Однажды на Ленинградском фронте по льду замершего озера в мороз и пургу отправилась наша разведгруппа за «языком» и напоролась на немецкую разведку. В такой ситуации схватка и для русских, и для немцев оказалась бы смертельной, а идти на самоуничтожение никому не хотелось. Поэтому разведгруппы стали пятиться назад, держа противника под прицелом. Скрылись и разошлись. Но нашим разведчикам не повезло – кто-то из них проболтался об этом непатриотическом инциденте, и после расследования и трибунала провинившиеся разведчики были отправлены в штрафные части…

Однажды штабу фронта был позарез нужен «язык», но вот место для того, чтобы его взять, было выбрано неудачно – нейтральная полоса простреливалась фашистами, а необстрелянные разведчики, не изучившие систему огня и расположение противника, не уверенные в успехе, двинулись вперед, бросили несколько гранат во вражеский дзот, постреляли и отошли, доложив начальству: «Были обнаружены и обстреляны, не смогли пробиться». Итог – трибунал и отправка в штрафные части…

Попадали в штрафники и освобожденные нашими наступающими частями военнопленные из лагерей. Они тщательно «просеивались» работниками особых отделов на «предмет сотрудничества с немцами», и некоторые из них (на которых особисты не нашли компромата) отправлялись в штрафные части. «Подозрительных личностей» ждали советские тюрьмы и лагеря. Но не стоит забывать, что среди ни в чем не виноватых пленных были бывшие охранники концлагерей, не только конвоировавшие заключенных, но и участвовавшие в облавах, расстрелах и пытках советских граждан. Без их помощи оккупантам, вермахту и СС, не в силах были бы организовать убийство миллионов военнопленных и простых жителей сел и городов…

В книге Артема Драбкина «Я дрался на Т-34» приводятся воспоминания Аркадия Васильевича Марьевского о том, как он, будучи молодым бойцом, проштрафился и понес наказание: «Как-то раз меня направили в караул на пост около склада. Склад – длинный деревянный ангар: на первом этаже – продовольственный склад, на втором – вещевой. Стою на посту с винтовкой с примкнутым штыком. Уже зима, снег лежит. Слышу, кто-то идет. Окликаю: „Стой! Кто идет?“ – „Начальник караула старший сержант Наумкин“. – „Пароль!“ – Он дает пароль. Я даю отзыв. Подходит, а с ним подъезжают сани с двумя лошадьми в упряжке. Он говорит: „Ну как, не замерз?“ – „Да, холодно“. На мне что – шинелька да валеночки, которые я сдавал своему сменщику, когда возвращался с поста. Старший сержант берет у меня винтовку, отмыкает штык, подходит к двери склада и срывает накладку, ушки которой были схвачены висячим замком. По Уставу я не должен был давать это делать, но мне всего семнадцать лет, а он, что ни говори, начальник караула. Погрузил на подводу продукты, полушубки, приготовленные для солдат, и уехал. А я остался на посту. Отстоял я положенные четыре часа, сменился. На следующий день мы сдали караул, пришли в подразделение. Наумкин, который был помкомвзвода, говорит: „Зайди ко мне в каптерку“. Я прихожу: „На, поешь сухариков, сала шпик“, – со склада наворовал. А кладовщики, когда пришли на работу, подняли шум. Нас особый отдел быстро вычислил, я не отпирался и безо всякого трибунала был приговорен к расстрелу. Дошло дело до командира полка, подполковника Бубнова, ездившего, как сейчас помню, верхом на коричневой, чуть ли не красной, лошади. Дело было за несколько дней до отправки нашей части на фронт, и, видимо, он договорился с работниками НКВД заменить нам расстрел направлением в штрафную роту. Вот так попадаем мы с Наумкиным в штрафники. Поехали вместе со всеми, только штрафники, которых набралось порядочно, ехали на фронт в отдельном вагоне…»

В книге В. М. Шаталова «Знамя над Рейхстагом» описывается случай с одним полковником, приславшим домой трофейный фотоаппарат, который его родные переслали младшему, последнему сыну. «Там эту штуку приказали сдать – рядовому не положено иметь при себе такие вещи. А он заупрямился: „Не сдам, это подарок отца“. И не успел я оправиться от смерти старшего сына, Виталия, как получил письмо из дому: Евгений в штрафной, воинская часть такая-то…»