В наступлении на Врангеля принимали участие и отдельные подразделения «партизанской армии» Н. Махно. Сам Махно с большим отрядом оставался в районе Гуляйполя на Южной Украине. Соглашение между командованием Красной Армии и Махно было лишь временным. Оказавшиеся в Крыму отряды махновской армии почти не подчинялись командующему Южным фронтом, во многих местах они производили грабежи и другие бесчинства. 23 ноября командующий Южным фронтом Фрунзе предъявил Махно ультиматум – расформировать свои «партизанские» отряды. Махно отказался выполнять это требование и объявил мобилизацию в контролируемых им районах. В ответ на эти действия Фрунзе объявил Махно и его отряды врагами советской власти и приказал командирам всех частей Красной армии, имеющих соприкосновение с махновскими отрядами, «таковые разоружить, оказывающих сопротивление – уничтожить».

Ф. К. Миронов объявил этот приказ частям 2-й Конной армии, однако вместе с тем приказал своей армии избегать каких-либо с кем бы то ни было столкновений, если они не будут вызваны обстановкой. Психологически для Миронова было значительно труднее вести активные боевые действия против недавних союзников Красной армии – махновцев, чем против врангелевской армии.

В это же время 2-я Конная армия была переформирована во 2-й конный корпус. В состав корпуса были включены 2, 16 и 21-я кавдивизии, отдельную кавбригаду было решено обратить на укомплектование дивизий. В приказе РВСР по этому поводу было сказано, что командиром корпуса временно назначается Ф. К. Миронов. 4 декабря 1920 года в штаб Южного фронта пришла телеграмма Главкома С. С. Каменева, в которой, в частности, говорилось: «Находя необходимым настоящее время отозвать т. Миронова согласно выраженному им желанию в распоряжение Главнокомандующего, Реввоенсовет Республики объявляет т. Миронову благодарность за умелое руководство 2-й Конной армией (ныне 2-й конкорпус), оказавшей важное содействие полной ликвидации Врангеля. Вр. командующим 2 конкорпусом назначается т. Василенко, до прибытия которого в командование конкорпусом вступить одному из начдивов по вашему выбору»[656].

Однако сдать корпус Миронову было в начале декабря некому, и он продолжал командовать своим корпусом, переброшенным на юг Украины для борьбы с отрядами Махно, применявшими партизанскую тактику ведения войны. Так, например, 18 декабря 2-я кавдивизия получила приказ «неотступно преследовать Махно, куда бы он ни последовал… возможно, захватить самого Махно и уничтожить его отряд»[657].

В конце декабря 1920 года 2-й конкорпус на основании распоряжения Главкома был передан в распоряжение командующего Кавказским фронтом. Частям корпуса было приказано перейти в район станции Лихая, где поступить в оперативное подчинение командвойск Донобласти[658]. Ф. К. Миронов все еще командовал 2-м конным корпусом, хотя в высших военных инстанциях и было признано целесообразным перевести его на какой-либо другой пост. 24 января 1921 года в штабе конкорпуса была получена телеграмма: «Приказом по войскам Кавказского фронта командир 2-го конного корпуса т. Миронов Ф. К. освобождается от занимаемой должности и назначается в распоряжение Главнокомандующего всеми Вооруженными Силами республики. Состоящий в распоряжении Реввоенсовета фронта т. Томин Николай Дмитриевич назначается командиром 2-го Конного корпуса»[659]. В эти же дни в штаб фронта и корпуса пришло распоряжение о назначении Ф. К. Миронова на пост главного инспектора кавалерии Красной армии. Миронову был предложен тот пост, который позднее занял С. М. Буденный. Без сомнения, во всей Красной армии, среди всех ее кавалерийских начальников высокого ранга не было человека, который в наибольшей степени соответствовал бы должности главного инспектора кавалерии, чем Ф. К. Миронов. И тем не менее в свете последующих трагических событий трудно сказать, насколько это новое назначение Миронова было реальным. У всякого историка неизбежно возникает вопрос – не было ли это назначение только удобным поводом для удаления Миронова от непосредственного командования крупным воинским формированием с целью облегчить его арест, уже тогда, по всей вероятности, планируемый какими-то высокими инстанциями?

Как бы то ни было, но Ф. К. Миронов в конце января сдал свой корпус Н. Д. Томину и 30 января 1921 года со станции Усманской выехал в Москву. Миронову был предоставлен для этой поездки специальный состав из двух вагонов: вагона-пульмана и теплушки. В первом вагоне ехали сам Ф. К. Миронов, его жена – Н. В. Миронова-Суетенкова, два ординарца и повар. В теплушке были две лошади и тачанка. Никакой охраны, обычной по тому трудному еще времени, Миронов не взял. Почти на всех крупных станциях Миронову устраивали торжественные встречи, его чествовали как героя только что закончившихся боев с Врангелем и как прославленного полководца. В Ростове-на-Дону после такой торжественной встречи в вагон к Миронову зашел И. Т. Смилга, исполнявший в те дни обязанности командующего Северо-Кавказским фронтом. Они долго разговаривали, вспоминая процесс в Балашове, на котором Миронов был подсудимым, а Смилга обвинителем. В Ростове в это время находился и К. Е. Ворошилов, который должен был принять от И. Т. Смилги все дела по СКВО, здесь был также и С. М. Буденный.

Ф. К. Миронов поехал из Ростова не в Москву, а в Царицын, он хотел на несколько дней заехать в родную станицу Усть-Медведицкую, чтобы навестить свою первую жену и детей, которые так много пережили и перетерпели в годы Гражданской войны как родные ненавидимого белыми Миронова.

Как показало расследование, проведенное в 1956–1960 годах, уже в Ростове ДонЧК установила за Мироновым и его поездом тайное наблюдение. Вслед за Мироновым выехали по тому же маршруту заместитель председателя ДонЧК Мышатский и уже знакомый нам А. Скобиненко, который числился в это время тайным осведомителем ДонЧК по Усть-Медведицкому округу. Прибыв на станцию Себряково, Мышатский остался в Михайловке, а Скобиненко поехал вслед за Мироновым в Усть-Медведицкую. Но Миронов ничего этого не знал. Оставив свой небольшой поезд на станции Себряково, он 6 февраля вечером был уже у себя дома, добравшись до станицы Усть-Медведицкой на санях.

Положение зимой 1920/21 года на Дону было крайне тяжелым. Урожай 1920 года в Донской области был плохим, и хлеба было мало. Между тем распоряжением Наркомпрода РСФСР, утвержденным СНК РСФСР, на Донскую область была возложена обязанность поставить в порядке продразверстки из этого урожая 20 миллионов пудов хлеба, 2 миллиона пудов масличных семян, 144 тысячи голов крупного рогатого скота, 92,5 тысячи свиней, 304,5 тысячи овец и 3 миллиона птиц[660]. Это был совершенно невыполнимый план, однако Наркомпрод настойчиво требовал увеличения поставок. По всем станицам и хуторам области действовали продотряды и заградотряды, которые отбирали хлеб и отправляли его к ближайшим станциям. Местная торговля продовольствием и зерном была запрещена. При этом из-за недостатка зерна в кулацких хозяйствах, большая часть которых была разорена жестокой Гражданской войной, зерно отбиралось и у основной массы трудового казачества и у крестьян-середняков. Хотя из-за недорода никаких излишков зерна у большинства крестьян и казаков не было, продотряды все равно отбирали найденный ими хлеб, то есть отбирался хлеб, необходимый в крестьянском хозяйстве для питания людей, прокорма скота и для посева. К декабрю 1920 года Донская область выполнила разверстку лишь в 2,5 миллиона пудов зерна, то есть около 12 процентов наряда[661]. По области началась мобилизация в продотряды, декабрь был объявлен «красным месяцем». Нажим на крестьян и казаков усилился. Однако к середине января 1921 года разверстку выполнили только на 35 процентов. Положение было настолько трудным, что Донисполком 10 января 1921 года принял решение прекратить по области заготовки хлеба, мотивируя это необходимостью сохранить зерно для весеннего сева. Однако Председатель ВЦИК М. И. Калинин потребовал отменить это решение Донисполкома и продолжать заготовки зерна и скота[662]. Естественно, что продотрядам приходилось действовать главным образом не путем убеждения, а путем принуждения, что, в свою очередь, усугубляло недовольство казаков и крестьян продовольственной политикой советской власти. В ряде районов Дона зимой 1920/21 года начался настоящий голод, причем во многих хозяйствах не было зерна для посева к весне 1921 года. Такое же положение было и в большинстве районов Кубани.

