И только Арарат жил.

Судорожно вздрагивала почва богатой оливковыми и кипарисовыми рощами, разубранной горы.

Подземные толчки — грозные и предупреждающие, сменялись беспрестанными погромыхиваниями в окутавших вершину облаках.

И в белой одежде, озаренной молниями, окруженной ангелами, Иегова, создание мечты, трусливый вымысел человеческого раболепия, появился в блеске своего проходящего царства.

Седое лицо дышало и гневом, и изумлением.

Как? Так скоро!

Его Адам, раб, позорно выгнанный им из рая, за дерзновение и непокорность приговоренный к вековому тяжелому труду, окончил свой труд и восстал?

Восстал во всеоружии знания и мудрости, добра и зла, восстал против него — своего владыки?

Пришел взять свое?

Иегова знал, что это будет так, он сам обещал ему возрождение, сам предрек ему, через семя жены, избавление от длительного рабства нищеты и незнания.

Но...

Он не ожидал, что избавление, что обещанный мессия появится так скоро, что так скоро придется уступить ему царственный жезл.

Что-же, да сбудется... если он действительно готов.

Но раньше — пусть потушит пламя.

А может не потушит еще?

Нет, пускай потушит.

И грозный властелин колебался, в какую сторону направить свое желание — в сторону ли возрождения человека, его разумного создания, носителя его души, или в сторону неосмысленного огненного зверя, как будто от этого зависел тот или иной исход роковой борьбы.....

А минуты борьбы наступали сами собой, вне чьей бы то ни было воли, кроме единой, свободной воли, идущего навстречу полымю человека.

Тревогой угасающей тени, трепетным колыханием поблекшего ландыша оделась земля.

Бледной пеленой устлалась...

Черные демоны вышли из предысподней, в предчувствии надвигавшегося ужасного и огромного.

Смотрели дико, и в страхе стучали лошадиными зубами, ожидая своей гибели.

Подличали из страха.

Смеялись в лицо человеку, говоря — мы смеемся над бессилием полымя и радуемся твоей победе.

И, отворачиваясь к полымю, также смеялись, выражая ему сочувствие и желая показать насмешку по отношению к ненавистному человеку.

Рыбы оставили водяные жилища и собрались по краям окутавшей землю пелены.

Гады проползли, громыхая узорными чешуями.

Из лесов прибежали звери.

Птицы слетелись со всего света, долго парили в воздухе, описывая круг за кругом, притаились в одной темной бесконечной стае и трепетно шевелили крыльями.

— Знамя!

Скорее знамя!

6.

— Но знамени нет.

Только тень твоя растет и застилает полымя.

Но, и прикрытое тенью, оно не менее ярко и смертоносно.

Жжет и опустошает.

И надвигается, надвигается.....

Люди собираются толпою. Стадо, стадо бежит к тебе.

Ничего, не презирай его.

Вековыми усилиями оно породило тебя и пришло смотреть на торжество своего детища.

Да, ты его детище.

Оно родило тебя.

Оно, одним гигантским делом, искупило все свои вины, смыла невинную кровь пророков, побитых камнями, мучеников, сожженных на кострах, сгноенных в казематах провозвестников свободного человеческого гения: оно породило тебя.

Ты сын его. Примирись с ним.

Оно пришло смотреть на тебя.

Оно верит в тебя.

Снизойди к нему.

Снизойди к стаду!.....

Ближе и ближе чудовищный огонь. Уже острые языки касаются тебя.

Вернись! Вернись! Ты погибнешь!

Вернись в стадо.

Смотри — оно готово уже бежать, оно усомнилось в тебе.

Беги со стадом!

Полымя надвигается.

Ты безумный. Ты стоишь перед ним, как будто бы оно вовсе не грозило тебе.

Ты не уходишь.

Напротив, ты еще сам направляешься к роковому костру.

Ты... погиб!

Земля и небо, ветры и молнии, солнце и звезды, звери и птицы, пресмыкающиеся и насекомые, деревья и цветы, радости счастья и ужасы безмерных терзаний, светлые жемчужины дня и черные изумруды ночи, отчаянный стон и веселая песня, грозное слово и ласкающая музыка — все слилось в одно, все образовало одну беспросветную, кипучую массу, все кричит, стонет и хохочет безумными голосами, зовет на помощь, молит о пощаде, требует рокового возмездия.

Возмездие близко.

И, мало-по-малу, все нестройные вопли сливаются в один страстный и мелодичный напев, громкий и торжественный, поражающий новизной своих красок, чарующей гаммой едва обоняемых, мягких благоуханий.

