Все-таки потребовалась еще одна запись, но не затем чтоб сорвать банк. Решил сам написать эпилог, его никому не доверив. Знаю, что вчерашний день изобразил торопливо, аляповато и сумбурно, притаившись в киношном вагончике. Собственно, таким он и был – торопливым, сумбурным. В нем заплутавши, я почти уступил соблазну, да еще это прикрывал ханжеским мотивом мнимого слияния автора с его главным героем. Был готов любого заподозрить в предательстве, а сам-то? Теперь понимаю, что настырно вертевшееся в голове словечко – не предупрежденье о чьих-либо кознях, а тревожный сигнал себе самому (и наверняка неслучайно вчера вспомнил свой театральный дебют на школьной сцене). Какой из меня Французик? Даже его роль не сумел бы сыграть достойно, коль оказался не до конца равнодушен к мирской славе. Выглядел бы просто ряженым. Отсутствие актерского опыта – ерунда, тьфу, но было бы худшим предательством изображать моего Французика нечистосердечно, с уязвленной душой. Не знаю намеренья моих взбунтовавшихся персонажей: то ль они хотели мне блага, сколь его понимают, то ль, наоборот, унизить, подбив на предательское лицедейство, или же, как раз и подвергнуть соблазну, испытать своего автора на вшивость. Бог с ними, я грубо выломился из сюжета, а на деле попросту тихо смылся. Прямо как был – в домотканом плаще и сандалиях на босу ногу, так одетый для кинопробы.

Пишу в горной келье, притулившись у каменного столика, где так и лежит необнародованный Устав. Его забрать я тогда посчитал кощунством. Теперь же непременно возьму с собой, чтобы читать и перечитывать, – за ним сюда и вернулся. В пустую с виду тетрадку, разумеется, не впишу ни буквы, ибо нечего добавить. И конечно, тут не останусь надолго. Такой обители я недостоин – чувствую, как цветочный аромат постепенно сходит на нет, уступая место терпким запахам мира. Думаю, что я верно понял деликатный намек скромного нищеброда: готов отправиться в путь, где, надеюсь, меня ждет совершенная радость. Уйду налегке и свободный от всех долгов: наследство предусмотрительно разделил по справедливости, а хозяину гостиницы хватит с избытком моего залога. Новый сон о Французике закончится так же, как первый, – бегством. Но с той разницей, что сберегу, оставлю себе вот этот блокнотик из кожи, так напоминающей человеческую, с теперь до конца стершейся позолотой. Не буду ни жечь его, ни топить, ни затевать Страшный суд над своим провинившимся героями. То есть в отличие от гневных богов, помилую этот мною созданный мирок, пусть уж существует как есть, в своем человеческом и человечном несовершенстве. Сейчас немного передохну и – в дорогу, но все ж крепко памятуя достоверную притчу о лжемессии (см. запись № 4).