Крестьян и казаков, которые добровольно соглашались бы отдавать продотрядам все свои продукты «до последнего потроха», не было. Неудивительно, что в эту трудную зиму все сильнее роптало не только казачество Дона и Кубани, но и среднее крестьянство во всех хлебородных губерниях Советской России. Система продразверстки, являвшаяся главной составной частью системы так называемого военного коммунизма, вступила в острое противоречие с интересами основной части крестьянства. Советская Россия оказалась в полосе самого серьезного за всю свою историю политического кризиса, причем опасность, исходящая от недовольства многомиллионных масс населения страны, была, по словам В. И. Ленина, во многих отношениях более значительной, чем опасность от Колчака и Деникина. Следует поэтому более подробно сказать о системе продразверстки.

* * *

Как известно, еще Временное правительство в связи с резким обострением продовольственной проблемы было вынуждено ввести государственную монополию на торговлю хлебом. Эта монополия означала, что весь товарный хлеб у крестьян (а до осени 1917 года и у помещиков) должны были по твердым ценам приобретать государственные закупочные организации. Этот хлеб затем также по твердым ценам продавался городскому населению и шел на довольствие армии.

После Октябрьской революции хлебная монополия была сохранена, хотя на период ломки прежнего буржуазного государственного аппарата и создания органов нового пролетарского государства эта монополия была фактически ослаблена. Соответственно, возросла спекуляция хлебом по различным нелегальным каналам. Продолжавшееся обесценивание бумажных денег уменьшало заинтересованность крестьян в продаже хлеба по твердым ценам, что вело опять-таки к усилению спекуляции. К весне 1918 года продовольственное положение в городах резко ухудшилось, и это потребовало от советского правительства и Наркомпрода принятия более решительных мер по проведению хлебной монополии. Для того чтобы воспрепятствовать росту спекуляции в условиях острого товарного голода, советское правительство стало распространять государственную монополию и на многие другие предметы личного потребления и домашнего хозяйства, все более и более ограничивая частную торговлю. Основной заботой Наркомпрода оставалось, однако, снабжение городов и армии хлебом, и для решения этой задачи Наркомпрод был наделен чрезвычайными полномочиями. Специальным декретом СНК и ВЦИК была провозглашена продовольственная диктатура; кулаки и другие владельцы хлеба, имеющие излишки и не вывозящие их на станции и в места ссыпки, объявлялись врагами народа и подлежали строгому наказанию.

Созданные в июне 1918 года рабочие продотряды насчитывали примерно 50–60 тысяч человек, что было явно недостаточно. Между тем значительная часть сельских Советов находилась под влиянием кулачества. Середнячество же в эти трудные месяцы 1918 года явно колебалось, оно было также недовольно хлебной монополией и ограничением частной торговли. Диктатура пролетариата могла опереться в деревне только на бедноту, которую нужно было, однако, организовать. В этих условиях и был принят 11 июня 1918 года декрет ВЦИК «Об организации и снабжении деревенской бедноты», положивший начало существованию так называемых комбедов. Основной задачей комбедов было изъятие хлебных излишков из рук кулаков, при этом часть изъятого хлеба продавалась самим беднякам со скидкой в 20–50 процентов от твердой цены. Нельзя не отметить при этом, что никаких «твердых цен» в это время не существовало, так как стремительное обесценивание бумажных денег подорвало доверие к ним как к средству платежа. Поэтому фактически хлебные излишки изымались у кулаков безвозмездно.

Как и следовало ожидать, кулаки всеми средствами сопротивлялись проведению этих принудительных хлебных заготовок. Классовая борьба в деревне до крайности обострилась, причем логика этой борьбы неизбежно вела к массовому раскулачиванию, проводимому главным образом комбедами. Кулаков и их семьи, правда, не выселяли из родных деревень, как это было в 1930 году. Однако у них отбирали излишки земли, отбирали машины, инвентарь, лошадей и другой рабочий скот. Только летом и осенью 1918 года было отрезано от кулаков в пользу бедняцких хозяйств около 50 миллионов десятин земли. Часть инвентаря и сложных машин передавались в прокатные пункты для общего пользования крестьян или коммунам[663].

Изменение политики в деревне сопровождалось изменением экономической политики Советского государства и в городе. Непрекращающаяся гражданская война усиливала разруху и затрудняла деятельность крупных предприятий. Это создавало необходимость милитаризации промышленности и проведения национализации большинства средних и даже мелких промышленных предприятий. Народное хозяйство страны приобретало все более натуральный характер, прямое распределение продуктов заменяло рынок. Перестала взиматься с рабочих и беднейших слоев населения плата за жилье и проезд городским транспортом.

Так складывалась система военного коммунизма. И хотя в конце 1918 года было решено ликвидировать комбеды, слив их с Советами, это вовсе не означало какого-либо существенного изменения политики военного коммунизма. Все основные функции комбедов перешли к обновленным Советам. Более того, система принудительного изъятия хлебных излишков закреплялась изданием в январе 1919 года специального декрета о введении продразверстки, которая стала главным элементом политики военного коммунизма.

Всякая частная торговля в Советской России была фактически запрещена. Эта торговля рассматривалась как спекуляция. Практически происходило разрушение товарно-денежных отношений в стране и насильственное удушение рынка. Был насильственно ликвидирован даже местный крестьянский рынок…

Политика военного коммунизма была вынужденным забеганием далеко вперед. Обстановка осажденной крепости, отрезанной от главных сельскохозяйственных районов, требовала принятия ряда чрезвычайных мер, которые с точки зрения экономической были не только преждевременны, но и крайне рискованны. Ибо разгром кулацких хозяйств мог обеспечить страну хлебом на один год или всего на несколько месяцев. Но ведь кулак был не только эксплуататором, он был и главным производителем товарного хлеба. Раскулачивание привело к «осереднячиванию» деревни. И беднота и часть середняков выигрывали от ликвидации кулацких хозяйств. Но производительность середняцких и бедняцких хозяйств была значительно ниже производительности труда в кулацких хозяйствах. Товарного хлеба середняки и беднота могли дать стране очень мало.

Очевидно было также, что и сохранившиеся еще кое-где кулацкие хозяйства будут засевать на 1919 год гораздо меньше земли, чем они засевали весной 1918 года. За счет чего же могла существовать Советская Россия в 1919 году?

Продержаться в течение всего 1919 года и в первой половине 1920-го помогли Советской России два обстоятельства.

Во-первых, из-за неблагоприятной военной обстановки в 1918 году продразверстка проводилась теперь лишь на сравнительно небольшой территории, главным образом в центральных губерниях. Разгром чехословацкого корпуса, победа над Красновым и освобождение южных районов Украины позволили весной 1919 года провести продразверстку во многих ранее занятых противником хлебородных губерниях. Окончательная победа над Деникиным и Колчаком осенью 1919 года позволила еще более расширить район хлебных заготовок; зимой 1919/20-го года и весной 1920 года эти заготовки проводились на всей территории Украины, на Дону и Кубани, в Поволжье и Сибири. Однако вместе с продразверсткой и здесь шел повсеместный разгром кулацких хозяйств или их самоликвидация.

Во-вторых, никакие меры принуждения не могли полностью уничтожить спекулятивную торговлю хлебом и другими продуктами. Никакие продотряды и заградотряды не могли изъять у миллионов крестьян вообще все излишки продовольствия, которые тысячами путей попадали в город. И эта ведущаяся тайно частная торговля создавала определенный стимул для крестьянского хозяйства. В. И. Ленин признавал, что в 1918 году, как показало точное исследование питания городских рабочих, в 26 губерниях Советской России Компродом было поставлено для рабочих и беднейших крестьян 53 миллиона пудов хлеба, а мешочниками – 68,4 миллиона пудов[664]. И хотя за хлеб, поставляемый мешочниками, рабочие платили в девять раз дороже, чем за хлеб, доставляемый государством, продержаться без этой тайной частной торговли рабочий класс вряд ли бы сумел.

Однако осенью и к началу зимы 1920 года экономическая и политическая обстановка в стране существенно изменилась.

