Он покачал головой, и я поддакнула:

— Что вы говорите! Так источник в парке и впрямь был целебным? Тогда вдвойне жаль, что больше ему никогда не забить!

И тут Черногорцев, за которым я всё это время украдкой наблюдала, не выдержал.

— Вы заблуждаетесь, Екатерина Васильевна, — веско произнёс он и для пущего эффекта шумно поставил на стол допитый бокал. — Всё возможно, если за дело возьмётся достаточно энергичный человек. Слава Богу, мы живём во времена потрясающего технического прогресса, когда водопровод уже не кажется чем-то заоблачным. В том же Задонске лично я знаю человечка, к которому всегда можно…

Тут доселе молчавший Мелихов внятно кашлянул, и оратор осёкся на полуслове.

— Думаю, мы вполне сможем перестроить ротонду, — ровно произнёс граф. — Впрочем, дело это не первой и даже не второй важности, чтобы обсуждать его сейчас. Лучше скажите, господин Черногорцев, в силах ли вы отправиться завтра в Задонск в компании Петра Порфирьевича?

Лжеэкзорцист отвёл взгляд. На впалых его щеках пылали два багровых пятна — то ли от выпитого, то ли от внутренней борьбы в попытке смирить эго, недовольное тем, что его прервали.

— Надеюсь, Господь пошлёт мне сил, — наконец выдавил он. — Вы, Пётр Порфирьевич, когда в дорогу?

Стародубцев задумчиво пощипал правый ус.

— Я, Лев Дмитриевич, пташка ранняя — служба-с обязывает. Так что на рассвете бы встал, позавтракал да в путь тронулся. Если тем хозяев не обременю, — и он поклонился сначала Мелихову, а затем сидевшей на противоположном конце стола мне.

— Не обремените, — заверил граф. — Я тоже привык рано вставать, потому непременно вас провожу.

У Черногорцева не осталось выхода.

— Что же, — уныло произнёс он, — едемте с утра. Надобно только приказание моему кучеру отдать.

— Я распоряжусь, чтобы ему передали, — барственно сказал Мелихов, и разговор плавно перешёл на тему лучшей дороги из Катеринино в Задонск.

После ужина невеликое общество перебралось в гостиную, где, насколько я помнила классиков, предполагалось продолжение бесед, а также музицирование для развлечения гостей.

К счастью, старая барыня продала фортепиано одним из первых, потому мне не пришлось экстренно вспоминать уроки в музыкальной школе. К несчастью, кто-то из прислуги где-то откопал гитару и, повязав её белым бантом, оставил в гостиной на видном месте — вестимо, для пущей красоты.

И это не ускользнуло от Стародубцева.

— О-о, Екатерина Васильевна, вы владеете гитарой? Не сыграете ли нам что-нибудь?

Надо было отказаться. Извиниться, сказать, что инструмент не мой, да и в принципе, должно быть, плохо настроен.

В конце концов, что я должна была играть для общества мужчин девятнадцатого века? «Всё идёт по плану» или «Группу крови»?

— Боюсь, гитара плохо настроена, — начала я. — Представления не имею, кто её сюда принёс и зачем здесь оставил.

— А вы всё же попробуйте, — отечески подбодрил урядник, усмотревший в моих словах исключительно конфузливость благовоспитанной барышни.

«Блин, я тебе что, Лара Огудалова?» — сердито протелепатировала я Стародубцеву, однако инструмент всё же взяла.

Опустилась на край софы, перебрала струны — хм, странно. Как будто настроена. Только шестую струну подкрутить немного…

И определиться, что играть. Я ведь ни одного романса не знаю, кроме двух строчек из «мохнатый шмель на душистый хмель».

Глава 55

Тем временем мужчины расселись в кресла — один лишь Мелихов остался стоять у камина, якобы поправляя пылавшие в нём поленья. Мне же тянуть больше было некуда. Я в последний раз перебрала струны и вдруг вспомнила.

Лето, командировка в один из волжских городов, набережная и уличный певец, исполняющий цоевскую «Печаль» на манер цыганских романсов. Дикая дичь, как показалось в тот момент, но сейчас она вполне могла меня спасти.

«Надо было отказываться активнее», — с тоской подумала я и извлекла из инструмента первый аккорд, экспромтом подбирая нужное звучание для, прости Господи, ремейка.

«Хорошо, что Цой ещё не родился».

И я, воображая себя бесприданницей из известной пьесы, запела:

— На холодной земле / Стоит город большой. / Там горят фонари, экипажи шумят. / А над городом ночь, / А над ночью луна. / И сегодня луна / Каплей крови красна.

Я порадовала публику куплетом и дважды повторённым припевом, решив, что без «ни черта не видать» слушатели прекрасно обойдутся. А когда закончила, в гостиной воцарилась такая тишина, что меня холодным потом прошибло.

Неужели это была ошибка? Неужели она станет роковой?

— Необычная песня, — наконец проронил Стародубцев. — Но что-то в ней определённо имеется.