До сих пор неслыханный, человеческой силой рожденный и вызванный к жизни гимн, победившему человеку.

Ты погиб?

Ты победил!

Да, победил.

Знакомый с физическим строением полымя, со всеми образовывавшими его элементами, зажигавший и гасивший тысячи однородных огней в своей лаборатории — ты спокойно подошел к нему и положил конец его разрушительной силе.

Умирая, оно вздрогнуло — жалкое и беспомощное, и трепетный след его исчез в вечности.

Бессмертные боги ринулись вниз со своих высот. Опустели недоступные вершины Тибетских гор, Олимпа и Арарата.

Погасли огни на горах, а купол неба стал темен и навсегда затянул их своим кубовым пологом.

7.

— Я дышу.

Я становлюсь на ноги.

Где тяжесть, давившая меня? Где цепи, меня сковавшие?

Я бегу к тебе, мое свободное, мое всепобеждающее я.

Ветер жжет меня, благоуханный амарилис радостно открывает свое глубокое бархатистое влагалище, пунцовые губы словно ждут поцелуев.

Нет преград, нет больше грубого насилия естественных законов!

Я бегу к тебе, мое я, и в страстном, томительно-страстном порыве мы теряемся друг в друге и, теряясь, друг друга пополняем.

Опять одно, опять одно нераздельно-великое.

8.

Но вперед! Вперед!

Там где-то, в неведомых далях мира, в его клокочущем жизнью ядре, есть мудрый властелин вселенной. Его веления непостижимы для человеческого разума, и к нему нет доступа.

Он не имеет определенного имени, ему не служат в храмах, ему не приносят жертв и в его честь не учреждено никакого культа.

И широкая толпа не говорит о нем.

О нем сложили легенду несколько избранных. Его чувствуют многие философы, о нем догадываются некоторые ученые. Те же рабы, те же дети, еще окончательно не выродившегося четырехрукого праотца.

Исподлившееся человечество.

Одни открыто пропагандируют его, другие скромно, как бы стесняясь своей мудрой прозорливости.

Что-же, я пойду к нему!

Освободите мне путь.

9.

Путь открыт.

По мягким электрическим волнам мирового эфира плывет моя маленькая ладья.

Вооруженному знанием, изучившему сущность атмосферических явлений, владеющему полетом — все уголки мира мне доступны.

В недра земли и из них, вверх, вокруг ее огромного шара, к другим небесным телам, сквозь их твердые и жидкие массы, от ближнего солнца к дальнему несусь я — свободный и сильный.

Где же ты, робко угадываемый, всесветный властитель?

Быть может там, за неведомой гранью бесчисленных эфирных морей, в величайшем из безвоздушных пространств, в океане пустоты и безмерности раскинуто твое царство?

Что-же, и туда я могу.

В маленьком пузырьке у меня собрано достаточно сгущенного воздуха, я могу свободно дышать им десятки лет.

И я выплываю за неведомую грань.

10.

Стены недоступного чертога сотканы из тонких золотых нитей.

Тесно скрещиваются паутинные проволоки, образуют сложные и затейливые узоры, томят неразгаданностью. И в окнах витые и неровные стекла, и в дверях.

Точно тысячи разнообразных узлов сложены вместе, плотно соединены, спаены в одну хрустальную массу — прозрачную и непроницаемую.

Чертог озарен.

Сверкающим облаком таинственного наполнены его неприступные стены, и оно реет в них — невидимое, невидимостью своей и страша, и привлекая.

Ряды склоненных человеческих голов окружают чертог.

Человеческие спины согнуты, колена опущены.

Человеческие голоса немы, а гордые, божественным огнем зажженные души беспомощны и ничтожны перед величием непонимаемого.

И оно одно царит в замке и над ним, и возле него, и дальше, на необъятных пространствах земли, пользуясь временным убожеством человеческой мысли.

В нем содержание и направление всеобъемлющей жизни, великий руководитель вселенной. В нем тот, до кого не может подняться мечта.

Его жаждут видеть миллионы, постичь его хотят тысячи людей.

Стучатся к нему, призывают его, ищут его милости, удивляются его величию и падают перед ним — неуслышанные и одинокие.

Бедные земляные черви, копающиеся в своей земляной грязи, беспомощно барахтающиеся в зловонной тине стоячего пруда, под железным острием тяжелого, мучительного, а на самом деле старого и уже решенного вопроса — где цель?

Дайте мне меч. Я разрублю стены чертога и покажу вам его.

Его?

Вы удивляетесь.

Да, его!