Гражданская война и война с Польшей закончились в октябре-ноябре 1920 года. С окончанием Гражданской войны Советское государство получило дополнительные возможности для пресечения частной торговли. Усилилась борьба с мешочничеством. Были укреплены продотряды и заградотряды. Все места заключения были переполнены крестьянами, осужденными за спекуляцию. Кулацкие хозяйства были разгромлены по всей территории Советской России и составляли едва ли один процент от общего числа крестьянских хозяйств. Вчерашние кулаки по размеру имеющейся у них земли и других средств производства стали фактически середняками. Но середнячество 1920 года было ослаблено в результате мобилизаций и хозяйственной разрухи. Между тем для снабжения городов и промышленности, а также для питания все еще значительной Красной армии требовалось огромное количество зерна и других продуктов. Для восстановления легкой промышленности нужно было сельскохозяйственное сырье. Все это можно было взять теперь только у середняков. Острие продразверстки поворачивалось против середняцкого хозяйства. К тому же для обеспечения городов и армии хлебом недостаточно было уже ограничиваться только излишками крестьянского производства, ибо у середняков излишков было очень мало. Нужно было пойти на принудительное изъятие из деревни части необходимого крестьянам хлеба и других продуктов. Это подрывало основу, на которой стояло крестьянское мелкособственническое производство хлеба. Это подрывало все стимулы крестьянского производства. Крестьянство в своем большинстве неизбежно должно было перейти в оппозицию советской власти. Заставить его отдавать хлеб и не снижать при этом производство сельскохозяйственных продуктов можно было только расширением мер принуждения и насилия в деревне. И большинство коммунистов склонялось тогда именно к этому пути. Мы видим это отчетливо по такой принципиальной для того времени книге, как «Экономика переходного периода» Н. И. Бухарина, вышедшей в свет в мае 1920 года. Во всей этой книге нет и намека на возможность скорой отмены главных мероприятий военного коммунизма. И это было вовсе не частное мнение Бухарина. В основном и главном Ленин придерживался тогда такого же мнения, что и Бухарин. Мы ясно видим это из замечаний Ленина на полях книги Бухарина. Так, например, в главе X «Внеэкономическое принуждение в переходный период» на странице 146 Бухарин писал:

«…Если крупные крестьяне (кулаки) активно борются против мероприятий пролетарской диктатуры, то “концентрированному населению” пролетариата приходится давать (более или менее) внушительный отпор кулацкой Вандее. Но массы среднего, а отчасти даже бедного крестьянства постоянно колеблются, движимые то ненавистью к капиталистически-помещичьей эксплуатации, ненавистью, которая толкает их к коммунизму, то чувством собственника (а следовательно, в годину голода и спекулянта), которое толкает его в объятия реакции. Последнее выражается в сопротивлении государственной хлебной монополии, в стремлении к свободной торговле, которая есть спекуляция, и к спекуляции, которая есть свободная торговля, в сопротивлении системе трудовой повинности и вообще всяческим формам государственного обуздания хозяйственной анархии…

Итак, по отношению к бывшим буржуазным группам принуждение со стороны пролетарской диктатуры есть принуждение со стороны инородного класса, который ведет классовую борьбу с объектами своего принуждения; по отношению к некулацкой крестьянской массе принуждение со стороны пролетариата есть классовая борьба постольку, поскольку крестьянин есть собственник и спекулянт; оно есть его сплочение и трудовая организация, его воспитание и вовлечение в коммунистическое строительство, поскольку крестьянин есть трудящийся, не эксплуататор, противник капитализма. <…>

С более широкой точки зрения, – пишет Бухарин, – пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это не звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи…» (Выделено везде В. И. Лениным. На полях возле выделенных фраз Ленин написал: «Верно», «Верно», «Именно»)[665].

Очень скоро В. И. Ленин с присущей ему прямотой и откровенностью признал ошибочность подобной точки зрения применительно к обстановке, сложившейся к концу 1920 года. Мы еще будем говорить об отмене продразверстки и о провозглашении В. И. Лениным и РКП(б) новой экономической политики. Однако в позднюю осень и в начале зимы 1920 года продразверстка и сопутствующее ей принуждение были пока еще суровой реальностью. По всей стране жестоко ликвидировалась и преследовалась частная торговля не только хлебом и мясом, но и всеми другими продуктами сельского хозяйства, запрещалась вся местная торговля; в Москве была закрыта Сухаревка. Был взят курс на ликвидацию денег. В деревнях организовывались посевкомы, которые должны были, по мысли их организаторов, подчинить крестьянское хозяйство прямому государственному регулированию.

Но управлять при помощи только государственного принуждения в такой мелкокрестьянской стране, как Россия, было невозможно. Продолжение и развитие политики военного коммунизма в существенно изменившихся условиях должно было породить и действительно породило острый политический кризис, когда основная часть крестьянства стала выражать не только пассивное, но и активное противодействие политике продразверстки.

* * *

Неудивительно, что недовольством крестьянства и городской мелкой буржуазии системой военного коммунизма пользовались для своей агитации и пропаганды все контрреволюционные силы, разбитые и рассеянные, но еще вовсе не исчезнувшие. Оживилась легальная, а также подпольная деятельность мелкобуржуазных партий меньшевиков и эсеров.

Почти по всем хлебным районам России в зиму 1920/21 года вспыхивали то крупные, то мелкие крестьянские выступления и восстания; кроме недовольства в деревнях было и оружие, к тому же началась демобилизация из рядов Красной армии, и хорошо обученные в двух войнах крестьяне стали возвращаться домой.

Серьезный политический и экономический кризис, переживаемый страной, захватил также и Донскую область, в том числе Усть-Медведицкий округ, куда в начале февраля приехал Ф. К. Миронов. В некоторых отношениях положение на Дону было особенно тяжелым, так как большевики все еще не пользовались в казачьих станицах сильным влиянием, а советская власть еще не пустила в станицах Дона достаточно крепких корней; во многих советских учреждениях Ростова, Новочеркасска, Таганрога, в округах и станицах приходилось использовать не только тех советских и партийных работников, которые скомпрометировали себя при проведении политики расказачивания, но и бывших офицеров и чиновников прежних войсковых правительств. К тому же и заготовительные органы считали, что на Дону и Кубани имеется больше излишков хлеба, чем в других районах Европейской России. Принудительно отбирая зерно, продотряды не делали никакого исключения и для казаков, которые по полтора-два года воевали в рядах Красной армии и только что вернулись по демобилизации в родные хутора и станицы.

Начались восстания и на Дону. В Донской области зимой 1920/21 года действовали десятки мелких и несколько крупных отрядов, насчитывавших порой до тысячи казаков.

Было бы ошибочным называть эти происходившие на Дону новые восстания только антисоветскими и контрреволюционными, хотя к поднявшим восстание казачьим отрядам присоединялось затем множество действительно контрреволюционных элементов, а также остатки разбитых год назад белоказачьих частей. Во главе большинства действовавших в Донской области «партизанских» отрядов стояли чаще всего недавние командиры Красной армии; некоторые из них с первых же месяцев Гражданской войны храбро сражались за советскую власть в дивизиях Миронова, в частях 1-й Конной армии[666], а также в других частях Красной армии.

Большинство этих людей были спровоцированы на вооруженное выступление против коммунистов крайностями продразверстки, огульными и грубыми действиями продотрядов. Поэтому, осуждая происходившие на Дону восстания, нельзя забывать мысли В. И. Ленина, который позднее неоднократно говорил, что у крестьянства зимой 1920/21 года были законные основания для недовольства чрезмерно затянувшейся политикой военного коммунизма.

Так, например, незадолго до приезда Миронова на Дон восстание поднял гарнизон слободы Михайловки, возглавляемый бывшим командиром одного из полков мироновской 23-й дивизии Вакулиным. И Вакулин и его помощник Попов были первыми в мироновской дивизии кавалерами ордена Красного Знамени – по тому времени редкой награды, свидетельствующей о больших заслугах. Большинство бойцов Михайловского гарнизона также служили ранее в 23-й дивизии. Среди восставших было немало членов партии. Используя как свою прошлую службу вместе с Мироновым, так и его огромную популярность среди донских казаков, Вакулин стал распространять слухи и воззвания о том, что Миронов поддерживает восставших, что он скоро приедет на Дон, чтобы возглавить восстание, что к восставшим скоро присоединится и руководимая Мироновым 2-я Конная армия. Это была провокационная ложь, но ей верили часто не только обманутые Вакулиным рядовые казаки, но и отдельные партийные и советские работники на Дону, особенно из числа тех бывших политработников Донского корпуса, у которых в 1919 году с Мироновым был острый конфликт. Среди партийных и советских работников Донской области у Миронова было немало «доброжелателей», которые распространяли о нем всевозможные слухи и продолжали говорить о нем как об авантюристе. Некоторые члены Усть-Медведицкого ревкома, с которыми у Миронова был конфликт в феврале 1919 года, находились на ответственной работе в органах советской власти, в том числе и в Усть-Медведицком округе. Несмотря на возражения Казачьего отдела ВЦИК, были выдвинуты на ответственную работу в Донской области и некоторые из членов так называемой хоперской группы коммунистов. В ДонЧК работали и упомянутые нами Букатин и Лисин. Конечно, немало было на Дону и честных, преданных народу и партии работников, однако многие из них приехали сюда из других областей; они плохо знали специфику казачьего края и мало что знали о Ф. К. Миронове.

