Миронов Филипп Кузьмич был казаком, и это во многом определило его судьбу в годы революции и Гражданской войны. Естественно поэтому начать нашу книгу краткой справкой о казачестве как особом сословии царской России, и в первую очередь о донском казачестве, с которым и была главным образом связана жизнь и борьба Ф. К. Миронова.
Не существует ясности в этимологии самого слова «казак». В разных словарях это слово переводится по-разному – или как «наездник», «легко вооруженный конный воин» – от турецких слов «гозак» или «чузак», или как «вольный человек», «свободный», «бобыль» – от татарского слова «козак». В ряде исследований слово «казак» переводят как «отделившийся» (отсюда название народа «казахи», то есть отделившиеся от Золотой Орды), или как «удалец», «скитаться», «бродить».
Еще в XIV веке казаками называли на Руси свободных, или «гулящих» людей, не приписанных ни к какой тяглой общине и нанимавшихся на работу в различного рода промыслах (например, в солеварении или рыболовстве). Однако в XV веке после ослабления и распада Золотой Орды на южных окраинах Русского государства, а также на окраинах Литовской Руси и в Южной Киевщине стали возникать вольные общины казаков со своим особым бытом и традициями. Первоначально казачество образовывалось из беглых крестьян, холопов и горожан, укрывавшихся в малонаселенных и «вольных» степях на юго-западе и юго-востоке нынешней Русской равнины от крепостной неволи и угнетения. Немало русских людей бежало в южные степи и после начала церковных реформ Никона, а также в годы страшного по своим злодеяниям царствования Ивана Грозного. Преобладающими занятиями казаков были охота, рыболовство, бортничество. Казачьи дружины часто совершали набеги на турецкие, татарские, кавказские земли, нападали на русские купеческие караваны. Позднее казаки стали приобщаться к земледелию и скотоводству.
Особое положение на окраинах страны, необходимость защищаться от притязаний московских царей и других соседних государств, частые военные экспедиции самих казаков потребовали от них создания специфической военной организации, которая пронизывала всю жизнь и быт казачества. Хотя в отношении прав и обязанностей все казаки признавались совершенно равными, однако среди казачьих общин еще в XV–XVI веках происходило имущественное расслоение на «домовитых», то есть зажиточных казаков, и «голытьбу», то есть бедных казаков, которые главным образом и участвовали в различного рода военных набегах и крестьянских войнах против царя и помещиков. Именно в казачьих областях зародились восстания Степана Разина, Ивана Болотникова, Кондратия Булавина, Емельяна Пугачева. Запорожские казаки не раз поднимались против господствовавших на Украине польских панов. Однако верхушка казачества уже тогда нередко вступала в соглашение с царскими властями и помогала подавлению этих восстаний и выдаче их зачинщиков. Так, домовитые казаки во главе со своим атаманом Яковлевым выдали бежавшего на Дон после своего поражения Степана Разина. Казачество помогало московским царям в ведении многих войн с Турцией и крымским ханом. Донской атаман Ермак во главе казачьего отряда подчинил в конце XVI века Сибирское царство власти Ивана IV.
По мере усиления и расширения Российской империи Москва (а затем и Петербург) стала все более настойчиво добиваться подчинения казачьих областей своей власти. Эта борьба, принимавшая подчас кровавый характер, не могла не закончиться победой централизованного Русского государства, превратившегося вскоре в Российскую империю. После присоединения Украины к России запорожское казачество подчинилось России, его численность была ограничена 60 тысячами человек. Позднее с ликвидацией автономии Украины украинское казачество было упразднено. Иной была судьба самого многочисленного донского казачества.
Донские казаки также потеряли свою былую независимость. Решающий удар по донской вольнице нанес Петр I. Царь подавил при этом сопротивление казаков, восставших против его действий, направленных на возвращение беглых крестьян. Он разрушил множество казачьих городков и поселений, ликвидировал привилегию казаков самим выбирать себе атамана. Вскоре его стало назначать российское правительство (наказной атаман). Однако, подчинив донское казачество, царское правительство удержалось от его закрепощения и от раздачи казачьих земель русскому дворянству. Царское правительство понимало важность существования на границах своей обширной империи особых военно-казачьих общин. Поэтому за казачеством было сохранено много привилегий, сделавших его особым военным сословием страны, со своими традициями, укладом жизни, особым аграрным строем.
