В воспоминаниях ветерана Василия Павловича Брюхова (опубликованных в книге Артема Драбкина «Я дрался на Т-34») описывается такой неприятный эпизод: «Был один случай в городе Крайово, в Румынии, где мы останавливались на три дня подремонтироваться и подтянуть тылы. У нас в батальоне был командиром танка лейтенант Иванов с Белогородчины. Взрослый мужик, лет тридцати двух – тридцати четырех, коммунист, с высшим образованием, бывший до войны председателем колхоза. В его деревне стояли румыны, и при отступлении они молодежь с собой угнали, а коммунистов и их семьи согнали в один сарай и сожгли. Потом соседи говорили, что они так кричали и плакали, когда солдаты обливали сарай горючим, а потом еще стреляли, добивая через доски. Вот так погибла семья Иванова – жена и двое детей. Наша бригада проходила неподалеку от его села, и он отпросился заехать. Там ему рассказали эту историю, отвели на пепелище. Когда он вернулся, его словно подменили. Он стал мстить. Воевал здорово, временами даже казалось, что он ищет смерти. В плен не брал никого, а когда в плен пытались сдаваться, косил не раздумывая. А тут… выпили и пошли с механиком искать молодку. Сентябрь был, хорошая погода, дело к вечеру. Зашли в дом. В комнате пожилой мужчина и молодка лет двадцати пяти сидят, пьют чай. У нее на руках полуторагодовалый ребенок. Ребенка лейтенант передал родителям, ей говорит: „Иди в комнату“, а механику: „Ты иди, трахни ее, потом я“. Тот пошел, а сам-то пацан, с 1926 года ни разу, наверное, с девкой связи не имел. Он начал с ней шебуршиться. Она, видя такое дело, в окно выскочила и побежала. А Иванов стук услышал, вскакивает: „Где она?“ А она уже бежит. „Ах ты, сукин сын, упустил“. Ну, он ей вдогонку дал очередь из автомата. Она упала. Они не обратили внимания и ушли. Если бы она бежала и надо было бы ее убить, наверняка бы не попал. А тут из очереди всего одна пуля и прямо в сердце. На следующий день приходят ее родители с местными властями к нам в бригаду. А еще через день органы их вычислили и взяли – СМЕРШ работал неплохо. Иванов сразу сознался, что стрелял, но он не понял, что убил. На третий день суд. На поляне выстроили всю бригаду, привезли бургомистра и мать с отцом. Механик плакал навзрыд. Иванов ему еще говорит: „Слушай, будь мужиком. Тебя все равно не расстреляют, нечего нюни распускать. Пошлют в штрафбат – искупишь кровью“. Когда ему дали последнее слово, тот-то все просил прощения. Так и получилось – дали двадцать пять лет с заменой штрафным батальоном. Лейтенант встал и говорит: „Граждане судьи Военного трибунала, я совершил преступление и прошу мне никакого снисхождения не делать“. Вот так просто и твердо. Сел и сидит, травинкой в зубах ковыряет.

Объявили приговор: „Расстрелять перед строем. Построить бригаду. Приговор привести в исполнение“. Строились минут пятнадцать-двадцать. Подвели осужденного к заранее отрытой могиле. Батальонный особист, подполковник, говорит нашему батальонному особисту, стоящему в строю бригады: „Товарищ Морозов, приговор привести в исполнение“. Тот не выходит. „Я Вам приказываю!“ Тот стоит, не выходит. Тогда подполковник подбегает к нему, хватает за руку, вырывает из строя и сквозь зубы матом: „Я тебе приказываю!!!“ Тот пошел. Подошел к осужденному. Лейтенант Иванов снял пилотку, поклонился и говорит: „Простите меня, братцы“. И все. Морозов ему говорит: „Встань на колени“. Он сказал это очень тихо, но всем слышно было – стояла жуткая тишина. Встал на колени, пилотку сложил за пояс. „Наклони голову“. И когда тот наклонил голову, особист выстрелил ему в затылок. Тело лейтенанта упало и бьется в конвульсиях. Так жутко было. Особист повернулся и пошел, из пистолета дымок идет, он идет, шатается, как пьяный. Полковник кричит: „Контрольный! Контрольный!“…

Закопали. „Разойдись!“ В течение пятнадцати минут никто не расходился. Мертвая тишина. Воевал он здорово, уважали его, знали, что румыны сожгли его семью. Мог ведь снисхождения просить, говорить, что случайно, нет… После этого никаких эксцессов с местным населением у нас в бригаде не было…»

О последних советских штрафниках уже неоднократно упоминавшийся полковник в отставке А. В. Пыльцын рассказывает следующее: «впервые за все время существования нашего штрафбата стала появляться у нас, хоть и редко, но новая категория штрафников: бывших офицеров, осужденных еще в первые годы войны и даже до ее начала и отбывших уже некоторую часть своего длительного наказания либо в тюрьмах, либо в лагерях. Как стало нам понятно, их на фронт не этапировали, как уголовников в штрафные армейские роты, а направляли исключительно на добровольных началах, хотя, наверное, и в сопровождении какой-то охраны.