И вот в этой до предела напряженной, как бы насыщенной всевозможными провокационными слухами атмосфере Ф. К. Миронов решает ехать из Ростова не прямо в Москву, а заехать на время в свой родной Усть-Медведицкий округ. И в эти же самые дни части 2-го Конного корпуса, возглавляемого теперь другим командиром, получили приказ о передислокации в Донскую область для борьбы с расширяющимся здесь повстанческим движением. Всего лишь за день до приезда Миронова в Усть-Медведицкую станицу отряд Вакулина занял город Камышин, и командир 2-го конкорпуса приказал срочно выделить из состава 21-й кавдивизии тысячу лучших бойцов для отправки на станцию Арчада с целью быстрейшей ликвидации банд Вакулина[667].

Запуганный до предела возникающими то здесь, то там восстаниями, а также раскрываемыми в разных местах области контрреволюционными группами, видя расширение антисоветских и антибольшевистских настроений в широких кругах казачьего и неказачьего населения, запуганный поступающими к нему лживыми доносами и прямой клеветой, председатель ДонЧК Буров поверил клевете о Ф. К. Миронове, распространяемой некоторыми руководителями восставших казачьих отрядов и некоторыми советскими и партийными работниками Донской области, а возможно, и более ответственными работниками. Вот почему, узнав о прибытии в Ростов-на-Дону Миронова, а также о его намерении побывать в Усть-Медведицком округе, Буров отдал распоряжение одному из своих заместителей выехать вслед за Мироновым и тщательно наблюдать за всеми его передвижениями и встречами. Не подлежит сомнению, что Буров, отдавая такое распоряжение, сам следовал указанию или совету какого-нибудь более высокопоставленного лица: недоброжелатели у Миронова имелись и среди командования Северо-Кавказского округа, и в РВС Республики. Миронов был слишком крупной фигурой (он уже получил назначение на очень важный пост в Москве), чтобы Буров мог рассчитывать расправиться с ним только по линии ДонЧК. Скорее всего свои действия Буров с кем-то согласовал. Однако по имеющимся в нашем распоряжении материалам невозможно пока установить, с кем согласовывал или по чьему наущению действовал Буров.

Справедливости ради следует отметить, что Ф. К. Миронов в эти роковые для него февральские дни 1921 года не смог заметить сгустившиеся вокруг него тучи, не смог уловить грозившую ему опасность. Поэтому Миронов действовал недостаточно осмотрительно, а в некоторых случаях и опрометчиво. Ему казалось, что после разгрома Врангеля ни у кого уже не может быть сомнений в преданности его, Миронова, советской власти и Коммунистической партии. Он явно недооценил возможности и силы тех самых лжекоммунистов, о которых он так много писал и говорил в 1919 году.

Когда Миронов приехал в Усть-Медведицкую, то весть об этом сразу же разнеслась по всей станице. Станичный ревком собрал по случаю приезда Миронова митинг, на котором выступил и сам Миронов. В своей речи он призывал станичников не поддаваться никаким провокациям, не поддерживать восстаний, а всеми силами укреплять советскую власть на местах и залечивать раны, нанесенные войной. Он заявил также, что вступил в Коммунистическую партию только потому, что убедился в правоте этой партии, которая одна лишь отражает интересы народа и ведет его по правильному пути. Одновременно Миронов подверг критике ряд извращений и искажений, допущенных местными работниками, и обещал помочь исправлению этих ошибок.

7 февраля вечером в Усть-Медведицкой состоялось собрание членов станичной партийной организации. На повестке дня собрания был один главный вопрос – выборы делегатов на V окружную партийную конференцию, которая должна была состояться в ближайшие дни в слободе Михайловке. На собрание был, естественно, приглашен и Миронов. Коммунисты станицы решили выбрать своим делегатом на окружную конференцию и Миронова. Филипп Кузьмич попросил отвести его кандидатуру, ссылаясь на срочность вызова в Москву. К тому же, не работая в станице, он и не мог представлять ее на окружной конференции. Но с его доводами не посчитались, и Миронов был избран делегатом на окружную партконференцию. Ф. К. Миронову было крайне дорого доверие своих станичников, он решил принять участие в конференции и в связи с этим отложил почти на неделю отъезд в Москву.

8 февраля домой к Миронову пришли его друзья и сослуживцы по 23-й дивизии – Голенев, Воропаев, Кочуков и менее ему знакомый казак Елансков. Вместе с ними пришел и совершенно незнакомый Миронову Скобиненко, житель станицы Распопинской, работавший в окружном продовольственном отделе в Михайловке и являвшийся тайным осведомителем ДонЧК. Человек беспринципный и подлый, выполнявший к тому же, как оказалось впоследствии, задание заместителя председателя ДонЧК, Скобиненко не только затеял разговор о трудностях в Усть-Медведицком округе, он фактически превратил этот разговор в совещание и сам стал председательствовать на нем. Хотя Миронов не знал Скобиненко, он не только принял участие в начавшемся совещании, но и стал высказывать весьма резкие замечания о политике окружных и областных властей на Дону. Миронов говорил также, что если политика на Дону не будет изменена, то к весне здесь могут вспыхнуть новые, еще более опасные восстания. Договорились, что участники совещания будут регулярно информировать Миронова в Москве о делах на Дону, посылая ему зашифрованные письма. Миронов не слишком доверял окружным работникам в Михайловке и хотел иметь независимый канал для информации о донских делах, чтобы в случае необходимости защищать интересы донского казачества в высших московских учреждениях, в которые он теперь, в связи с новым назначением, должен был бы получить достаточно свободный доступ. Миронов попросил участников совещания создать такие же информационные группы и в других станицах. Разумеется, ничего преступного в попытке создать независимую от местных властей информационную группу не было. Такая группа могла существовать, однако, лишь на основе полного личного доверия. Но ведь среди участников совещания был человек, которого Миронов совершенно не знал. Поэтому, ведя доверительные разговоры с друзьями в присутствии незнакомого человека, Миронов допустил серьезную оплошность. Уже на другой день в распоряжение ДонЧК поступил донос Скобиненко, в котором и характер и цели вечернего совещания 8 февраля у Миронова были полностью искажены и представлены как подстрекательство к восстанию, как создание тайной антисоветской организации.

Скобиненко написал в своем доносе как раз то, чего ждали и что хотели получить от него руководители ДонЧК.

10 февраля 1921 года в Михайловке была открыта окружная конференция. Миронов был избран на ней почетным членом президиума. Он обратился к делегатам конференции с приветствием от имени Красной армии, и его речь неоднократно прерывалась аплодисментами. 10 и 11 февраля Ф. К. Миронов немало разговаривал с окружными работниками и с делегатами конференции от различных округов и станиц. 12 февраля, на третий день конференции, Миронов попросил слово для выступления. В своей большой речи Миронов обратил внимание делегатов конференции на тяжелое политическое и экономическое положение в Донской области и в Усть-Медведицком округе, на продовольственный кризис, явившийся следствием двух войн. Хорошо понимая нужды и интересы трудового казачества, Миронов подверг критике не только действия местных властей, но и политику военного коммунизма в целом. Он заявил, что сейчас, когда Гражданская война окончилась, нужно заменить продразверстку прямым сельскохозяйственным налогом, а также разрешить казакам и крестьянам продавать по своему личному усмотрению оставшиеся у них излишки сельскохозяйственной продукции. Миронов призвал открыть в округе и в области базары и рынки. Особенно резко критиковал Миронов представителя ДонЧК в Усть-Медведицком округе Букатина, а также председателя ревтрибунала Ермакова, которые терроризировали население, проводили часто незаконные репрессии, расстрелы и реквизиции и тем самым восстанавливали казаков против советской власти.

В заключение своей речи, обращаясь к руководителям Михайловского окрисполкома и окружкома партии, Миронов сказал: «Как могло случиться, что население оказало поддержку и пошло за Вакулиным против Советской власти? Если вы не смогли проводить правильную политику партии в народе, вы должны уйти и освободить место другим партийным работникам, которые могли бы исправить допущенные вами ошибки и наладить в округе работу партийного руководства и советского строительства»[668].

Вместе с тем в своей речи Миронов осудил Вакулина и других восставших. Он выразил сожаление, что его боевые товарищи по 23-й стрелковой дивизии подняли восстание. Но, желая быть честным до конца, Миронов сказал также, что восставшие командиры и бойцы из Михайловского гарнизона, очевидно, не сумели правильно разобраться в создавшейся ненормальной обстановке и не нашли другого выхода на преодоление произвола, творимого михайловскими окружными руководителями. При этом Миронов заявил, что по приезде в Москву он добьется от правительства назначения специальной комиссии для расследования противозаконных действий михайловских окружных руководителей. Как показали дальнейшие события, речь Миронова, при всей ее резкости, была совершенно правильной по своему содержанию.