11.

С торжественным пением сорокаструнной скрипки подошел ко мне вещий посланник земли.

И подал мне острый, чистый и сверкающий меч.

Я прочел на рукоятке меча ослепляющей молнией выжженные знаки — в начале было слово — и взял его в руку.

Буквы горели в моей руке и жгли мне обнаженную ладонь.

Но боли я не испытывал.

Только мозг загорался ярче, и мысль становилась острее и увереннее.

Я подошел к одной из дверей чертога и позвал.

Позвал его.

Мне не ответили.

Я позвал еще.

И мне еще и еще не ответили.

Тогда, облеченный блеском и опытом знания, возвышенный мудрым постижением самого себя, сильный непреклонным хотением свободной воли, закаленный кропотливой работой и омытый в духовном поту — я положил меч и принялся медленно распутывать сложные сплетения заколдованных дверей.

Я развязывал все нити стен и наматывал их на большие клубки и, мало-по-малу, обнажал внутренность замка.

Открывались и падали одна за другой вековые картины, созданные ищущим и мятущимся духом перворазрядного человека. Образы мировых кумиров, поочередно, подолгу господствовавших над человеческой жизнью.

Грозные идолы, поражающие своей грубостью и безобразием с жадными лицами, с раскаленными языками.

Сверкающие красотой и пропорциональностью форм роскошные статуи олимпийских богов, фантастические рисунки бестелесных духов, облеченных властью и добродетелями.

Обожественные образы отдельных людей.

Все — заслонявшее чистую, всесветную идею единого божества, гиганта-миродержца, движущегося и движущего мирами по одному ему доступным законам.

Но вот и она обнажена — привлекавшая мудрых идея.

Маленькая, сморщенная старушонка, с дряблым обвисшим телом, на котором, как толстые синие шнуры, переплелись склеризованные сосуды.

Хитрая старушонка, с красным огромным носом, с черненькими глазками — лживыми и насмешливыми.

Я без всякого труда отделил раздутые жилы, наполненные больной, сгустившеюся кровью, от одряхлевшегося мяса и намотал на тот же клубок, распутанных мною жизненных нитей.

Потом ударил по ней мечом, поданным мне светозарным, смугловолосым предвозвестником нового царства, и она распалась, как прах, как мечта, которою и была на самом деле.

От прикосновения острого и трезвого слова распалась мечта — грозное и могущественное царство, и его царь, и его трон, такие же плоды человеческого воображения, туманные образы приниженного мозга, неспособного и боящегося мыслить самостоятельно, требующего во что бы то ни стало стороннего водительства, указки или кнута.

Смотрите на меня!

Я стою между вами — первый властитель нового мира.

Моя одежда ярка, и солнечные цветы венчают мою голову.

Спокойствие и удовлетворенность в моих глазах.

Я не боюсь, не волнуюсь, потому что мне больше не из за чего волноваться.

Человек — я покорил мир. Я обрел все и все отдал человечеству.

Меня смущала неудовлетворительность жизненного устройства, беспомощность человека перед случайными явлениями стихии — хрупкая и распадающаяся организация его тела.

Не нравилась мне и, в зависимости от случайности стихийных явлений создавшаяся, несправедливость внутреннего общественного уклада человеческой жизни, превращающая высшее наслаждение в грубую борьбу из за куска хлеба, вынуждающая людей друг друга теснить и насиловать.

Отныне этого не будет.

В разумной человеческой воле сосредоточатся силы природы, и человек направит их по собственному своему усмотрению.

Ужасы голода покажутся сказкой, страдание и смерть отойдут в область преданий.

Послушный и гладкий лежит в моих руках клубок жизни.

Все нити уложены правильными перекрестными рядами.

Я затянул клубок, и жизнь остановилась.

Развязал, разбросил в желательных мне направлениях нити — и бурно, и разнообразно ожил жизненный поток.

Теплота и энергия лежат в основе мира, и я овладел их таинственной сущностью.

Мой маленький физический аппарат способен выделять в самое короткое время любое количество энергии.

Легко и быстро я могу разрушать каждое сочетание атомов, освобождать заключенные в них электроны и, освобожденные, снова воссоединять, призывать к индивидуальной жизни в любых, желательных мне комбинациях.

Старые формы распадаются и образуются новые, согласно моим разумным творческим предначертаниям.

Все совершеннее и совершеннее становится лицо мира, и всезнающий человек является его единым господином, творцом и промыслителем, улучшая и приспосабливая мировое здание для своих удобств и радостей.

Тайна творчества уже не составляет для него тайны.