— Никогда такую не слышал, — поддакнул Черногорцев. — Вы, случаем, не сами сочиняете, Екатерина Васильевна?

— Нет-нет, — торопливо открестилась я. — Это я однажды, м-м, на ярмарке услышала. Запомнилось почему-то — наверное, потому, что необычное, как вы, Пётр Порфирьевич, сказали. А теперь, господа, — я аккуратно поставила гитару у софы, — прошу меня извинить. Очень устала.

Поднялась на ноги (гости незамедлительно сделали то же самое) и, обменявшись пожеланиями доброй ночи, покинула гостиную.

И только оказавшись в коридоре и закрыв дверь, поняла, что Мелихов так и не прокомментировал ни музицирование, ни мой уход.

«Ну и фиг с ним», — твёрдо сказала я себе, заталкивая поглубже дурацкую обиду. Пересекла холл и вдруг услышала позади торопливые шаги. Обернулась: Мелихов! Только почему такой хмурый?

— Екатерина, буквально два слова. — Он остановился так близко, что мне захотелось попятиться.

— Слушаю вас.

— Я очень надеюсь, — в голосе графа отчётливо слышалось позвякивание стали, — в прожекте по восстановлению источника вам не придёт идея воспользоваться помощью господина Черногорцева. И в целом ратую за то, что вы откажетесь от этой глупости.

Взять Черногорцева в партнёры? Да как ему такое в голову… Хотя, стоп. Это можно обыграть.

— Ничего не могу обещать, Георгий. — Я смотрела Мелихову прямо в глаза. — У меня самой знаний недостаточно, вы помогать отказываетесь, а господин Черногорцев наверняка продумывал, что будет делать после обмена имениями.

— Екатерина, не глупите. — Теперь в тоне графа звучали глухие грозовые раскаты.

— И не думала. — Я тоже добавила в голос жёсткости. — Мне наверняка понадобится помощь, Георгий, хотя бы советом. Разумеется, я предпочла бы обращаться к вам, но если нет… — Я слегка пожала плечами. — На нет и суда нет.

Повисла пауза. Мелихов играл желваками, я ждала.

— Я вас понял, — наконец процедил граф. — Продолжим разговор позже.

И, резко развернувшись, широким шагом двинулся обратно в гостиную. А я проводила его взглядом и лишь затем потяжелевшей походкой направилась в свою комнату.

Конечно же, это был чистейший блеф: я слишком хорошо помнила истину, что не стоит садиться играть в карты с заведомым шулером. И потому к Черногорцеву, даже после «науки» Аристарха, обращаться за помощью не стала бы ни при каких обстоятельствах.

И, пожалуй, уже начинала жалеть, что решила слукавить в разговоре с Мелиховым. Как, впрочем, и о том, что не придумала более дипломатичного и аккуратного способа сообщить ему о своём намерении заняться созданием минерального курорта. Нужно было придумать, как выправить ситуацию, но ничего толкового в голову не приходило.

«Утро вечера мудренее», — вспомнила я сказочное присловье и, ухватившись за него, как за соломинку, начала готовиться ко сну.

И переоценила — как свою усталость после двух бессонных ночей, так и взбудораженность нервной системы. В том плане, что заснула-то я почти мгновенно, зато среди ночи проснулась и, пялясь в белевший в лунном свете потолок, отчётливо поняла: больше не усну. До утра уж точно.

— За-ши-бись, — по слогам произнесла я и стремительно села на постели, услышав совсем рядом полный тревоги голос домового:

— Катерина! Ноги в руки и бегом к окну!

Глава 56

«Да что там опять случилось?!»

Я слетела с кровати и, как была босиком, бросилась исполнять приказ Аристарха. Буквально прижалась носом к холодному стеклу, всматриваясь в лунный полумрак по ту сторону. Кусты, спасшие Шульца (жаль, что только здесь), росли чуть в стороне, и мне были видны и лужайка, и темневший за ней парк.

И фигура мужчины, шагавшего прямо по траве к черноте деревьев. Его рубашка белела, как флаг капитуляции, движения казались деревянными. Но кто это, разобрать не получалось.

— Бегом за ним! — В мою руку вцепилась мохнатая ладошка домового. — Я дурак, не понял вовремя, не успел остановить! А ты беги, беги, слышишь! Тебе в парк можно!

Он приговаривал и тащил меня за собой — в коридор, в холл, к двери. Почти в полной темноте — как я не споткнулась только?

Входная дверь распахнулась ещё до того, как её успели толкнуть. По идее, она должна была быть заперта, но когда Аристарха останавливали подобные мелочи?

— Бегом! — Он ощутимо толкнул меня в спину. — Спасай его!

— Да кого? — Черногорцева? Тот вроде в чёрных рубашках ходит. Кого-то из прислужников? Урядника?

— Хозяина! — рявкнул домовой, и от нового толчка я буквально слетела с крыльца, чудом удержавшись на ногах.

А затем уже сама со всех ног рванулась через двор и росную лужайку следом за смутно белевшей впереди фигурой Мелихова.