Вопрос о замене продразверстки продналогом в это время поднимали многие советские, партийные и хозяйственные работники, на эту тему шли письма и предложения в Москву – Ленину, Калинину, Каменеву и другим руководителям партии и государства. Об этом же говорили Ленину и многие ходоки из деревень. 8 февраля 1921 года на заседании Политбюро ЦК партии, где обсуждался вопрос о весенней посевной кампании и положении крестьянства, В. И. Ленин написал так называемый «Черновой набросок тезисов насчет крестьян». В этом первом ленинском документе, обосновывающем новую экономическую политику, говорилось:

«1. Удовлетворить желание беспартийного крестьянства о замене разверстки (в смысле изъятия излишков) хлебным налогом.

2. Уменьшить размер этого налога по сравнению с прошлогодней разверсткой.

3. Одобрить принцип сообразования размера налога с старательностью земледельца в смысле понижения %-та налога при повышении старательности земледельца.

4. Расширить свободу использования земледельцем его излишков сверх налога в местном хозяйственном обороте, при условии быстрого и полного внесения налога»[669].

Через несколько дней после написания Лениным этой записки в «Правду» поступила статья московского губпродкомиссара П. Сорокина и заведующего московским губземотделом М. Рогова «Разверстка или налог», в которой авторы защищали преимущества продналога перед продразверсткой. Статью эту читали и обсуждали не только члены редколлегии «Правды», но и члены ЦК и Политбюро. Л. Б. Каменев требовал быстрейшего опубликования статьи, Н. Н. Крестинский и член редколлегии «Правды» Н. Мещеряков сомневались в необходимости срочной публикации статьи Рогова и Сорокина. Вопрос был вынесен на обсуждение Политбюро, и здесь по предложению Ленина было решено опубликовать статью «Разверстка или налог» в «Правде» в дискуссионном порядке[670].

Однако работники на местах ничего пока еще не знали об этих возникших у Ленина и других руководителей партии мыслях и предложениях об отмене продразверстки и расширении, или, вернее, разрешении местной торговли.

Неудивительно поэтому, что речь Ф. К. Миронова на Михайловской окружной партконференции произвела впечатление разорвавшейся бомбы. Против Миронова выступил бывший комиссар Донского корпуса Е. Е. Ефремов, ранее состоявший с ним в хороших отношениях. В феврале 1921 года Ефремов занимал пост заместителя председателя Михайловского окрисполкома Советов. Как и следовало ожидать, Ефремов резко осудил призыв Миронова к облегчению частной торговли, заявив, что это предложение полностью расходится с установками партии. Миронов, горячий и порывистый, вскочил со своего места. Назвав Ефремова мальчишкой, Миронов вновь начал было доказывать свою правоту, но президиум прервал и его речь и окружную партийную конференцию. В знак протеста Миронов и несколько других делегатов покинули зал. Вечером 12 февраля окружная партконференция была закрыта. Нелишне при этом отметить, что в своей заключительной резолюции участники конференции признали работу окружкома слабой, никуда негодной. Виновников столь плохой работы было решено предать партийному суду. Секретарем окружкома был переизбран А. Кржевицкий, приехавший в Усть-Медведицкий округ только в начале января 1921 года и избранный тогда же секретарем окружкома партии. Кржевицкий в прошлом был слесарем, он происходил из рабочей семьи, окончил только начальное училище. В партии состоял с осени 1919 года. С Мироновым Кржевицкий никогда ранее не встречался, проблемы казачества ему были мало знакомы. Неудивительно, что он подчинился всем требованиям работников ДонЧК, тайно следивших в эти дни за Мироновым.

Ф. К. Миронов, покинув партийную конференцию, пришел в тот дом в Михайловке, где он остановился вместе со своей женой. Они начали укладывать вещи, чтобы утром ехать на станцию Себряково и продолжить свой путь в Москву. Однако в полночь по распоряжению Кржевицкого в слободе было объявлено военное положение. На улицы вышли патрули. На участке железной дороги Поворино – Царицыно было приостановлено движение поездов. Кржевицкий собрал в окружкоме партии узкое совещание из специально подобранных лиц. На этом совещании не было большинства членов бюро окружкома; не был, например, приглашен сюда даже Е. Ефремов, занимавший второй по значению пост в системе органов советской власти в округе. Кржевицкий, ссылаясь на сообщения тайных осведомителей ЧК Л. Скобиненко и П. Игнатова (также приглашенных на это ночное совещание)[671], заявил присутствующим, что Миронов подготавливает в округе вооруженное восстание. Тут же было вынесено решение об аресте Миронова. Приказ об аресте Миронова был передан начальнику штаба окружной милиции В. Симоненко. Под его руководством дом, где остановился Миронов, был оцеплен бойцами местной воинской части, и Симоненко, войдя в дом, предъявил Миронову ордер на арест. Миронов, однако, отказался подчиниться этому аресту, заявив, что его, как командующего 2-й Конной армией, следующего в Москву по приказу Реввоенсовета, местные власти арестовать не имеют права. Миронов предложил дождаться утра, когда он сможет связаться с Москвой и разрешить возникшее недоразумение. Оставив караул у дома Миронова, Симоненко доложил обо всем этом Кржевицкому, но тот подтвердил свой приказ об аресте, распорядившись применить силу, если Миронов добровольно не сдаст оружие. Узнав об этом приказе, Миронов сдал оружие и подчинился аресту.

На следующий день большинство местных работников узнали об аресте Ф. К. Миронова. Некоторые из них недоумевали и негодовали, но многие, к сожалению, поверили в распространяемую про Миронова ложь. Так, например, в исторической справке «Становление Советской власти в Усть-Медведицком округе», на которую мы уже несколько раз ссылались, А. Карпов пишет об аресте Миронова следующее:

«…Политическое положение и обстановка самого округа вообще и партконференции, в частности, была крайне ненормальной. Вакулин пытается продвинуться к Михайловке; Миронов живет здесь же, его (мироновские) кавалерийские части пришли на станцию Арчада и т. д., и т. д. Все это так тесно переплетается между собой, что что-то должно скоро произойти, поэтому нужно принять какие-то экстренные меры, чтобы предотвратить надвигающиеся кровавые события… И в первый же день, спустя несколько часов после закрытия конференции, новому парткому предстояло разрешить этот сложный, опасный и в то же время обоюдоострый вопрос. Арестуй Миронова – сейчас же может произойти восстание как в Михайловке и ее окрестностях, так и среди воинских частей его армии; а восставшие, естественно, освободив его, перевешают всех коммунистов, значит, ничего как будто не достигается… Не арестуй Миронова – станет во главе Вакулинского восстания, может также перевешать и еще поднять с собой всю Донскую область… Следовательно, нужно было делать так, чтобы сейчас же, сию минуту не было в пределах округа Миронова, не останавливаясь даже перед последней, крайней мерой. Пусть, допустим, произойдет восстание, пусть перевешают позже многих коммунистов, но сердце из восстания вынуто, Миронова нет, а тем самым само восстание обречено на неудачу. Так окрпартком и поступил. В 12 часов ночи 12 февраля Миронов был тайно арестован и в специальном отдельном вагоне с экстренным паровозом, при усиленной охране, прямым сообщением был отправлен в Москву в ВЧК»[672].

Под усиленным конвоем Ф. К. Миронов был отправлен на станцию Себряково, а отсюда его повезли в Москву также под усиленной охраной и уже не в его вагоне. Вместе с Мироновым была арестована и его жена. Был арестован и бывший сослуживец Миронова С. П. Стариков, который в это время начал работать членом Казачьего отдела ВЦИК. В Михайловку он приехал за женой. На станции Себряково Стариков случайно встретил Миронова, и тот предложил ехать в Москву вместе. Стариков согласился и вместе со своей женой ждал в Михайловке окончания партийной конференции. Но если Миронова после ареста отправили в Москву, то С. П. Старикова отвезли в Царицын, продержали в местной тюрьме два месяца, а затем отпустили без предъявления какого бы то ни было обвинения. Стариков был членом Казачьего отдела ВЦИК, и у местных властей не имелось достаточных полномочий для его ареста, как и для ареста Миронова. Окружные власти не имели достаточных прав, чтобы останавливать железнодорожное движение на участке Поворино – Царицын.

Несомненно, что за спиной Кржевицкого всеми этими делами распоряжался заместитель председателя ДонЧК Мышатский. Однако власть Мышатского и Бурова простиралась только на территорию Донской области. Почему же арестованного Миронова отправили не в Ростов-на-Дону, а в Москву? Это показывает, что какие-то высокопоставленные работники в Москве были осведомлены о готовящемся аресте Ф. К. Миронова.

В Москве Ф. К. Миронова сначала поместили в камеру-одиночку на Лубянке, а затем перевели в общую камеру Бутырской тюрьмы. В этой же тюрьме находилась в заключении и жена Миронова. Органами ВЧК было начато следствие по «делу Миронова», в котором главными «уликами» были клеветнические доносы Л. Скобиненко, П. Игнатова и некоторых других осведомителей ДонЧК.

