В январе 1943 года в освобожденном от фашистов Сталинграде командир стрелкового взвода праздновал день рождения жены (находившейся в это время в Москве). Награжденный двумя медалями доблестный лейтенант, приняв «несколько раз по сто грамм», сначала пустился в пляс, а потом, высунувшись из окна полуразрушенного дома, принялся орать родные орловские частушки, «добавляя от себя не только разные нецензурные выражения, но неуважительные высказывания в адрес нашего вождя тов. Сталина». Именно так написал в своем рапорте бдительный политработник И. Гришин, с которым лейтенант часто «был в контрах, называя его при встречах в штабе полка жирной и писклявой штабной крысой». А дальше все было как в уже упоминавшейся песне Владимира Высоцкого: «Он выволок на свет и приволок/ Подколотый, подшитый материал. / Никто поделать ничего не смог. / Нет, смог один, который не стрелял». Героического лейтенанта, неделю назад представленного к ордену Красного Знамени (представление, естественно, отменили), отправили под трибунал и, лишив звания и наград, откомандировали в штрафбат. Реабилитированный через два месяца за подрыв вражеского дзота и уничтожение двух танков, он дошел до Берлина и на колоннах Рейхстага написал то самое четверостишие, за которое его «упекли» в штрафбат. Только вместо Сталина там уже фигурировал Гитлер, которого ругать было можно и должно. Мемуары бывшего штрафника, награжденного тремя орденами и пятью медалями, ставшего впоследствии научным работником, при советской власти так и не были опубликованы – слишком много в них оказалось горькой «окопной правды», и жена ветерана, та самая Анна, чей день рожденья он праздновал в Сталинграде, прятала тетрадки, заполненные размашистым почерком, «до лучших времен».

Но потом наступила перестройка, гласность, научным работникам (особенно на периферии) стали платить символическую зарплату, и семье пришлось, по словам ветерана, «дружно перейти на солдатский паек». Из одиннадцати рукописных тетрадок в линейку осталось всего лишь несколько разрозненных листков. Сколько же таких записей кануло в Лету, не дойдя по потомков, не поведав им о том, как сражались и погибали их деды и прадеды…

Был ли у особистов свой «план» по обезвреженным вражеским лазутчикам, паникерам и замаскированным «врагам народа»? Подобно той смертельной разнарядке, которую спускали сверху в территориальные управления НКВД в 1937–38 годах, во время Великой чистки? Арестовать столько-то троцкистов, японских и польских шпионов, организаторов покушения на вождя и членов советского правительства, вредителей и пособников. Как обычно в таких случаях, многое зависело от личного решения начальства – карать всех провинившихся или же только злостных нарушителей дисциплины. Во время сражения на Курской дуге сержант-водитель Т-34 Олег Куликов умудрился написать краской под нарисованной на броне красной звездой матерное слово и «пальцы, сложенные в неприличном жесте, не свойственном советскому воину-герою». Так написал в рапорте своему начальству приехавший в часть с ревизией проверяющий особист. Куликов успел дважды спасти свою боевую машину (и экипаж) от залпов немецких «Тигров», удостоиться похвалы командира дивизии за находчивость и мастерство и… попасть после окончания этого крупнейшего танкового сражения в штрафную роту. За ту самую неприличную надпись с жестом, позорящим советского бойца. Разжалованный сержант погиб через месяц в одной из атак, бездумно, без поддержки артиллерии и авиации, предпринятой командованием стрелковой дивизии…