«Что за хрень? Куда его понесло? Зачем? Ещё нечисть? Раз Аристарх тревогу забил».

Мысли скакали мячиками для пинг-понга. Как мне спасать Мелихова от нечисти, если даже домовому мой «Отче наш» — что слону дробина? А других способов я элементарно не знала.

«Мог бы хоть сказать, как!» — послала я в адрес Аристарха луч, кхм, не-добра.

На всех парах влетела в темноту парка и бросилась по дорожке, вроде бы разглядев впереди что-то движущееся и белое. Камушки больно впивались в босые ноги, отчего пришлось сойти на траву, да и в целом скорость упала — приходилось следить, чтобы не получить в глаз какой-нибудь низко свисавшей веткой. Не удивительно, что вскоре я потеряла Мелихова из виду. Добежала до развилки, закрутила головой, решаясь: не позвать ли?

И внезапно ощутила это.

Противный писк на грани слышимости, от которого неприятно заныли зубы. Ультразвук? Возможно. Но кто может его испускать здесь, в ночном парке усадьбы девятнадцатого века?

«Мне туда».

И я, подталкиваемая неизвестно откуда взявшейся решимостью, свернула в сторону бювета и обрыва.

С каждым шагом писк становился всё громче и не стих, даже когда я, не выдержав, зажала уши ладонями. Он как будто звучал внутри черепа, рассверливая его маленькими острыми буравчиками.

«Неужели Мелихов не слышит? Зачем он вообще сюда попёрся? Блин, надо его позвать. Почему я до сих пор этого не сделала?»

Я вынырнула из-под деревьев на залитую луной поляну на обрыве, где таинственно белела ротонда бювета, и вмиг позабыла и о своих вопросах, и о противном звуке.

— Стой! Георгий!

Я спринтером бросилась к одетому в белую рубашку мужчине, уже перебравшемуся через новенькое ограждение и опасно застывшему на краю обрыва. Слишком поздно подумала, что нельзя было кричать: вдруг дёрнется, оступится?

Однако Мелихов будто не слышал меня. С медлительностью сомнамбулы он подался вперёд…

И я, больно налетев животом на ограду, успела клещом схватить его за предплечье.

— Стой! С ума сошёл!

Рванула на себя — и едва не разжала пальцы, увидев внизу, под обрывом её.

Глава 57

Одетая в белую рубашку, с бледной, будто светящейся кожей, с распущенными тёмными волосами, на которых лежал венок из кувшинок, и непроглядно-чёрными провалами глаз на почти треугольном лице, она тянула к Мелихову тонкие руки и звала, звала…

И на несколько мгновений я вдруг тоже различила этот зов.

Я вечор в лужках гуляла,

Грусть хотела разогнать,

И цветочков там искала,

Чтобы к милому послать

Незабудочку срываю,

Чтобы к милому послать.

Не дари-ка ты мне злато,

Подари мне сам себя.

— Хрен тебе! — злобно и совсем не по благородному рявкнула я.

С невесть откуда взявшейся силой дёрнула Мелихова на себя и ухитрилась поймать его шею в локтевой захват.

— Не пущу, слышишь!

Кому я это крикнула? Одурманенному графу? Пожелавшей его погубить нечисти?

Зов русалки (мавки? неупокоенной утопленницы Дуни?) взвился яростным приказом, раскалывая череп изнутри. Мелихов рванулся к ней — вниз, к неминуемой гибели, какая настигла покойного Шульца, — и как я его удержала, до сих пор не представляю. А меня саму удержала ограда — спасибо добросовестности прислужников, её чинивших.

«Как в тех сказках, — пронеслось в голове отстранённое. — Сумеешь удержать, несмотря ни на что, получишь награду».

И я со злой, двестипроцентной уверенностью в себе (ведь сомневаться нельзя, ни на малость!) крикнула:

— Не отдам!

Ответом мне стал ненавидящий вой, от которого, казалось, содрогнулся берег. Вспенилась вода в реке, гневно, как в бубен, ударила в глинистый откос, булькнула непечатным выражением.

И стихла. Только деревья в парке продолжали тревожно лопотать, разбуженные беспричинно налетевшим шквалом.

Мелихов тоже как-то обмяк, в нём больше не чувствовалось стремление во что бы то ни стало сигануть с обрыва. Я не без опаски ослабила хватку, в любой момент готовая вновь вцепиться в него бульдогом, но, к счастью, этого не понадобилось.

— К-катерина? — Медленно осознающий, где он и что с ним, граф позабыл об обязательном «е». — Что вы?.. Почему мы здесь?

«По кочану».

Нестерпимо захотелось огрызнуться, однако я сдержалась и, окончательно выпустив полупридушенного Мелихова из захвата, сухо сказала:

— Вы прежде от обрыва отойдите, а потом уже обсуждать будем.

Граф опустил взгляд себе под ноги, неловко покачнулся (как хорошо, что я продолжала держать его за предплечье!), и вниз посыпались комья земли.