Нельзя не отметить, что 21 февраля 1921 года в Ростове-на-Дону происходил пленум Донисполкома, на котором был заслушан доклад председателя ДонЧК Бурова. Крайне сгущая краски по поводу положения в области, Буров доложил Донисполкому, что у ДонЧК «имеются сведения» о подготовке в Донской области большого восстания, в котором якобы должен принять участие и 2-й конный корпус. При этом Буров заявил, что во всем этом деле «Миронов играет не последнюю роль»[673]. Однако Буров ничего не сказал присутствующим о том, что Миронов уже арестован. Видимо, доклад Бурова был своеобразной подготовкой общественного мнения на Дону и руководителей Донисполкома к сообщению об аресте Миронова.

Только 1 марта 1921 года на узком совещании президиума Донисполкома Буров заявил: «Установлено активное участие в подготовке крупного восстания реакционного офицерства до генералов включительно, в чем установлена причастность Миронова, который ныне арестован»[674].

Надо полагать, что Троцкий был осведомлен об аресте Миронова, ведь последний ехал в Москву в распоряжение РВС Республики. В. И. Ленин об этом аресте ничего не знал, что очевидно из его записки Э. М. Склянскому – заместителю председателя РВСР: «Тов. Склянский! Где Миронов теперь? Как обстоит теперь?» Вместо ответа Склянский переслал Ленину телеграмму двух военных руководителей Северного Кавказа:

«17 февраля по донесению окрвоенкома Усть-Медведицкого Паукова, по имеющимся у него сведениям, за правильность которых он ручается, прибывший в отпуск в Усть-Медведицкий округ бывший командарм 2-й Конной армии Миронов подготовлял широко организованное восстание против Советской власти. В восстании должны были принять участие местное население, местные войсковые части и якобы части 21-й Кавказской дивизии. 13 февраля окрвоенкомом Миронов был тайно от населения и войсковых частей арестован и отправлен в отдельном вагоне с обвинительным актом в Москву. В заговоре участвовали якобы некоторые представители исполкома. В настоящее время ДонЧК производятся аресты участников заговора. Все арестованные не позже 18 февраля должны быть доставлены в Михайловку. Начштабкавказ Пугачев. Военком Печерский»[675].

Столь же лживые телеграммы рассылались в это время и по тем военным частям и соединениям, которыми ранее командовал Миронов. Так, например, командир 2-й кавалерийской дивизии имени Блинова, которая входила в состав 2-й Конной армии, получил следующую телеграмму:

«Миронов арестован за соучастие в контрреволюционном заговоре. Часть заговорщиков восстала и почти уже разбита. Поведите кампанию о необходимости борьбы с подобными явлениями. Всякую возможность осложнений в связи с указанным выше инцидентом необходимо пресечь в корне»[676].

Неизвестно, как Ленин отреагировал на телеграмму Пугачева и Печерского. Вероятнее всего, он попросил Дзержинского или Менжинского разобраться внимательнее в деле Миронова. Но Дзержинский в эти недели был в Петрограде в связи с Кронштадтским мятежом. Мы знаем, однако, что вскоре после возвращения Дзержинского в Москву ВЧК потребовала от ДонЧК доставить в Москву Миронова и всех остальных участников «заговора». Дзержинскому, по-видимому, не сразу доложили, что Миронов уже давно находится в Москве. ДонЧК препроводило в Москву бывших сослуживцев Миронова, участников совещания 8 февраля: Голенова, Воропаева, Кочукова и Еланскова. Был доставлен в Москву и зять Миронова Чернушкин.

Однако и после прибытия в Москву «сообщников» Миронова следствие не смогло получить в свое распоряжение никаких убедительных доказательств существования «заговора». В середине марта, протестуя против своего заключения, Миронов объявил голодовку.

Последнее письмо Ф. К. Миронова не дошло своевременно ни до одного из адресатов. Знакомились ли они с этим письмом позже – неизвестно. Но текст письма сохранился в архивах. Мы приведем лишь несколько выдержек из его последнего письма.

«В порядке партийного письма. Председателю ВЦИК гражданину М. И. Калинину.

Копии: Председателю Совнаркома В. И. Ульянову

Председателю РВС Республики Л. Д. Троцкому

Председателю ЦК РКП Л. Каменеву

Уважаемый гражданин и товарищ Михаил Иванович! В письме ЦК РКП ко всем членам (№ 64 – “Правда”), между прочим, читаем: “…задача всех партийных организаций заключается в том, чтобы проникнуть поглубже в деревню, усилить работу среди крестьянства. Партия решила во что бы то ни стало уничтожить бюрократизм и оторванность от масс…” Письмо это заканчивается восклицанием: “К массам… вот главный лозунг X съезда”.

За 4 года революционной борьбы я от широких масс не оторвался, не отстал или забежал вперед, и сам не знаю, а сидя в Бутырской тюрьме с больным сердцем и разбитой душою, чувствую, что сижу и страдаю за этот лозунг. Из доклада тов. Ленина на X съезде о натуральном налоге (№ 57 – “Правда”) я приведу пока одно место: “Но в то же время факт несомненный, и его не нужно скрывать в агитации и пропаганде, что мы зашли дальше, чем это теоретически и политически было необходимо”. Эти выдержки я взял, чтобы спросить себя и других: кто же в конце концов оказался оторвавшимся от широких масс и кто оказался забежавшим? Но как бы я за себя ни решал этого вопроса, я не могу ни догнать, ни подождать Коммунистической партии, чтобы быть в ее рядах на новом фронте, объявленном партийным съездом, в борьбе за лучшее будущее человечества, ибо лишен свободы.

<…>

К Вам обращается тот, кто ценой жизни и остатком нервов вырвал 13–14 октября 1920 года у с. Шолохово победу из рук барона Врангеля; тот, кто в смертельной схватке спалил опору Врангеля – генерала Бабиева; от искусных действий которого 27 октября застрелился начдив марковской генерал граф Третьяков. К Вам обращается тот, кто в Вашем присутствии 25 октября 1920 г. на правом берегу Днепра у с. В. Тарновское звал красных бойцов 16-й кавдивизии взять в ту же ночь белевшийся за широкой рекой монастырь, а к Рождеству водрузить красное знамя труда над Севастополем. <…>

Если бы я хоть немного чувствовал себя виноватым – я позором бы счел жить и обращаться к Вам с этим письмом. Я слишком горд, чтобы входить в сделку с моей совестью.

Вся моя многострадальная и 18-летняя революционная борьба говорит за неутомимую жажду справедливости, глубокую любовь к трудящимся, за мое бескорыстие и честность тех средств борьбы, к которым я прибегал, чтобы увидеть равенство и братство между людьми.

Мне предъявлено чудовищное обвинение – “в организации восстания на Дону против Советской власти”. Основанием к такой нелепости послужило то, что поднявший восстание в Усть-Медведицком округе бандит Вакулин в своих воззваниях сослался на меня, как на пользующегося популярностью на Дону, что я его поддержу со 2-й Конной армией. Он одинаково сослался и на поддержку т. Буденного.

Вакулин поднял восстание 18 декабря 1920 года, а я в это время громил на Украине банды Махно, и о его восстании мне стало известно из оперативных сводок. Помимо восстания в означенном округе таковые почти одновременно вспыхнули и в других округах под влиянием, как можно судить, антоновского восстания в Воронежской губернии.

Ссылка Вакулина на поддержку Антонова была естественна, но ссылка на меня и на Буденного – провокационная ложь. <…>

Успех социальной революции я видел всегда в лозунге: “К массам”, о чем имел честь писать 30 июля 1919 года в письме, цитированном во время моего процесса 7 октября 1919 года. <…>

Этот лозунг “К массам” я не выронил из рук в интересах социальной революции за все время борьбы, что и подтверждается тем широким доверием, с каким шли ко мне массы до последней минуты перед моим арестом… И я смею заявить, что сила моего авторитета в широких трудящихся массах казачества и крестьянства на Дону покоится именно на убеждении, но не насилии, открытым противником которого я был. Отсюда я не способен ввергать народные массы на новые жертвы и цену восстания знаю по Украине.

Это моя предсмертная исповедь.

Люди вообще, а я тем паче, перед смертью не лгут, ибо я не утратил веры в моего бога, олицетворяемого совестью, по указке которой я поступал одинаково всю жизнь и с врагами, и с друзьями… Повторяю, это мой бог, и ему я не переставал молиться и не перестану – пока в бренном теле живет дух. <…>

В период Гражданской войны на Дону белогвардейское командование признало эту силу и открыто заявило, что там, где Миронов побывал, – поднять восстание против Советской власти не пытайся…

А теперь Миронов вдруг ошалел и организовал восстание там, где 4 года звал на борьбу за Советскую власть. <…>

Я остановлюсь теперь на том, что привело меня в Бутырскую тюрьму. … Я кратко изложу то, что было 8 февраля в станице Усть-Медведицкой, где я пробыл всего 2 дня и за это “удовольствие” попал в тюрьму.