Еще в XVI веке некоторые из отрядов донских казаков стали обосновываться и в других районах, например в нижнем течении реки Урал, в Нижней Волге, на Тереке и Кубани. Царское правительство не только поощряло это передвижение, но и само помогало ему, направляя казачьи дружины еще дальше на восток – на Урал, в Сибирь, к Байкалу, на Дальний Восток, где для казачьих общин выделялись громадные земельные угодья. Для многих казаков было установлено денежное и хлебное жалованье, казачьи старшины были почти уравнены по своему положению с офицерами царской армии, включая и возведение их в дворянское звание. При наказном атамане на Дону была учреждена особая комиссия из двух старшин по назначению правительства и четырех по казацкому выбору. Звание войскового атамана было предоставлено наследнику русского престола. Постепенно казачьи общины стали весьма важной составной частью русской армии. Немногочисленные городские казаки были в солдатах, вольные же сельские казаки образовали так называемые казачьи войска. К началу XX века в России имелось 11 казачьих войск: Донское, Кубанское, Терское, Астраханское, Уральское, Оренбургское, Сибирское, Семиреченское, Забайкальское, Амурское и Уссурийское. В 1917 году было образовано Енисейское казачье войско. Кроме того, был еще и особый Якутский казачий полк. Численность всех казаков-мужчин в России приближалась в 1914 году к трем миллионам человек. Наиболее многочисленным продолжало оставаться донское казачество. Казачьи войска имели не только свои земли, но и капиталы, промышленные предприятия. В Военном министерстве России было создано Главное управление казачьих войск. Для внутреннего управления казачье войско делилось на округа во главе с атаманом и станицы во главе со станичным атаманом. Каждая казачья станица объединяла группу хуторов – больших поселений, часто на несколько сот казачьих дворов. Для ведения своих дел каждое войско имело хозяйственное и войсковое управления на правах губернского; военной деятельностью в войске заведовал специальный военный штаб. Все казаки должны были нести военную повинность. По существу, военное обучение проводилось у казаков чуть ли не с раннего детства. Настоящая военная служба начиналась с 18 лет и продолжалась 20 лет. В 1909 году срок военной службы был сокращен на два года, однако в условиях войны, а тем более Гражданской войны, к службе привлекались и казаки, давно уже ушедшие в запас. Первые три года военной службы казака проходили в его родной станице («приготовительный разряд»). До 33-летнего возраста шел «строевой разряд», причем четыре года казак служил в полку в любом месте страны. Потом он находился «на льготе», то есть возвращался домой, но был обязан всегда иметь при себе строевого коня и вооружение. При объявлении мобилизации казаки станицы в считаные минуты собирались в хорошо организованный казачий полк, в хуторах – в сотню. С 33 до 38 лет казак считался в «запасном разряде». Иными словами, казачьи войска были наиболее мобильными и превосходно обученными частями русской армии. При этом как строевого коня, так и все прочее личное военное снаряжение казак должен был справлять за свой счет.
Помимо военной службы главным занятием казаков было сельское хозяйство. Именно оно являлось материальной основой существования больших казачьих семей, за счет дохода от земли приобреталось и военное снаряжение казака. По установленному правительством положению каждый казак имел право на получение 30 десятин земельного надела, причем офицеры получали значительно большие наделы, нередко переходившие в их собственность.
