно во время экзекуции превратилась бы в лохмотья. Плеть, которую использовали, обычно была ужасающей «кошкой-девятихвосткой» с девятью кожаными ремнями, усеянными камнями и гвоздями, чтобы быстро рвать кожу.

За пьянство могли дать шесть ударов плетью, а за драку — двенадцать. За нападение на джентльмена она могла получить двадцать четыре и это было настоящим испытанием. В армии солдатам часто давали сотни ударов, и иногда они умирали в ходе порки, гражданские наказания были не так жестоки, хотя и достаточно суровы.

Она немедленно отправилась в усадьбу, взяв с собой Кита, поскольку она не могла оставить его одного. Пока они шли рядом, она спрашивала себя, что же ей сказать в свою защиту. Уилл был по крайней мере отчасти виноват в случившемся, но ей было бы неразумно на это указывать. Это значило бы лишь подлить масла в огонь. Джентри позволялось оправдывать свои проступки, но от простолюдинов ожидали раскаяния. Любая попытка самооправдания, вероятно, повлекла бы за собой лишь более суровое наказание.

В усадьбе Платтс, дворецкий, провел ее в библиотеку, где за столом сидел сквайр Риддик. Рядом с ним был Уилл с повязкой на ухе. Ректор Джордж сидел за боковым столиком с пером, чернилами и гроссбухом. Сэл сесть не предложили.

— Ну, Уилл, — сказал сквайр, — лучше расскажи, что произошло.

— Эта женщина преградила мне путь на верхней площадке, — начал Уилл.

Он уже лгал, но Сэл промолчала.

— Я велел ей уйти с дороги, — продолжал Уилл. — А она ударила меня кулаком в голову.

Сквайр посмотрел на Сэл.

— А вы что скажете в свое оправдание?

— Мне очень жаль, что так вышло, — сказала Сэл. — Могу лишь сказать, что, кажется, я обезумела от несчастий, постигших мою семью в последние месяцы.

— Но это не повод нападать на Уилла, — сказал сквайр.

— Мне вбилось в голову, что мистер Уилл отчасти виновен в смерти моего мужа и в ужасной травме моего сына. Казалось, он не испытывает ко мне ни капли жалости и считает, что мой сын ничего не значит в этом мире.

— Ничего не значит? — вмешался Уилл. — Да посмотрите на этого щенка! Он совершенно никчемный! С чего бы мне лить по нему слезы? Конечно, я считаю, что он ничего не значит. У этих деревенских и так слишком много детей. Одним меньше, о чем тут плакать.

Сэл постаралась говорить смиренно:

— Его мать плакала бы, сэр.

Сквайр нахмурился, глядя на Уилла, и ему стало не по себе. Сквайр Риддик был человеком суровым, но не таким злобным, как его старший сын. Сэл видела, что такими речами Уилл себе только вредит. Он выказывал презрение к маленькому мальчику. Даже его семья не стала бы его за это уважать.

— Прошу меня простить, сквайр, — сказала Сэл, — но Кит — мой единственный ребенок.

— И слава богу! — сказал Уилл. — Ты и за одним-то уследить не можешь, поэтому ему приходится приходить сюда за кровом и едой.

— Сэр, я всю свою жизнь, до и после замужества, никогда не просила приходского пособия, пока не погиб мой муж.

— А, так значит во всем виноваты другие, да? — сказал Уилл.

Сэл лишь посмотрела ему прямо в глаза и ничего не ответила.

Ее молчание было достаточно красноречиво, чтобы заставить сквайра действовать.

— Хорошо, я думаю, картина ясна, — сказал он. — Если только у кого-то из вас нет чего-то, что вы считаете необходимым добавить.

— Ее нужно высечь, — сказал Уилл.

Сквайр кивнул.

— Это подходящее наказание за насилие в отношении джентльмена.

— Нет, пожалуйста! — взмолилась Сэл.

— Однако, — продолжал сквайр, — эта женщина в последнее время много страдала, и не по своей вине.

— Так что же вы сделаете? — возмущенно спросил Уилл.

Сквайр повернулся к нему.

— Закрой рот, мальчишка, — сказал он, и Уилл заметно вздрогнул. — Я твой отец и ты думаешь, я горжусь тем, что ты сделал с простой деревенской семьей?

Уилл был слишком потрясен, чтобы ответить.

Сквайр снова повернулся к Сэл.

— Я вам сочувствую, Сэл Клитроу, но я не могу оставить без внимания преступление, которое вы совершили. Если вы останетесь в этой деревне, вас придется высечь. Но если вы уедете, дело будет забыто.

— Уехать! — выдохнула Сэл.

