Сеймур невозмутимо усаживается за шахматный стол. Мы позавтракали в нетерпении и тут же вернулись в гостиную, где разрешится наш спор. Я ерзаю на своем стуле, мне хочется поскорее со всем этим покончить. Я уверена в своей победе так же твердо, как в том, что в конце дня солнце опустится за горизонт.

– Выбирай, – он цепляет со стола две пешки разных цветов и прячет их в кулаках. Протягивает мне, и я машинально касаюсь тыльной стороны его правой руки. – Мой ход.

Я опираюсь ладонями в сиденье своего резного стула и выпрямляю спину, с любопытством глядя, куда он сходит сначала.

Сеймур берет свою пешку и делает ход на е6. Проверенная классика, и я зеркалю его ход своей пешкой на f3. Он делает еще шаг, двигая ту же фигуру ближе ко мне на е5. Я цепляю соседнюю пешку и ставлю на g4. Сеймур увлеченно водружает своего ферзя диагональю на h4. И откидывается на спинку стула.

Я хмурюсь, смотрю на игровое поле и машинально тяну пальцы к губам, чтобы по привычке прикусить ногти. Дядя каждый раз бил меня по рукам, стоило мне забыться, и я тут же прихожу в себя и убираю руку вниз.

– Мат, – Сеймур складывает мощные руки на груди и склоняет голову на бок. Его глаза полны лукавства, они буквально искрятся от азарта и удовлетворения. Я стреляю в него недовольным взглядом и думаю, как могла так облажаться.

– Я требую реванш! – отрезаю похоронно, и Орсини встает с места и потягивается, так будто от долгого сидения у него затекли мышцы. Я раздражена, но все равно не могу не смотреть на его поджарую фигуру в простых домашних джинсах, которые местами вытерлись добела, и серой футболке, обтягивающей широкую грудь. – Я серьезно!

– В другой раз, мне надоело, – он вдруг по‑мальчишески открыто улыбается, и я понимаю, что меня водят за нос.

– Так не честно! – возмущенно поднимаюсь со стула, упираю руки в бока. – Я ничего не успела понять! Надо сделать игру до трех партий!

– По‑моему мы уже поняли, кто тут босс… – он завораживающе ухмыляется, и я чувствую, как мое сердце ошибается на удар.

– Прекрасно! – раздраженно отзываюсь, надуваю губы. Мне не хочется разговаривать, не хочется с ним видеться. И почему только он решил остаться сегодня дома?

– Как ты относишься к лошадям? – вдруг спрашивает совершенно внезапно, и я теряюсь.

– Предлагаешь устроить скачки вместо реванша в шахматы? – язвительно изрекаю, и тут же вздрагиваю, когда сильные руки цепляют мою талию и притягивают меня к наглому хозяину поместья. Сеймур смотрит на меня сверху вниз с таким видом, будто прямо сейчас придушит или поцелует.

– Не любишь проигрывать? – и так же неуместно, как выбирает темы, склоняется ко мне и коротко целует. Я обмираю, не двигаясь. Мои губы леденеют, но тут же плавятся от жара его губ. Мягко касается. Дразнит. Раздвигает. Вторгается. У меня перехватывает дыхание, и я прикрываю глаза, вовлекаясь в этот сумасбродный процесс, который тут же прерывается с тяжелым вздохом моего соперника. Сеймур опускает руки, отстраняется, на его лице уже нет той хорошо завуалированной иронии, он будто получил под дых и сейчас пытается прийти в себя.

Мне кажется, что я сделала что‑то не так. Возможно не следовало мне отвечать ему или не следовало вообще позволять себя поцеловать. Всего несколько дней назад он избегал моих поцелуев, как огня, и тут вдруг поцеловал сам. Правда судя по его виду, тут же об этом пожалел. И мое самолюбие уязвлено. В прошлый раз мне было сложно решиться, но я хотела поскорее с этим покончить, и он не дал. Оттолкнул меня, будто я чумная. И вот сейчас, стоило ему меня коснуться, он тут же отпрянул, как ошпаренный. Да что со мной не так?

– Так что насчет лошадей?

Мне хочется заорать или рассмеяться. Или разрыдаться и побиться головой о стену.

Что это было? Что?

– Я люблю лошадей, – жму плечами слегка ошалело. Мой взгляд не может сфокусироваться, он тонет в пространстве, и я все еще не понимаю, как реагировать на происходящее.

– Сеймур, ваша секретарша звонит, – Зарина входит в гостиную и протягивает ему сотовый.

Он отвечает и, извинившись, выходит прочь, оставляя нас вдвоем.

– Скажите, он всегда такой? – спрашиваю, приходя в себя.

Зарина улыбается и по‑матерински подкатывает глаза, будто речь идет о ее сыне.

– Сеймур хороший человек, – отзывается чуть тише. – Просто не все это видят.