Казачество, в том числе и донское, было не только сословием. С веками между казаками устанавливались особые отношения, отличные от тех отношений, которые существовали в русской деревне. Казачество решительно отделяло себя в своем представлении от обычных крестьян – «мужиков». Среди казаков возникло и всеми способами культивировалось сознание своей общности, близкое к национальному сознанию. И с чисто этнографической точки зрения казачество нередко отличалось от населения коренных русских областей, ибо еще в XV–XVIII веках происходило смешение казаков с остатками ранее населявших южные степи народов. Этому же способствовал и обычай захватывать в плен женщин-турчанок, татарок и представительниц различных кавказских народов, с которыми казаки вели тогда постоянную борьбу. На востоке происходило смешение казаков с ногайцами, калмыками, башкирами, киргизами и другими народностями. На Дону это смешение казаков с местным населением и горцами происходило более интенсивно в южных округах, тогда как северные, или «верховые», казаки были более однообразного русского состава и типа. В отличие от черноволосых и крайне воинственных «низовых» казаков, «верховые» казаки больше сохранили великорусский тип – светлые волосы и глаза; они также были более склонны к занятиям сельским хозяйством, хотя и располагали, как правило, меньшими земельными угодьями и меньшим количеством лошадей.
Если в мирное время донские казаки выставляли около двадцати казачьих полков и более двадцати отдельных казачьих сотен, то в военное время Дон мог выставить на фронт до ста полков; главным образом это была казачья кавалерия.
Говоря о казачестве, нельзя не отметить и роли религии и церкви в жизни станиц и хуторов. Религия была одной из важнейших скреп казачьей общины, и ее роль в жизни казачьих областей была значительно выше, чем в России. В этом сказалась, видимо, и старинная традиция: главным требованием при приеме беглых людей в казаки была когда-то вера в православного Бога.
Казачество было, однако, не единственным населением казачьих районов. Это хорошо видно на примере Донской области, на территории которой располагалось самое многочисленное в России донское казачество.
Еще в XVIII веке богатые казачьи атаманы, генералы, а также наиболее заслуженные казачьи офицеры (казачьи офицеры автоматически получали дворянское звание), наделенные за заслуги «перед царем и отечеством» огромными земельными угодьями, стали покупать и привозить на Дон крепостных крестьян. Таким образом на Дону образовалось со временем многочисленное коренное крестьянское население. При этом крестьяне жили, как правило, не в казачьих станицах и на хуторах, а в отдельно расположенных деревнях и поселках. Большинство крестьянских селений приходилось на Таганрогский, Ростовский и частично Донецкий округа. На землях остальных шести округов – Черкасского, Первого Донского, Второго Донского, Усть-Медведицкого, Хоперского и Сальского крестьянских поселений было сравнительно немного. После 1861 года донские крестьяне получили собственные наделы в среднем по 2,5–3,75 десятины земли на каждую душу и по 800 квадратных саженей на усадьбу. Всех их приписали к волостным и сельским обществам. В целом из 15 миллионов десятин земли, которыми располагала Донская область, 12 миллионов десятин было собственностью Донского казачьего войска. Эта ярко выраженная неравномерность в распределении земли была основой той сословной вражды между казаками и крестьянами, которая сказалась и на ходе Гражданской войны на Дону.
После реформы 1861 года в относительно богатые казачьи районы потянулась беднота из других районов России. Приезжие нанимались в качестве батраков в богатые казачьи хозяйства или арендовали небольшие земельные участки. Они нанимались также в богатые капиталистические «экономии» и в коннозаводческие хозяйства, занимались ремеслом и мелкой торговлей, образовался на Дону специфический социальный слой иногородних, которые вообще не имели на Дону собственных земельных наделов и находились обычно в трудном материальном положении.
Экономическое развитие России в конце XIX и в начале XX века, быстрое развитие промышленности, строительство железных дорог, расширение и рост внутренней и внешней торговли – все это привело к быстрому развитию многих городов Южной России, в том числе таких городов Донской области, как Ростов-на-Дону, Таганрог, Новочеркасск (столица Войска Донского), Александровск, и других, а также многочисленных рабочих поселков (слобод) и железнодорожных станций. Естественно, что это привело и к увеличению на территории Донской области численности рабочего класса, а также многих групп служащих, казачьей и неказачьей интеллигенции…
Накануне Февральской революции все население Донской области составляло около 3,5–4 миллиона человек. При этом казаков с семьями насчитывалось более 1,5 миллиона человек, коренных крестьян было более 900 тысяч, иногородних – более 700 тысяч. В населении области казачество составляло только 43 процента[379]. Однако в собственно сельском населении (то есть за вычетом населения городов) казачество составляло все еще большинство. При этом особая военная организация, исторические традиции, земельные и прочие привилегии делали донское казачество безусловно господствующей частью населения Донской области.