— Я не могу позволить вам жить здесь безнаказанно. На вас всегда будут указывать как на женщину, которая ударила сына сквайра и которой это сошло с рук.

— Но куда мне идти?

— Не знаю и знать не хочу. Но если вы не уедете к завтрашнему восходу, вы получите тридцать шесть ударов плетью.

— Но…

— Не говорите больше ничего. Вы легко отделались. Покиньте этот дом сейчас же и уезжайте из Бэдфорда с рассветом.

Она встала.

— И считай, что тебе чертовски повезло, — бросил Уилл.

Сэл взяла Кита за руку, и они вышли.

*

Вся деревня знала, что Сэл сбила Уилла Риддика с ног. Многие друзья Сэл ждали ее, когда она вышла из усадьбы. Энни Манн спросила, что случилось. Сэл чувствовала, что пересказывать эту историю будет больно, и хотела сделать это лишь один раз. Она попросила Энни передать людям, чтобы они встретились с ней у Брайана Пайкстаффа.

Когда она пришла туда, Брайан счищал грязь со своего плуга после дня работы в поле. Она спросила, можно ли ей встретиться со всеми в его сарае, и, как она и ожидала, он охотно согласился.

В ожидании, пока соберутся друзья, Сэл пыталась собраться с мыслями. Ей было трудно представить, какой будет ее жизнь с завтрашнего дня. Куда она пойдет? Что будет делать?

Когда все собрались, она подробно рассказала им всю историю. Они бормотали проклятия, когда услышали, что Уилл пожелал Киту смерти, и обрадовались, когда она рассказала, как сбила его с ног; и ахнули от ужаса, когда она объявила свой приговор — изгнание.

— Я уеду рано утром, — сказала она. — Я лишь хочу, чтобы вы все за меня помолились.

Брайан встал и произнес молитву-экспромт, прося Бога взглянуть на Сэл и Кита и позаботиться о них, что бы ни случилось. Затем начались вопросы. Они спрашивали ее обо всем, о чем она спрашивала себя сама, и у нее не было ответов.

Брайан был практичен.

— Тебе придется уйти лишь с тем, что сможешь унести. Остальные твои вещи мы сохраним здесь, в этом сарае. Когда ты где-нибудь устроишься, сможешь вернуться с телегой и все забрать.

Его забота и доброта заставили Сэл захотеть плакать.

— У моей тетки есть постоялый двор в Комбе, — сказал чесальщик шерсти Мик Сибрук, — дешевый и чистый.

— Это могло бы помочь, — сказала Сэл, хотя до Комба было два дня пути, что было пугающим расстоянием для той, кто редко покидал Бэдфорд. — Но мне нужно как-то зарабатывать на жизнь. Я не могу просить пособия для бедных, ведь его дают только в том приходе, где ты родился.

— А как насчет каменоломни в Аутенеме? — спросил Джимми Манн. — Им всегда нужны рабочие.

Сэл засомневалась.

— Разве они нанимают женщин? — Она никогда не была в Аутенеме, но хорошо знала мужские предрассудки.

— Не знаю, но ты столь же сильная, как и большинство мужчин, — сказал Джимми.

— Вот это их и смущает.

Люди хотели помочь, и у них были самые разные предложения, но все это были лишь догадки, а Сэл и Кит могли умереть с голоду, проверяя их. Через некоторое время она поблагодарила всех и, держа Кита за руку, попрощалась.

Пока она была в сарае, наступила ночь, но она легко нашла дорогу в темноте. Завтра вечером она будет в чужом месте.

Вернувшись домой, она подогрела немного бульона на ужин, а затем уложила Кита спать.

Она некоторое время сидела у огня, погруженная в свои думы, потом в дверь постучали. Вошли Айк Клитроу, дядя Гарри, и Джимми Манн. Джимми держал в руках свою треуголку.

— Друзья собрали немного денег, — сказал дядя Айк. — Это немного.

Джимми показал ей, что в его шляпе лежит небольшая горстка пенни и несколько шиллингов. Айк был прав, это было немного, но это могло стать решающей помощью в ближайшие отчаянные дни. Бездомным приходилось покупать еду в тавернах, где она стоила дороже.

Джимми высыпал монеты на стол — маленький ручеек меди и серебра. Сэл знала, как трудно бедным людям отдавать деньги.

— Я не могу вам сказать… — она задохнулась и начала снова. — Я не могу вам сказать, как я благодарна Богу за таких хороших друзей.

«И как мне горько оставлять их всех», — подумала она.

— Да благословит тебя Бог, Сэл, — сказал Айк.

— И тебя, и тебя, Джимми.