Тогда уже вся страна наша чувствовала приближение конца войны, и многие заключенные, в ком сохранилось еще понятие патриотизма, понимали, что придет она, долгожданная и теперь уже неизбежная, Победа, а потом и пора их освобождения, а может, даже амнистия по случаю Победы. И вот тогда им, избежавшим войны и, если хотите, участи погибнуть в ней, как миллионам соотечественников, нелегко будет возвратиться в уже другое, опаленное тяжелейшей войной общество, победившее врага в смертельной схватке. Нелегко будет жить им среди тех, у кого родные погибли в боях за Родину, положив свои жизни на алтарь Победы над фашизмом.

Такие вот раздумья и приводили многих к решению просить о замене оставшихся сроков лишения свободы на отправку в действующую армию, пусть и в качестве штрафников. Далеко не всем просившимся оттуда на фронт такую возможность предоставляли. Но случаи такие были не единичными вплоть до самого начала Берлинской операции».

В воспоминаниях М. Г. Ключко, бывшего командира взвода 322-й ОШР 28-й армии («Зеркало», 2000, № 20), описывается следующий случай: «Помню, под Кенигсбергом мы остановились в одном из фольварков. Кто-то принес самогон. Нашлись желающие выпить. И не только из числа солдат, но и офицеров. Рядом стоял дивизионный взвод связи. Они пошли туда. Командира связали, обезоружили. Веселились до тех пор, пока не приехал караул из соседней части. На утро заседание „тройки“. Всех участников судили. Командира нашей роты капитана Рысева разжаловали и направили к нам же, но уже штрафником…»

Двадцать восьмого апреля с севера через реку Шпрее к Рейхстагу продвигалась ударная армия генерала Кузнецова, ее 79-й стрелковый корпус первым из советских войск ворвался в город. С юго-востока наступали гвардейцы 8-й гвардейской и 1-й гвардейской танковых армий. Накануне, 23 апреля, Ставка ВГК в своей директиве установила разграничительную линию между 1-м Белорусским и 1-м Украинским фронтами, которая на севере заканчивалась Ангальским вокзалом, расположенным в центральной части города, в 2 км южнее Рейхстага. А дальше, как описывает И. Б. Мощанский в книге «У стен Берлина», началась путаница: «28 апреля войска 1-го Белорусского фронта овладели вокзалом. Строго говоря, это являлось нарушением установленной границы, так как вокзал входил в полосу наступления 1-го Белорусского фронта. В нем больше, чем командование 1-го Белорусского фронта, были повинны Генеральный штаб и Ставка, которые не сумели обеспечить на должном уровне взаимодействие двух фронтов, направив их на одну и ту же цель. Основная причина перемешивания войск заключалась в несвоевременном разграничении районов действий фронтов. С началом Берлинской операции граница между войсками 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов была определена всего-навсего на глубину 50 км – до Люббена. Несмотря на то, что войска маршала И. С. Конева ворвались в Берлин 21 апреля, Ставка установила разграничительную линию в городе только 23 апреля. Трудности не замедлили сказаться. И Конев, и Жуков стали получать от своих войск одно донесение за другим о том, что собственная авиация наносит по ним удары. Разобраться, авиация какого фронта виновата, в тех условиях было невозможно.

Однако и назначенная 23 апреля разграничительная линия, упорядочив действия войска на суше, не устранила неразберихи в воздухе. По мере продвижения к центру Берлина она возрастала. Летчики нередко ошибались. Как докладывало командование 3-й гвардейской танковой армии, 16-я воздушная армия, входившая в состав 1-го Белорусского фронта, случайно нанесла мощный удар по 6-му гвардейскому танковому корпусу, причинив ему серьезный урон. Случалось, что танкистов генерала П. С. Рыбалко бомбила авиация своего же фронта. Дело доходило до того, что П. С. Рыбалко попросил И. С. Конева совсем убрать авиацию. Когда же войска устремились к Рейхстагу, даже артиллерия иногда обстреливала своих соседей». В результате этих печальных инцидентов несколько летчиков-офицеров, бомбивших по ошибке позиции своих же войск и попавших под «горячую руку» командования, были готовы отправиться под трибунал и – искупать вину в штрафбатах. Но тут кончилась война, штрафникам объявили амнистию и о произошедшем забыли. В итоге: «стрелочники» виноваты, но уже не отправлены в штрафбат… Тем более что о такой неразберихе в Красной армии, чьи самолеты бомбили свои же войска, в печати не сообщалось, и союзники, естественно, не информировались…

Когда Красная армия вступила на землю Германии, то личные счеты к фашистскому режиму и действие пропаганды (плакаты, и газеты, и кино, да и хлесткие публикации Ильи Эренбурга и других известных писателей призывали: «Убей немца!») привели к тому, что ненависть распространилась не только на врагов, вражескую армию и ополчение, но и на все немецкое, и некоторые советские военнослужащие (в том числе – и штрафники) начали мстить, убивать, грабить, насиловать…

Отцам-командирам пришлось начать не только карательную, но и разъяснительную работу среди бойцов. Так это описывал в своих воспоминаниях полковник в отставке А. В. Пыльцын, вскоре расписавшийся на стенах поверженного Рейхстага: «ведем борьбу на уничтожение фашизма и войск его, олицетворяющих звериный, кровавый гитлеровский „новый порядок“. Но помним слова: „Гитлеры приходят и уходят, а народ германский остается“».