Основная часть донских казаков проживала в 122 станицах и в примыкающих к этим станицам многочисленных хуторах. Приписанная к станице земля – юрт – считалась собственностью всего казачьего войска, и из нее каждый взрослый казак мужского пола получал в пользование свой надел – пай.
Размер отдельного казачьего пая был установлен в 1835 году в 30 десятин. Однако к 1915 году фактический надел на душу сократился во многих станицах в два, а то и в три раза. Областной агроном Кушнаренко-Кушнарев писал: «По некоторым округам земельные паи до того измельчали, что домохозяин, имея только жену и детей, считает, что при всем трудолюбии он никак не может прокормиться одним своим паем. Без найма еще одного-двух паев ему приходится туго»[380]. В то же время значительно возросли расходы казака, связанные с несением военной службы. Еще в конце XIX века специальная комиссия генерал-лейтенанта Маслаковца отмечала: «Только 21 % казачьего населения находится в настоящее время еще настолько в благоприятных условиях экономических, что может выполнить тяготы воинской повинности; для 45 % населения это сопряжено со значительными потрясениями хозяйственного быта; наконец, остальные 34 % казачьего населения принадлежат уже к той малоимущей части, которая оказывается почти всегда несостоятельною, почему на общественные средства станиц относится снаряжение на службу казаков. Такое видимое несоответствие тягостей воинской повинности со средствами донского казачьего населения неминуемо привело бы… к экономическому кризису, исход из которого мог быть только один – обращение донских казаков в разряд общего в Империи сельского податного населения с подчинением их в отношении воинской повинности общим в государстве условиям и правилам»[381].
Таким образом, только на первый взгляд казачество составляло некий единый организм. В действительности в недрах донского казачества уже давно происходила глубокая дифференциация по многим направлениям.
Так, например, существовали серьезные различия и очень острые противоречия между сравнительно богатыми станицами южных округов Дона и гораздо более бедными станицами северных округов.
Но и в каждом округе и в каждой станице казачьи хозяйства разделялись на богатые и кулацкие, середняцкие и бедняцкие. В разных источниках на этот счет приводятся разные цифры. Сопоставляя их, мы можем, по-видимому, без большой погрешности считать, что перед Первой мировой войной в донских станицах и хуторах имелось от 20 до 25 процентов богатых кулацких хозяйств, около 35–45 процентов середняцких хозяйств и от 30 до 40 процентов бедняцких хозяйств[382]. Естественно, что война могла только усилить и ускорить эту социальную дифференциацию казачества. Согласно переписи 1917 года, на Дону (в территориальных границах 1922 года[383]) имелось (в процентах):
(В 1922 году часть донских округов отошла к Царицынской губернии.)
Из приведенных цифр ясно, насколько тяжелым было положение беднейшего казачества.
Но эти же цифры показывают, что экономическое положение крестьянского и иногороднего населения было еще хуже.
В то же время имелось на Дону немало казачьих семей, в основном полковников и генералов, которые могли поспорить своим состоянием с самыми богатыми и знатными помещичьими фамилиями царской России. Полковник Орлов-Денисов имел на Дону 29 тысяч десятин земли, генералы Митрофанов, Кутейников, Кулыгачев и полковник Чернозубов имели почти по 15 тысяч десятин земли, семья графов Платовых – 7200 десятин. Коннозаводчик казак Корольков арендовал у Войска Донского около 100 тысяч десятин земли. В руках 143 семей донской казачьей знати находилось 750 тысяч десятин земли[384].
Сказанного выше, как представляется, вполне достаточно, чтобы понять, насколько не прав был С. И. Сыров, который, подводя в начале 20-х годов итоги Гражданской войны на Дону, писал: «Казачья идеология (казачьи традиции, любовь к Дону) была прекрасным сродством спайки казачества в одну сплошную массу (выделено мною. – Р. М.), готовую перерезать глотку каждому, кто помыслит нарушить казачьи привилегии»[385]. Казаки были, как пишет далее Сырцов, «янычарами царской фамилии» (выделено мною. – Р. М.). Это крайне ошибочная точка зрения, которая, как мы увидим, принесла огромный вред молодому Советскому государству.