Председателем тройки по восстановлению Соввласти в округе т. Стукачевым мне было предложено по прямому проводу (разговор при деле) провести в станицах округа ряд митингов, на которых опровергнуть провокационную ссылку на меня Вакулина. Вечером 8 февраля после митинга ко мне пришли 5 человек, из коих трех я знал хорошо, одного кое-как и одного видел впервые. Находясь под впечатлением провокационных воззваний Вакулина, начавшихся голодных смертей в станицах и селах, под впечатлением сотен словесных писем и жалоб (какие я хотел представить Вам по прибытии в Москву), сопровождавшихся слезами и тяжелыми сценами, и особенно заявления делегатов местной караульной роты (докладная отобрана при аресте), жаловавшихся на голод и холод (одеты нищенски), и видя во всем этом горючий материал для восстания, я решил, что не только население, но и красноармейцы утратили веру в местные органы власти, если, услыхав о моем приезде, эти люди, не зная меня, пришли искать помощи.

Эту помощь я обещал им от имени Предреввоенсовета Республики, если доберусь до Москвы. Но поездка моя затянулась…

Считаясь с 4-кратными вспышками восстаний на Дону, с антоновским восстанием и повсеместным глухим ропотом широких земледельческих масс вообще, гул которого доходил до меня очень легко, ибо эти массы и их представители всегда шли ко мне с довернем, хотя бы только во имя моральной поддержки, какую и получали в здоровых советах, – я, не имея ничего преступного в виду и даже не допуская мысли, что таилось на дне души моей – можно создать преступление, – откровенно высказал затаенную и мучившую мысль о грядущей контрреволюции изнутри, гораздо более опасной, чем Деникин, Врангель и вся буржуазия мира. Лучшего экзамена моей политической благонадежности, моей верности пролетарской революции (задачи ее я великолепно понимаю) – едва ли можно придумать.

Ан нет… Иуда-предатель сидел тут же: о его провокационных приемах говорить мерзко.

С того, что мучило и томило меня, я и начал, закончив заявлением, что если политика правящей партии не пойдет навстречу требованиям жизни, каких без уступок преодолеть невозможно, то на весну возможны восстания, какие приведут страну к анархии… Повторяю, что делал я это с целью оттенить серьезность переживаемого момента и что нужно принять, чтобы предотвратить всякую попытку восстания.

После обмена мнений, подчеркнувших опасность для Советской власти, я предложил, как уезжавший в распоряжение главкома, такой план. Они, пятеро, представляют основную ячейку, а по условию некоторых требований (из брошюры “Республика Советов”) организуют впоследствии побочные ячейки, чтобы:

1. бороться организованным путем – через комячейки, партийные и беспартийные собрания и конференции с примазавшимися к Компартии и Соввласти белогвардейцами и другими вредными элементами;

2. в случае восстаний, наступления анархии, порыва связи с руководящими органами – ячейки явились бы оплотом и защитою Соввласти на местах;

3. если бы иностранные штыки поляков и румын, недобитый Врангель, подталкиваемые Антантой, стали бы угрожать Москве, то все ячейки со всеми добровольцами, по моему зову, должны идти на спасение центральной Соввласти, причем я подчеркнул, что последняя задача может и не быть.

И этого не отверг доносчик на допросе и при очной ставке. Я лишь не смог дать точного определения этим ячейкам, но духовное их содержание вне всякого сомнения.

“Правда” (№ 57) подсказала в тюрьме мне их название своей статьей “О советских ячейках”. До сих пор были только комячейки… Для более правильного понимания ячейками своей работы я передал им брошюру “Республика Советов”, обещав выслать ее в достаточном количестве.

Так как борьба с местным злом в лице некоего продагента и др. к цели не ведет, то было решено, что ячейка будет мне иногда секретно сообщать о злоупотреблениях, дабы я мог действовать через видных членов ВЦИК.

Вот основная причина установленного между нами шифра.

Все это и привело меня к тюремным мукам. Где же тут хотя бы малейшее указание на организацию восстания на Дону против Соввласти?

Если я виноват, то виноват лишь в том, что как коммунист не должен был организовывать вне партии этой ячейки, но, повторяю, не видел в связи с грозной действительностью ничего в этом преступного. Если я виноват, то виноват в нарушении партийной дисциплины. <…>

Не хочу допускать мысли, чтобы Советская власть по подложному, необоснованному доносу гильотинировала одного из лучших своих борцов – “доблестного командира 2-й Конной армии” (приказ РВС от 4/XII—20 г.). Не хочу верить, чтобы подлая клевета была сильнее очевидности моих политических и боевых заслуг перед социальной революцией и Соввластью, моей честности и искренности перед ней.

Не хочу верить, чтобы подлая клевета затмила яркий образ ордена Красного Знамени – этого символа мировой пролетарской революции, который я ношу с нескрываемой гордостью; не хочу верить, чтобы под ядовитым дыханием клеветы потускнел клинок золотого Почетного оружия и чтобы стрелки золотых часов остановили свой ход, когда рука предателя сдавит мое горло под его сатанинский хохот.

Не хочу верить, чтобы старый революционер, ставший на платформу Соввласти с первой минуты ее зарождения (25.Х—1917), чтобы старый революционер (из царских офицеров, гонимых за красноту), помогший генералу Каледину оставить рабочих в покое, бивший Краснова и Врангеля, – был томим в тюрьме на радость врагам.

Я хочу верить, что поведу красные полки к победе к Бухаресту, Будапешту и т. д., как я говорил в злополучное 8 февраля злополучной для меня “пятерке”, в коей нашлись провокаторы. <…>

В числе отобранных при аресте бумаг и документе имеется ряд заявлений на то, как население Усть-Медведицкого округа, гонимое голодом, вынуждалось ездить в соседний Верхне-Донской округ, где еще в отдаленных станицах и степных хуторах имелись запасы хлеба, с тем чтобы на последнюю рубашку выменять кусок хлеба для пухнущих детей, и как оно там безбожно обиралось. Приемы агентов власти на местах были просты. Если им нужны были вещи, то, не допуская до обмена, они отбирали вещи; если нужен был хлеб, они, дав возможность совершиться обмену, выпускали намеченную жертву в путь, а потом, нагнав, отбирали хлеб.

Страдания и слезы голодных, обираемых людей, заставили меня поднять этот вопрос на окружной партийной конференции 12 февраля 1921 года и всесторонне его осветить, дабы принять какие-нибудь меры и против надвигающегося голода, и против чинимого над голодными людьми произвола, а также и в целях приобретения на весну посевного материала, дабы не повторить осеннего опыта, когда поля остались необремененными за отсутствием семян. Предложение мое вызвало горячие споры близоруких политиков, не замедливших бросить мне обвинение в тенденции к свободной торговле, т. е. чуть ли не в контрреволюции, что заставило меня сделать протест против пристрастного освещения моей мысли. Я думаю, что это зафиксировано протоколом заседания для очередного доноса на крамольные мои мысли.

Отстал ли я тут или забежал, но жизнь показала нам, что и центральная власть 23 марта 1921 года своим декретом о свободном обмене, продаже и покупке стала на ту же точку зрения. И вот за эту прозорливость меня собираются судить. <…>

И еще раз хочу верить, что, освободив меня от клеветы и тяжкого, незаслуженного подозрения, вернув мне вновь доверие, как перед разгромом Врангеля, ВЦИК найдет во мне по-прежнему одного из стойких борцов за Соввласть.

…В речи т. Ленина (№ 57 – “Правда”): “Оказалось, как оказывалось постоянно во всей истории революции, что движение пошло зигзагами…”

Острые углы этих зигзагов в 1918–1919 годах больно резали мою душу за темное, невежественное, но родное мне донское казачество, жестоко обманутое генералами и помещиками, покинутое революционными силами, заплатившее десятками тысяч жизней и полным разорением за свою политическую отсталость, а в 1920–1921 годах эти углы стали еще больнее резать за судьбы социальной революции, при страшной экономическое разрухе.

И теперь, когда всеми осознаны эти острые углы, когда сами вожди открыто признались в том, если бы я даже действительно был виноват, – мое оправдание, что мы зашли дальше, чем теоретически и политически было необходимо; когда произнесено, чтобы отстающие могли подойти, а забежавшие вперед не оторвались от широких масс, когда сказано, что мы должны помогать везде и всюду усталым и истерзанным людям, – неужели клевета восторжествует над тем, кто искренне и честно, может быть, спотыкаясь и ошибаясь, отставал и забегал, но шел все к той же одной для коммуниста цели – для укрепления социальной революции.

