Дисциплина в штрафных подразделениях была достаточно суровой. Независимо от того, лишался ли военнослужащий воинского звания (по суду) или нет, все получали одно и то же новое звание – штрафной рядовой. Старшими и младшими командирами и политработниками в штрафные подразделения назначались обычные кадровые военнослужащие, наиболее подходящие для этой роли. При этом постоянный командный состав для штрафных частей и подразделений специально не готовился.

При необходимости штрафники могли приказом по части назначаться на должности младших командиров с присвоением звания ефрейтора, младшего сержанта и сержанта.

Согласно положению о штрафных батальонах и ротах действующей армии, командир и военный комиссар батальона пользовались по отношению к штрафникам властью командира и комиссара дивизии. Командир и комиссар отдельной армейской штрафной роты пользовались властью командира и комиссара полка. За неисполнение приказа, членовредительство, побег с поля боя или попытку перехода к врагу командный и политический состав штрафной части имел право и был обязан применять все меры воздействия вплоть до расстрела на месте – поскольку офицеры постоянного состава отвечали «головой» и рисковали оказаться сами в положении штрафников…

Среди советских штрафников были не только герои. Но в отличие от тыловых условий даже военного времени на фронте расправа с негодяями и подлецами была короткой (не говоря уж о том, что случались и самосуды, когда штрафники сами «втихую» удавливали насильников и извращенцев). Отечественные штрафбаты, в отличие от гитлеровских «испытательных подразделений», не ставили перед собой задачу «перевоспитать», а лишь позволить «искупить» вину перед страной и… ее руководством.

До наших дней дошли воспоминания П. Д. Бараболя, генерал-майора юстиции в отставке, командовавшего пулеметным взводом в 610-й ОШР Волжской военной флотилии («Живая память. Великая Отечественная: правда о войне». В 3 т.), в которых рассказывалось и об одном гнусном преступлении, совершенном бойцами-штрафниками: «Всего через неделю, когда мы только-только присматривались к новичкам, нашу отдельную штрафную роту буквально потрясло сообщение о тяжелейшем чрезвычайном происшествии. Два человека из взвода старшего лейтенанта Василия Чекалина, прикинувшись этакими простачками, напросились в гости к жившим на отшибе Кильяковки немолодым уже людям. После недолгого знакомства они убили старика, изнасиловали его 12-летнюю внучку и бросили вместе с бабушкой в подвал, завалив вход рухлядью. Потом отпетые уголовники (фамилия одного из них, здоровенного и наглого детины, запомнилась – Никитин) учинили на подворье несчастных людей погром.

Опытный следователь быстро вышел на след бандитов. В отношении их был вынесен скорый и справедливый приговор выездной сессии военного трибунала: „Расстрелять!“

Специально прибывший к нам по этому необычному случаю член военного совета Волжской флотилии, контр-адмирал Бондаренко, обращаясь к притихшему строю присутствующих на публичной казни людей всей роты, произнес гневную речь. Нет необходимости пересказывать ее. Скажу только, что, как мне показалось, все без исключения были готовы к тому, чтобы приговор привести в исполнение лично. Это, однако, сделал особый отряд НКВД. Когда его бойцы взяли винтовки на изготовку, Никитин не выдержал. Рухнув на колени, этот громила умолял пощадить его, раскаивался в содеянном, клялся в готовности идти хоть сейчас в самое пекло боя, хоть в ад. Выстрелы оборвали запоздалые заклинания…

В свои двадцать три года я успел насмотреться смерти в лицо, видел, как погибают люди. Сколько раз сердце сжималось при этом! Но публичный расстрел двух бандитов не вызвал ни малейшего сострадания».

Как вспоминает полковник в отставке А. В. Пыльцын, порой на дорогах случались такие эпизоды: «товарищи в основном добирались попутными машинами, а то и на польских конных повозках. Несколько раз, когда попутные военные машины не останавливались по нашей просьбе обычным „голосованием“, приходилось применять более надежный способ остановки – стрельбу из пистолета по колесам. Конечно, этот способ был опасен. Ведь можно попасть и не по колесам, а тогда – трибунал. Но почему-то мне это не было страшно. Как-то выскочил из остановленной таким методом машины майор и, тоже выхватив свой пистолет, пригрозил упечь меня за такое дело в штрафбат. Тогда я сунул ему в нос свое удостоверение капитана 8-го ОШБ. Он на некоторое время опешил, а потом мы помирились, и нас благополучно довезли до нужного пункта».

Случаи дезертирства и даже попыток перехода к врагу бывали. Одну из них, очевидцем которой он сам стал, описал в своих книгах Герой Советского Союза, бывший боец-штрафник Владимир Карпов. Но эти побеги и переходы к врагу не были массовыми – хотя бы потому, что их по возможности пресекали в самом зародыше их же сослуживцы, те же бойцы-штрафники, не желающие не только «сражаться за себя и того парня», но и отвечать пред суровым ликом НКВД (Смерша) за него, доказывая, что не был соучастником. Эта участь в первую очередь грозила офицерам из постоянного состава штрафных рот и штрафбатов, которые практически ежедневно рисковали (в случае такого бегства) попасть в родной штрафбат уже в качестве рядовых…

В воспоминаниях уже упомянутого П. Д. Бараболя о дезертирах говорится следующее: «И вот что любопытно: за время почти шестимесячного командования штрафниками я не помню случая, чтобы кто-то дезертировал из роты, сбежал с переднего края. Могут возразить: дескать, попробуй сбеги, если в тылу стоят заградотряды. Но, во-первых, не припомню случая, чтобы где-то привелось увидеть пресловутый заслон. А во-вторых, твердо убежден: все-таки поступками этих людей, оказавшихся на фронте, двигало чувство их причастности к святому делу защиты Родины. Когда-то оступившись, они всем своим поведением стремились смыть с себя „темное пятно“, пусть и ценой собственной крови, а зачастую – и жизни…»