Как известно, в дореволюционной русской марксистской литературе, и прежде всего в работах В. И. Ленина, был глубоко исследован крестьянский вопрос в России. Однако при этом особый вопрос о казачестве был разработан очень мало. Это, в частности, и способствовало возникновению у ряда большевистских руководителей на местах совершенно неправильных представлений о казачестве как о сплошной контрреволюционной массе.
В действительности же казачий вопрос в России, как писал недавно современный исследователь казачества Ф. Г. Бирюков, «это тот же крестьянский вопрос, но в осложненном варианте. Идея дружбы, сотрудничества пролетариата и трудового крестьянства полностью относилась и к трудовому донскому казачеству. Правда, эта окраина России находилась под более заметным влиянием идей монархизма, сословности, автономизма, искусственной обособленности, в большей мере сохранила пережитки прошлого. Но, как везде, в казачьей среде действовали законы классового разделения. Перед революцией на Дону одну пятую часть составляли хозяйства сильные, остальные были середняцкие и бедняцкие»[386].
Конечно же казачество как особое военное сословие, несмотря на всю свою внутреннюю неоднородность, немало послужило интересам Российской империи. Основная часть казачьего населения, благодаря своим привилегиям и военной организации, была прочной опорой царского самодержавия на окраинах страны. Казачьи войска принимали участие во всех войнах, которые вела в XIX веке Россия, давая преобладающую часть кавалерии и пластунов. Десятки казачьих полков были отправлены в 1904–1905 годах на Дальний Восток для участия в Русско-японской войне.
Когда в России в 1905 году началась первая буржуазно-демократическая революция, царское правительство, вполне полагавшееся на верность казачества престолу, решило использовать для насильственного подавления революционных выступлений в промышленных центрах и аграрных волнений в деревне именно казачьи полки. Для несения полицейско-карательной службы предполагалось использовать не только те казачьи подразделения, которые входили в военные гарнизоны почти всех крупных городов России, было решено также призвать для внутренней службы казаков 2 и 3-й очереди, в том числе и казаков, только что вернувшихся домой с войны. Это широкое использование казачьих полков для выполнения полицейско-карательных функций вызвало возмущение и протест среди части демократически настроенного казачества Дона и, в частности, среди казачьей интеллигенции. Во многих станицах Дона казаки на своих сходах принимали резолюции против использования казачьих частей для несения полицейской службы.
Немало донских станиц отказывалось выполнять требование властей о мобилизации казаков 2 и 3-й очереди. Эти настроения в казачьих областях не прошли мимо внимания В. И. Ленина. В сентябре 1906 года он писал в «Пролетарии»: «Военная диктатура и военное положение заставят мобилизовать новые войсковые массы, а между тем уже теперь повторные мобилизации самых “надежных” войск, казачьих, привели к сильному росту брожения в разоренных казачьих станицах, усилили “ненадежность” этого войска»[387].
В годы первой русской революции на Дону возникли первые, пока еще маловлиятельные, демократические организации и группы. Отдельные казаки приняли участие и в деятельности социал-демократических групп и организаций, активно выступавших в это время в промышленных центрах Донской области.
Нельзя не отметить также, что в Петербурге, Москве, Юзовке, Лодзи и во многих других рабочих центрах России было немало случаев отказа как отдельных казаков, так и целых подразделений разгонять рабочие демонстрации и стрелять в рабочих. Некоторые казачьи сотни отказывались защищать помещичьи имения от захвата их крестьянами. «Московский пролетариат, – писал В. И. Ленин, – дал нам в декабрьские дни великолепные уроки идейной “обработки” войска, – напр., 8-го декабря на Страстной площади, когда толпа окружила казаков, смешалась с ними, браталась с ними и побудила уехать назад. Или 10-го на Пресне, когда две девушки-работницы, несшие красное знамя в 10 000-ной толпе, бросились навстречу казакам с криками: “Убейте нас! Живыми мы знамя не отдадим!” И казаки смутились и ускакали при криках толпы: “Да здравствуют казаки!” Эти образцы отваги и геройства должны навсегда быть запечатлены в сознании пролетариата»[388].