Неужели светлая страница крымской борьбы, какую вписала 2-я Конная армия в историю революции, должна омрачиться несколькими словами: “Командарм 2-й Конной армии Миронов погиб голодной смертью в Бутырской тюрьме, оклеветанный провокацией…”

Да не будет сей позорной страницы на радость битым мною генералам Краснову и Врангелю и председателю Войскового Круга Харламову.

1921 г. 30 марта. Бутырская тюрьма.

Остаюсь с глубокой верой в правду – бывший командарм 2-й Конной армии, коммунист Ф. К. Миронов»[677].

Можно с уверенностью сказать, что это письмо ускорило гибель Миронова. Тот, неизвестный нам пока человек или группа людей, которые стояли в начале февраля за спиной ДонЧК, были, по-видимому, первыми ознакомлены с этим письмом и испугались его большой силы. Поэтому было сделано все, чтобы письмо Миронова не попало к тем, кому оно было адресовано, и прежде всего Калинину и Ленину. С Мироновым же было решено расправиться как можно скорее.

2 апреля 1921 года прогулка для всех заключенных была отменена. Но Миронов был выведен на прогулку, Он гулял один по огороженному кирпичной стеной двору Бутырской тюрьмы. Неожиданно раздался выстрел одного из охранников, и Миронов упал, сраженный этим предательским выстрелом из-за угла.

Никакого суда и никакого предваряющего это убийство решения Президиума ВЧК не было. Возможно, это решение было как-то оформлено уже после убийства Миронова. Однако в «деле Миронова», нет никакого формального решения ВЧК. Имеются здесь лишь протоколы допроса Миронова, протоколы допроса доносчика Скобиненко и некоторых других доносчиков, протоколы очных ставок и записи показаний некоторых свидетелей. По всему характеру этого «дела» видно, что оно было только начато, ничего еще всерьез не было доказано, а обвинение еще не было четко сформулировано. Но на одном из документов имеется короткая запись следователя о том, что Миронов расстрелян. Запись эта сделана, по-видимому, как раз в день убийства.

Можно предположить, что М. И. Калинин позднее все-таки прочел последнее письмо Миронова.

Известно, что вскоре после убийства Ф. К. Миронова в Бутырской тюрьме его жена Н. В. Миронова-Суетенкова была освобождена.

В 20-е годы в некоторых мемуарах о Гражданской войне содержались в ряде случаев и воспоминания о Ф. К. Миронове. Отдельные авторы приводили при этом интересные факты и детали из богатой событиями жизни Ф. К. Миронова (например, И. Т. Смилга в книге «Военные очерки»).

В 30-е годы имя Миронова фактически перестало упоминаться в нашей печати. Если где-либо и писали несколько слов о Миронове, то только как об изменнике. Все победы Красной армии на Южном фронте в 1918 году приписывались «войскам, руководимым Сталиным и Ворошиловым», которые будто бы не только «отстояли Царицын, но и разгромили банды Краснова». Замалчивалась и роль 2-й Конной армии в разгроме Врангеля, а если и упоминалась эта армия, то не упоминался ее командующий (называли лишь первого командарма – О. И. Городовикова). Даже после XX съезда КПСС, когда возобновилось издание «Истории Гражданской войны», ничего не говорилось о боевых заслугах Ф. К. Миронова и возглавляемых им войск.

Однако память о Миронове жила на Дону среди его боевых соратников и друзей. В 1956 году по ходатайству родных и друзей-однополчан Миронова ЦК КПСС и Президиум Верховного Совета СССР дали указание следственным органам СССР пересмотреть «дело Миронова», в результате которого он погиб в 1921 году в Бутырской тюрьме.

Это «переследствие» продолжалось четыре года. По итогам большой и тщательной работы группы следователей было установлено полное отсутствие состава преступления в инкриминируемых Миронову действиях в начале февраля 1921 года, которые послужили основанием для ареста, а затем и для бессудной расправы с этим замечательным человеком и полководцем. Мы не будем здесь говорить подробно о ходе этого нового, теперь уже честного и объективного расследования. Приведем лишь отдельные выдержки из решения Военной коллегии Верховного суда СССР, которая на своем заседании 15 ноября 1960 года в составе председателя полковника Церлинского и членов – полковников Аксенова и Писарева рассмотрела заключение Генерального прокурора СССР «по делу на бывшего командарма 2-й Конной армии Миронова Ф. К., 1872 г. рождения, арестованного 13 февраля 1921 года, который на основании постановления Президиума ВЧК 2 апреля 1921 года подвергнут высшей мере наказания – расстрелу».

В заключительном решении Военной коллегии Верховного суда говорится:

«Как усматривается из материалов дела, поводом к аресту Миронова и, по существу, единственным доказательством обвинения его в изменнической деятельности явилось донесение секретного сотрудника ДонЧК по Усть-Медведицкому округу А. Т. Скобиненко, в котором указывается, что Миронов, находясь проездом в станице Усть-Медведицкой, 8 февраля 1921 года созвал у себя на квартире сборище из преданных ему людей и создал антисоветскую ячейку авантюристов, ставившую своей целью подготовить вооруженное восстание против советской власти. Однако содержащиеся в этом донесении утверждения, не нашедшие должного подтверждения в ходе предварительного следствия, не соответствуют действительности и полностью опровергаются материалами проведенной по делу проверки».

Далее в цитируемом документе говорится о подлинном характере совещания 8 февраля 1921 года на квартире Миронова, на котором председательствовал и которым руководил сам Скобиненко.

«На указанном совещании, – констатирует Военная коллегия, – было решено, что после отъезда Миронова в Москву Воропаев и другие участники совещания будут информировать его о положении дел в округе, а он о всех извращениях и нарушениях социалистической законности доложит Советскому правительству и ЦК партии. Будучи допрошен по существу этой части обвинения, Миронов виновным себя не признал. Содержащиеся в донесении Скобиненко указания на антисоветскую направленность этого совещания Миронов категорически отрицал и утверждал, что все участники совещания заявляли о своей преданности Советской власти и говорили лишь о путях ее укрепления на местах. Также не признали себя виновными и арестованные по данному делу Воропаев, Кочуков, Голенов и Елансков. В связи с отсутствием в распоряжении следственных органов доказательств виновности Воропаева, Кочукова, Голенова и Еланскова дело в отношении их постановлением Президиума ВЧК от 15 ноября 1921 года прекращено и все они из-под стражи освобождены».

Из всех упомянутых выше «сообщников» Миронова к 1960 году в живых оставался только Елансков. Военная коллегия приводит в своем решении большие выдержки из его нового допроса, которые подтверждают полную невиновность Миронова. Далее в решении Военной коллегии приводятся уже известные нам факты о революционной и военной деятельности Ф. К. Миронова.

Как показало расследование 1956–1960 годов, главный «свидетель обвинения» по делу Миронова – А. Т. Скобиненко в начале 20-х годов был исключен из партии, а в 1934 году осужден на 10 лет заключения за хищение социалистической собственности. Вскоре после отбытия наказания он умер. Таким образом, вновь допросить этого явно нечестного во всех отношениях человека, которого Военная коллегия Верховного суда СССР определила в своем решении как «карьериста», оказалось невозможным. Военная коллегия признала, также после тщательного изучения, несостоятельными и все другие дополнительные обвинения, выдвинутые в 1921 году против Миронова, например, в связи с его выступлением на окружной партийной конференция 12 февраля 1921 года, и другие. В заключительной части излагаемого нами решения говорится:

«Военная коллегия Верховного суда СССР определяет; Постановление Президиума ВЧК от 2 апреля 1921 года в отношении Ф. К. Миронова отменить, и дело за отсутствием в его действиях состава преступления прекратить».

Это решение состоялось почти через сорок лет после трагической гибели Ф. К. Миронова, после сорока лет клеветы и замалчивания. В течение сорока лет боевые заслуги Миронова приписывались другим людям и другим военачальникам Красной армии. Неудивительно поэтому, что в определенных кругах решение высших судебных, а затем и высших партийных инстанций о реабилитации Миронова вызвало не только растерянность, но и озлобление. Еще в 1961 году 25 бывших командиров и политработников бывшей 1-й Конной армии направили в ЦК КПСС коллективное заявление, в котором старались всячески опорочить решение Военной коллегии Верховного суда СССР и требовали нового пересмотра дела Миронова. ЦК КПСС отклонил это необоснованное требование, однако некоторые историки и писатели, пользуясь каким-то высоким покровительством, продолжали публиковать статьи и романы, в которых содержалось немало клеветнических измышлений о Ф. К. Миронове[678].

Главная задача настоящего очерка – восстановить подлинный облик Филиппа Кузьмича Миронова, человека сложной и трагической судьбы, имеющего большие заслуги перед революцией, народом и государством.