Для трусов, жаждущих выжить и оказаться в тылу, да еще с «чистыми бумагами», снятой судимостью, в ореоле бойца-героя, существовал «хитроумный способ» самострела. Если бойца-штрафника ранили на фронте, он пролил свою кровь за Родину-Мать и, следовательно, искупил свою вину, а посему теперь его ждет спасительный тыл, ласковый уход медсестричек и возможность так или иначе устроиться вдалеке от линии фронта. Но вот фронтовые особисты были профессионалами своего дела и часто «на раз-два» разваливали такие «самострельные подвиги». Существовало несколько примитивных «технологий» самострела, но были и хитроумные варианты. Один из них описывает в своей книге А. В. Пыльцын («Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошел до Берлина»): «Мы и раньше замечали странную, на наш взгляд, особенность пресловутой немецкой аккуратности – совершать эти налеты в определенное время суток, почти каждый раз после 9 часов вечера. И хотя к этому времени все старались находиться, как правило, в окопах, вдруг стали появляться среди штрафников легко раненные осколками в мягкие ткани, как правило, в ягодицы.

Оказывается, во время артналета, под грохот разрывов снарядов „изобретатели“ этого способа бросали в какой-нибудь деревянный сарайчик ручную гранату, а затем из его стен выковыривали ее осколки. После этого из автоматного патрона вынимали и выбрасывали пулю, отсыпали половину пороха и вместо пули вставляли подходящего размера осколок. А дальше – дело техники.

В очередной артналет из этого автомата выстреливали в какое-нибудь мягкое место – и получали „легкое ранение“, а значит, вожделенную свободу. Правда, когда эту хитрость раскусили, почти всех „хитрецов“ выловили в войсках и вновь судили, теперь уже за умышленное членовредительство и фактическое дезертирство из штрафбата. Не все „умники“ возвращались в ШБ. Некоторых, с учетом их прежних „заслуг“, приговаривали к высшей мере и расстреливали. Основная масса свидетелей этих расстрелов одобрительно встречала приговоры».

Порой «недобросовестный» боец-штрафник, понимая, что сделанный в упор самострел легко вычисляется, и не желая попадаться с поличным, договаривался с другим «хитрованом», и тот за плату «легко» стрелял в него из трофейного оружия. Но бдительные особисты разоблачали и такие сговоры, тем более что большинство самих штрафников относилось к таким «самострельщикам» крайне отрицательно – им, оставшимся на фронте, придется воевать «за себя и того парня», точнее – ту сволочь… А. В. Пыльцын описывает и такой случай: «Из окопов к ротной походной кухне шел с термосом за пищей один штрафник. Вскоре его догнал другой штрафник, возвращавшийся в штаб батальона после доставки на передовую какого-то документа. И между ними произошел примерно такой разговор. „Кухонный“ говорит „штабному“:

– У меня есть хорошие трофейные золотые часы. Хочешь, они будут твоими?

– Что, „махнем не глядя“? (Такой на фронте был обычай: менялись чем-нибудь, зажатым в кулаке, и только после размена становилось ясно, кто в выигрыше.)

– Нет. Я вытяну руку, а ты метров с 5–6 ее прострелишь. Только не дальше, а то попадешь не туда, куда нужно, и не ближе, чтобы порох не попал в рану.

– Давай! Только ты сначала покажи часы.

И когда захотевший быть раненым высоко поднял руку с часами, другой скомандовал:

– А теперь, сволочь, и другую руку поднимай! Да повыше! Я тебе покажу, гад, что не все такие продажные твари, как ты!

И так, с поднятыми руками, как пленного, привел его прямо в штаб к комбату. Часы комбат отдал „конвоиру“, а доставленный в штаб штрафник был передан в военный трибунал». Обычно в таких случаях трибунал руководствовался простой народной истиной: «горбатого могила исправит».

Эта риторическая фраза десятки (если не сотни) раз была озвучена отечественными особистами и не только ими. Чужая могила, потому что никаких «поблажек» в виде продуктовых карточек родственникам казненных по приговору военного трибунала не полагалось. В отличие от родных погибшего в бою с немецко-фашистскими захватчиками. Труса ждала безымянная могила.

В воспоминаниях М. И. Сукнева («Записки командира штрафбата. Воспоминания комбата. 1941–1945») приводится такой эпизод: «Двое басмачей-штрафников совершили самострелы: с расстояния в несколько метров выстрелили себе в ладони из винтовок. Такое каралось расстрелом… В той же впадине-овраге я поставил на исполнение приговора пятерых автоматчиков-одесситов. Залп – одного расстреляли. Поставили второго, здорового мужчину. Залп – и мимо! Еще залп – и тоже мимо! В царское время, говорят одесситы, при казнях, если оборвалась веревка или пуля не сразила приговоренного, его оставляли в живых. Одесситы – это ходячая энциклопедия: чего только от них не наслушаешься… „Спасая положение“, чекист Дмитрий Антонович Проскурин выхватил из кобуры свой пистолет и, прицелясь, с усмешкой, как обычно, выстрелом убил приговоренного! Я ему бросил: „Это убийство!“ – но он снова усмехнулся. Это к характеру тогдашних энкаведешников…»

Но самострельщики, как и беглецы из штрафных частей, знали, на что шли – в условиях фронта никто не мог дать еще одного шанса такому ненадежному «бойцу»…