Здесь, в промышленных центрах России, отдельные революционно настроенные казаки устанавливали связи с социал-демократическими организациями, а в ряде случаев даже вступали в Социал-демократическую партию, примыкая при этом к ее наиболее революционному большевистскому крылу. Так, например, одним из первых вступил в большевистскую партию казак В. С. Ковалев – будущий председатель ЦИК Донской Советской республики. За проведение в атаманском казачьем полку в Петербурге социал-демократической агитации В. С. Ковалев был арестован, лишен казацкого звания и приговорен к смертной казни, замененной каторжными работами.
Однако подобного рода примеры были в годы первой русской революции все же единичными, а не массовыми. Подавляющее большинство казаков и казачьих частей добросовестно и с усердием выполняли приказы царских властей, участвовали в разгоне демонстраций, в подавлении революционных выступлений рабочего класса и крестьянства. И благодарность Николая II казачеству «за верную службу» не была, конечно, незаслуженной.
Казачьи нагайки, а то и пули надолго запомнились участникам революции 1905–1907 годов. Именно события этих революционных лет и породили в сознании многих большевиков представление о казаках как о «янычарах царской фамилии».
Но это было ошибочное представление. Революция 1905–1907 годов оставила глубокий след и в сознании значительной части казачества. Этим только и можно объяснить те неожиданные для казачьей верхушки и царских властей широкие волнения, которые произошли на Дону во время весенне-летних лагерных сборов в Хоперском, Усть-Медведицком, Первом Донском и Втором Донском округах в 1909–1910 годах. При этом казаки требовали не только увеличения паевых наделов маломощных казачьих хозяйств, введения земского самоуправления, облегчения военной службы, но и отказа от использования казаков для несения полицейской службы. Известно, что за участие в этих волнениях было предано суду и понесло то или иное наказание в 1909–1910 годах более 800 казаков. Сотни казаков были сосланы в Сибирь. Тем не менее волнения при лагерных сборах повторились на Дону и в 1911 году; они были прерваны только новой войной.
Начало Первой мировой войны вызвало летом 1914 года взрыв патриотических и националистических настроений среди большей части русского общества. Не осталось в стороне и казачество. Когда известие об объявлении Германией войны России достигло Дона, донские станицы охватил всеобщий националистический угар. Одна за другой организованно и быстро проходили во всех казачьих округах военные мобилизации, и сотни тысяч казаков отправлялись воевать «за веру, царя и отечество» на все появившиеся на юге и западе России боевые фронты. Однако эта же империалистическая война скоро оказала и огромное отрезвляющее действие на сознание всего трудового казачества России и донского в частности.
В годы войны с Дона было призвано в армию более 400 тысяч человек, то есть более 10 процентов населения области и более 20 процентов ее мужского населения. Это были, как правило, лучшие работники казачьих и крестьянских хозяйств. Естественно, что на Дону в годы войны непрерывно сокращались посевы. Казаки уходили на войну вместе с лошадьми, немало казачьих коней было реквизировано для обозов. Все это породило недостаток тягловой силы, упадок животноводства на Дону. Большой ущерб несли казачьи хозяйства от падения курса рубля, от спекуляции, от начинающейся в стране хозяйственной разрухи. Нерадостные известия с родного Дона больно волновали фронтовое казачество. К тому же казачьи части несли большие потери на фронте, их неизменно использовали на решающих участках боевых действий. Фронтовое казачество испытывало огромную физическую усталость, но проходили месяц за месяцем, год за годом, а конца войны не было видно. На фронте – и в наступлениях и в более частых отступлениях даже рядовые казаки убеждались в бездарности большинства царских генералов, в том числе и казачьих, в тупости верховного военного командования, за которую казакам приходилось расплачиваться своей головой. Обострились отношения и между рядовыми казаками и большинством казачьих офицеров, для которых были характерны особый кастовый дух, высокомерие, чванство и грубость. Нередки были случаи и рукоприкладства по отношению к нижним чинам. Все это уже в 1916 году вызывало глухой ропот и скрытое пока еще, но всевозрастающее недовольство фронтовых казаков.