После их ухода она легла спать, но долго не могла заснуть. Люди говорили «Да благословит тебя Бог», но иногда Бог не благословлял, и в последнее время она чувствовала себя проклятой. Бог послал ей хороших друзей, но и дал могущественных врагов.

Она подумала о своей тете Саре, которая добровольно покинула деревню и уехала в Кингсбридж продавать баллады на улице. Сэл всегда восхищалась Сарой. Возможно, и Сэл, уехав, сможет преуспеть. Деревенская жизнь никогда не была тем, чего она хотела, до встречи с Гарри.

Тетя Сара уехала в Кингсбридж. Может, и место Сэл было тоже там.

Чем больше она думала об этом, тем лучше ей казалась эта мысль. Она могла добраться туда за полдня, хотя для маленьких ножек Кита путь был бы тяжелым. И в городе она знала лишь одного человека: Эймоса Барроуфилда. Возможно, она сможет и дальше прясть для него пряжу. Может, он даже поможет ей найти комнату, где они с Китом смогли бы жить.

Ей стало немного легче от забрезживших возможностей. Она была измотана и опустошена, и в конце концов сон одолел ее. Однако проснулась она еще до рассвета. Не зная, который час, она передвигалась по дому в тусклом свете тлеющих в камине углей. Она собрала те немногие вещи, что возьмет с собой.

Нужно было взять прялку матери. Она была тяжелой, и ей предстояло нести ее десять миль, но это могло стать ее единственным средством к существованию.

Сменной одежды у нее не было. Она пойдет в своем единственном платье, туфлях и шляпе. Ей хотелось бы иметь обувь для Кита, но он никогда ее не носил до того, как пошел работать в усадьбу. Его пальтишко было слишком велико, что было благословением, ведь он не вырастет из него еще много лет.

Она возьмет свой котелок, кухонный нож и ту малость еды, что была в доме. Она помедлила над Библией отца, но решила ее оставить. Книгой Кита не накормишь.

Она гадала, будут ли у нее когда-нибудь деньги, чтобы нанять телегу и забрать свою мебель. Ее было немного, всего две кровати, стол, два табурета и скамья, но ее сделал Гарри, и она ее любила.

Когда на востоке, за полями, в небе забрезжила первая серая полоска, она разбудила Кита и сварила кашу. Потом вымыла котелок, миски и ложки и связала их в узел старой бечевкой. Еду она сложила в мешок и дала нести Киту. Затем они вышли, и Сэл закрыла дверь, уверенная, что больше никогда ее не откроет.

Сначала они пошли к церкви Святого Матфея. Там, на кладбище, стоял простой деревянный крест, на перекладине которого белой краской было аккуратно выведено «Гарри Клитроу».

— Давай преклоним здесь колени на несколько мгновений, — сказала она Киту.

Он выглядел озадаченным, но не стал спрашивать, и они оба опустились на колени у могилы.

Сэл думала о Гарри, о его жилистом теле, о его строптивом нраве, о его любви к ней и заботе о Ките. Она была уверена, что теперь он на небесах. Она вспоминала те моменты, когда они были вместе. Сначала заигрывания, потом робкие поцелуи и держания за руки, тайные встречи в лесу после воскресной службы, когда они не могли оторваться друг от друга, и, наконец, осознание, что они хотят провести вместе всю жизнь. Она также вспомнила, как он умирал в муках, и задалась вопросом, как такая жестокость может быть Божьей волей.

Затем она вслух произнесла молитву-экспромт, как это делали методисты на своих собраниях. Она попросила Гарри присмотреть за ней и их ребенком и умоляла Бога помочь ей позаботиться о Ките. Она попросила прощения за свой грех. За то, что ударила Уилла. Заставить себя помолиться, чтобы ухо Уилла зажило, она так и не смогла. Она попросила, чтобы ее испытания не длились слишком долго, а затем сказала «аминь», и Кит тоже сказал «аминь».

Они встали и вышли с кладбища.

— Куда мы теперь идем? — спросил Кит.

— В Кингсбридж, — ответила Сэл.

*

Последние несколько дней Эймос и Роджер переделывали прялку «Дженни».

Они работали в задней комнате склада Эймоса, за запертой дверью. Они не хотели, чтобы новость о новой машине распространилась раньше времени.

Они испытывали ее на английской шерсти, которая была жестче импортной испанской или ирландской, ее длинные волокна меньше рвались. Роджер привязал по рыхлому жгуту ровницы к каждому из восьми веретен, а затем продел их через зажим, который держал их натянутыми во время прядения. Когда все было готово, Эймос запустил машину.