«Наверное, не единичные такие случаи, какой видели мы здесь, и вынудили Ставку Верховного Главнокомандования вскоре издать строжайший приказ о жестоком наказании, вплоть до расстрела, тех, кто будет вымещать свою, пусть и понятную, ненависть к фашизму на мирном населении. И, как показало время, это обуздание эмоций мстителей очень быстро дало свои результаты. Насколько действенным был этот приказ, говорит то, что уже к началу Берлинской операции к нам в штрафбат поступило несколько человек, осужденных за подобные действия».

В Екатерининском зале Кремля 28 марта 1945 года был обед в честь президента Чехословакии (проживавшего последние годы в вынужденной эмиграции) Э. Бенеша, в тот момент возглавлявшего эмигрантское правительство в Великобритании.

На этом приеме Сталин выступил дважды. В своем первом выступлении (вошедшем в его «Сочинения»), сделанном после рядов тостов за Красную армию, вождь неожиданно заявил: «Все хвалят нашу Красную армию. Да, она это заслужила. Но я хотел бы, чтобы наши гости, будучи очарованы Красной армией, не разочаровались бы потом.

Дело в том, что сейчас в Красной армии находится около 12 млн человек. Эти люди далеко не ангелы. Эти люди загрубели в годы войны. Многие из них прошли в боях 2000 километров: от Сталинграда до середины Чехословакии. Они видели на своем пути много горя и зверств. Поэтому не удивляйтесь, если некоторые наши люди в вашей стране будут держать себя не так, как нужно. Мы знаем, что некоторые, малосознательные солдаты пристают и оскорбляют девушек и женщин, безобразничают. Пусть наши друзья-чехословаки знают это сейчас, для того чтобы очарованье нашей Красной армией не сменилось бы потом разочарованием».

По приговору военных трибуналов (действующей армии и тыловых) офицеры направлялись в штрафбаты при условии, что они были осуждены с применением отсрочки исполнения приговора. В 9-м номере за 1990 г. Военно-исторического журнала была опубликована статистика отсрочек приговора к лишению свободы до окончания войны: 1942 г. – 78,8 %, 1943 г. – 83,6 %, 1944 г. – 49 %, январь-май 1945 г. – 37,7 %. С каждым крупным военным успехом Красной Армии Ставка все меньше нуждалась в проштрафившемся «пушечном мясе». Накопленный опыт убедил командование, что направлять в штрафники офицеров, совершивших нетяжкие преступления, нецелесообразно. Тем более что по мере совершенствования боевой техники, как следствие, возросла и необходимость в квалифицированных специалистах, которыми нельзя было рисковать из-за чьей-то прихоти из начальства или незначительного проступка.

6 августа 1944 года Заместитель Народного комиссара обороны СССР, Маршал Советского Союза А. Малиновский подписал Приказ № 0244 «О порядке направления в действующую армию офицеров, осужденных военными трибуналами с применением отсрочки исполнения приговора до окончания войны». В нем указывалось: «В штрафные батальоны действующей армии не направлять офицеров, осужденных военными трибуналами без лишений воинских званий, если совершенные ими преступления не являются тяжкими. Этих офицеров использовать на офицерских должностях в боевых частях действующей армии с понижением по должности на одну ступень.

Офицеров-женщин, осужденных за совершенные преступления, в штрафные части не направлять; тех из них, которые за совершенные ими преступления осуждены военными трибуналами… направлять в части действующей армии».

Время штрафбатов и бесшабашных героев-офицеров, не верящих ни в бога, ни в черта, постепенно заканчивалось…

В газете «Красная звезда» (15 июня 2006 г.) рассказывалось об одном из последних штрафбатов. При подготовке в 1945 г. к войне с Японией на Забайкальском фронте из офицеров 26-й окружной школы снайперов был сформирован постоянный состав отдельного штрафбата. Но из-за скоротечности войны штрафбат не успели укомплектовать офицерами-штрафниками, и повоевать с японскими самураями эта штрафная часть не успела…

В материалах Александра Васильевича Пыльцына («Штрафбат. Наказание, искупление (Военно-историческая быль)») рассказывается о еще двух штрафбатах, созданных уже после разгрома Третьего рейха в августе 1945 года для войны с Японией. Это были 3-й ОШБ Забайкальского фронта и 40-й ОШБ Дальневосточного фронта, расформированные после победы над императорской Японией.