Ларк и Аша стоят в тени симфонии безмолвных Гимнов. В тени вечно растущих трудов, приложенных ими для создания «Бессонницы» и «Червя, пожирающего плоть Дохлого Пса». Скульптура сверкает. А по ее периметру танцуют тени.

Эмергенты.

Они, преломляя свет, греются на солнце, неустанно трудясь и завершая то, что было начато Ларком. Он замечает татуированное предплечье, некогда принадлежавшее Йену. Оно стоит вертикально на трех сложенных рядом лодыжках и бедре. И там же еще множество хирургически точно отрезанных конечностей. Челюсти прикреплены к предплечьям, вставлены в икры. Бескровно обрезанные локти скреплены, срослись, как детальки лего. Останки жителей города.

Перед глазами потрескивают черные пятна, словно он рассматривает скульптуру через горящую линзу, но Ларк все пытается мысленно ухватиться за вселяющие надежду слова Аши – хотя бы они должны помочь ему сохранить разум. И пусть все идет не так, как он представлял, но он уже готов отдать свою жизнь ради того, чтобы все это было не зря.

Эмергенты не замечают ни Ларка, ни Ашу. Они все так же механически конструируют скульптуру. И хуже всего, что на основе ужасного творения Ларка они строят виселицу из плоти.

Ларк чувствует, что теряет рассудок. Удивительно, что подобное можно так ясно понимать. Это действительно чудо: полностью осознавать момент, когда ты пересекаешь грань безумия и проходишь в царство теней. Это как во время дневной прогулки перебраться через холм и обнаружить, что старая ель, на которую ты лазил в детстве, превратилась в обугленную груду костей.

В конце концов эмергенты заканчивают работу и отступают к краю обрыва. Лебедями взмывают вверх по огромной дуге, с поразительной неподвижностью зависают в воздухе в наивысшей точке полета и беззвучно падают в ущелье.

От завершенной скульптуры с ее прочным, неподвижным каркасом исходит все та же мощь. Теперь она обрела вид конструкции из платформы, ступеней, ведущих к ней, и установленной на вертикальном «бревне» поперечной балки, с которой свисает петля из кишок. К повисшему в воздухе запаху медицинской клиники, свежему, почти антисептическому аромату проведенной вивисекции присоединяется какая-то плодородная спелость.

Эмергенты один за другим продолжают бросаться в пропасть. И когда последняя тварь покидает скульптуру, становится видно, что на виселице висит обнаженный, блестящий от пота человек. Второй конец жестких, жилистых кишок туго обмотан вокруг его шеи.

Большой Том Ларкин тяжелым маятником качается взад-вперед. Изо рта высовывается черный язык. Голова неестественно наклонена вбок, шея сломана.

Тьма захлестывает разум Ларка, словно на солнце набегает туча. На мгновение все словно застывает, но вскоре туча скользит дальше, он слышит чей-то крик и понимает, что кричит сам. Ларк бросается к скульптуре, не раздумывая – мыслей больше нет – хватает чье-то предплечье и с мучительным криком отбрасывает его в сторону. Отрывает от помоста бедро – мягкое, едва прикрытое оболочкой, как старая сосиска, – и швыряет его к краю обрыва.

– Я иду, папа, – слышит Ларк собственный голос.

– Подожди! – За спиной голос Бетси.

Ларк оглядывается. Сестра привела коня к самому основанию скульптуры, и теперь скакун с мимолетным интересом разглядывает это адское творение, чуть насмешливо глядя на него. Рука Бетси касается пояса Ларка.

– Отойди.

– Мы должны снести это!

– Слишком поздно. Смотри.

Аша, схватив его за руку, оттаскивает в сторону. На лице отца сами собой вздымаются рубцы. Но в следующий миг они лопаются, разрываются ранами, похожими на распускающиеся лепестки из сырых кусков плоти. Кажется, будто его тело разрезают невидимой проволокой.

Плоть Большого Тома раскрывается изнутри, принимая облик той фигуры, что была представлена расчлененной на последней из схем Псалтири.

Ларк теряет счет времени. Он оказывается на батарее, цепляясь за приросшие к ней конечности, крича, пытаясь разрушить эту стену из плоти. Нанося безумные, звериные удары. Аша бросается к нему, но он лишь отбивается от нее.

Каким-то краем сознания Ларк замечает, что Бетси все так же увлечена конем. Кажется, что, даже когда он пытается прорваться сквозь плотно сплетенные ноги, сестра все так же занята серьезным разговором с животным. Ноготь с чьей-то ноги режет ему ладонь. Тело Большого Тома Ларкина кажется лоскутным плащом из оскверненной кожи, натянутый жгут из кишок по-прежнему туго обвивает шею повешенного.

Но вдруг он начинает дрожать и дергаться.

Ларку кажется, что он сходит с ума не только от этого ужасного зрелища, но и от того, что Бетси будто бы обрела с белым конем странную связь. Он все так же цепляется за плоть, вслепую рвет ее, пытаясь сокрушить скульптуру…

Большой Том Ларкин раскрывается вовне. Или, скорее, его труп порождает новое живое существо.

На тело Бога Петли налипли ошметки Большого Тома, но теперь эта тварь уже вышла на свет.