Ручное прядение было искусством, которому нужно было учиться, но управлять машиной было просто. Правой рукой Эймос медленно вращал большое колесо, заставляя веретена крутиться и скручивать нити. Затем он остановил колесо и осторожно подвинул перекладину вперед, по всей длине машины, чтобы подать на веретена новые отрезки ровницы.

— Работает! — ликующе сказал он.

— У Франклендов работницы крутили колесо гораздо быстрее, — заметил Роджер.

Эймос ускорил темп, и нити начали рваться.

— Как мы и боялись, — сказал Роджер.

— Это можно исправить?

— У меня есть на этот счет кое-какие идеи.

В течение нескольких дней Роджер пробовал разные идеи. Та, что сработала, заключалась в том, чтобы утяжелить нити, чтобы они оставались натянутыми на каждом этапе процесса. Потребовалось еще немало проб и ошибок, чтобы подобрать нужный вес. Сегодня, после наполненного разочарованиями утра экспериментов, им наконец это удалось, а затем мать Эймоса позвала их к обеду.

*

Воспоминания Сэл о Кингсбридже были яркими. Хотя ее последний визит был десять лет назад, это было поразительное событие, и она помнила каждую деталь. И сегодня она видела, как сильно изменился город.

Приближаясь с возвышенности на севере, она видела знакомые ориентиры: собор, купол Шерстяной биржи и реку с ее характерным двойным мостом. Город казался больше, особенно на юго-западе, где домов было больше, чем она помнила. Но она увидела и кое-что новое. На другом берегу реки, выше по течению от моста, где раньше были одни поля, она увидела полдюжины длинных, высоких зданий с рядами больших окон, все у самой воды. Она смутно припомнила, как слышала разговоры о подобных постройках: это были фабрики, где делали сукно. Это были узкие здания с высокими окнами, чтобы рабочие могли хорошо видеть свою работу. Вода была нужна для валяния сукна и для крашения, а там, где река текла достаточно быстро, течение могло также приводить в движение различные механизмы. «Часть этого, должно быть, была здесь и десять лет назад, — рассудила она, — ведь Кингсбридж был суконным городом еще до моего рождения». Но раньше здания были маленькими и разбросанными. Они выросли и разрослись, и теперь здесь был отчетливый промышленный район.

— Почти пришли, Кит, — сказала она. Он выбился из сил, спотыкался. Она бы понесла его, но ей итак приходилось нести прялку и котелок.

Они вошли в город. Сэл спросила у женщины с дружелюбным лицом, где живет Эймос Барроуфилд, и ей объяснили дорогу к дому возле собора.

Дверь открыла служанка.

— Я одна из прях Эймоса Барроуфилда, — сказала Сэл. — Я бы хотела поговорить с ним, если можно.

Служанка была настороже.

— Как вас зовут, пожалуйста?

— Сэл Клитроу.

— О! — сказала служанка. — Мы о вас наслышаны. — Она посмотрела на Кита. — Это тот самый мальчик, которого лягнула лошадь?

— Да, это Кит.

— Уверена, Эймос захочет вас видеть. Входите. Меня, кстати, зовут Эллен. — Она провела их через дом. — Они как раз заканчивают обедать. Принести вам двоим чаю?

— Это было бы даром небесным, — сказала Сэл.

Эллен провела их в столовую. Эймос сидел за столом с Роджером Риддиком. Они оба были поражены, увидев Сэл и Кита.

Сэл сделала реверанс, а затем резко сказала:

— Меня изгнали из Бэдфорда.

— За что? — спросил Роджер.

— Мне стыдно говорить, мистер Роджер, — сказала Сэл, — но я ударила вашего брата Уилла по голове и сбила его с ног.

На секунду воцарилась тишина, затем Роджер расхохотался, и мгновение спустя к нему присоединился Эймос.

— Молодец! — сказал Роджер. — Давно пора было ему врезать.

Когда они успокоились, она сказала:

— Вам-то смешно, а у меня теперь нет дома. Мистер Барроуфилд, если я смогу найти здесь, в Кингсбридже, жилье, я надеюсь, что смогу и дальше прясть для вас, если я вам еще нужна.

— Конечно, нужны! — сказал Эймос.

С плеч Сэл словно упал тяжелый груз.

— Я с большой радостью буду покупать вашу пряжу, — продолжал Эймос. Он на мгновение задумался, а потом сказал: — Но у меня есть идея получше. Возможно, я смогу предложить вам работу, за которую будут платить немного больше, чем за ручное прядение.

— Что это за работа?

Эймос встал.

— Мне нужно вам показать, — сказал он. — Пойдемте на склад. У нас с Роджером есть новая машина.