Итак, мы поговорили о травмах, установках, убеждениях, «программах», внедренных в нас извне или сформировавшихся под влиянием обстоятельств и лишающих свободы как о препятствиях на пути к самому себе. Но что же со всем этим прискорбным багажом делать? И вечен ли, неизменен ли он, нельзя ли от него как-то освободиться?

Прежде всего стоит отметить, что слово «травма» вообще звучит сегодня очень часто, его произносят к месту и не к месту, в том числе и люди, не вполне понимающие, что это такое и, главное, что с «этим» делать. Наверное, нужно уточнить при этом, что на Земле не найдется ни одного, пожалуй, человека, который не был бы травмирован – так или иначе. Просто тяжесть травм, равно как и их последствия, могут различаться очень сильно – примерно так же, как вывих мизинца на ноге от сложного перелома позвоночника. Но в любом случае травма – явление не уникальное, и не стоит воспринимать его как непреодолимый барьер на пути к полноценной жизни.

Как бы жестоко и бесчеловечно это ни показалось кому-то, но формула «У меня травма!» не является, к сожалению, волшебной. Произнося ее, мы не решаем насущных для нас проблем, не становимся успешнее, эффективнее и счастливее. Поэтому не надо фиксировать свое внимание исключительно на их наличии или характере. И даже на их происхождении. От них надо избавляться.

И тут есть два пути. Первый – анализировать, разбирать, исследовать их. Это достаточно распространенный и в целом вполне логичный метод, который, однако, содержит в себе риск так глубоко узнать их, эти свои травмы, так сродниться с ними, что и не мыслить потом себя без них, начать воспринимать их как неотъемлемую часть себя, что будет огромной ошибкой. Ведь наши травмы, их совокупность – не мы. Это то, что, наоборот, мешает нам быть нами.

Но есть и второй – не зацикливаться на факте своей травмированности, а решиться занять определенную позицию по отношению к своим травмам, к тому, как они появились в нашей жизни, к тому, каковы мы, носящие их в себе, сегодня. Понять: хотим ли мы и дальше оставаться их заложниками и быть такими, какими во многом именно они делают нас, или же готовы идти к тому, какими мы хотим быть. И конечно, прояснить для себя это – какими мы желали бы быть.

Нет травм, от которых нельзя было бы исцелиться. Покалеченное тело очень часто нельзя сделать таким, каким оно было прежде: ампутированная рука не отрастет снова, выбитый глаз не заменить. Но с душой все обстоит совершенно иначе. Человек – существо, обладающее колоссальной, буквально невероятной способностью к восстановлению. Проблема лишь в том, что мы очень часто оказываемся не готовы этой способностью пользоваться вполне. И застреваем на полпути. Выживаем, сохраняемся в немыслимых порой испытаниях, условиях, обстоятельствах, возвращаемся к полноценной жизнедеятельности, но не идем дальше, тем более – до конца. Оставляем за собой совершенно ненужное нам право на слабость и постоянно откатываемся назад – в тот момент, когда какая-то триггерная ситуация возвращает нас к нашей боли, нашему страху, нашей слабости.

Мы боимся этих триггерных ситуаций, бежим от них, а они все равно настигают нас и застают совершенно не готовыми, беспомощными. В то время как куда лучше было бы, если бы мы воспринимали их как полезное упражнение, как часть жизненной терапии, использовали бы их в качестве способа для того, чтобы справиться с тем, с чем не справились когда-то прежде. И таким образом исцеляли бы давние раны, беспокоящие нас до сих пор.

У Виктора Франкла есть такой метод преодоления страха, как парадоксальная интенция. Интенция – направленность, парадоксальная – потому что человек, использующий этот метод, не убегает от своего страха, а идет к нему навстречу. Парадокс заключается в том, что для того, чтобы перестать бояться, нужно решиться захотеть того, чего боишься, и тогда вся конструкция, составляющая собой страх, разрушится. И в отношении травматических воспоминаний, отсылающих нас к ним триггеров, страха перед ними парадоксальная интенция также действует безотказно.

Необходимо не прятаться от них, а искренне желать новой встречи с «противником», встречи, во время которой у нас есть шанс сделать наконец все правильно, справиться с тем, с чем не справлялись прежде, справиться с собой. А затем – проанализировать свои ошибки, принять решение, как действовать в будущем, и снова с готовностью устремляться к пугающему, пока оно наконец не станет повседневным, заурядным, не превратится в хорошо знакомую, легко решаемую задачу, пока мы не перерастем самих себя. Перестанем оказываться плачущими, напуганными детьми в ситуациях, требующих от нас взрослости и мужественности.

Вот через эту точку на самом деле и лежит путь к исцелению – через встречу с тем самым плачущим ребенком, о котором мы говорили ранее и который есть в каждом из нас. Или иначе: в каждом, кто не сделал еще того, о чем я хочу сказать сейчас.

Этот ребенок и правда никуда не делся. Он есть. И именно он пугается, испытывает боль при столкновении с тем, что напоминает о прежних боли и страхе, заливается слезами. Что нам делать с ним, как нам с ним работать, какую пользу мы можем от этого получить? Пользу – огромную. А как работать…

Нам необходимо встретиться с ним и вместе основательно разобраться во всем, в чем он не смог разобраться без нас: ведь он маленький и почти ничего еще не знающий о жизни. А мы большие и ох как много всего успели узнать.

Да, у него нет никого, кроме нас, кто мог бы ему таким образом помочь. Можно было бы сказать, что ему поможет Бог, но это мы должны его привести к Богу в полном смысле этого слова за руку. А для этого сначала сами обрести с ним самый тесный, искренний и бережный контакт.

Как нам общаться с ним, о чем спрашивать, о чем говорить?

Общаться – предельно доверительно и тепло, полностью принимая его, понимая, насколько мы для него важны.

Спрашивать – обо всем, что его беспокоит – до сих пор, долгие годы. Это огромная ошибка – считать, что если что-то поняли мы, то и он это понял. Если мы обогатились каким-то знанием, то и он им обладает. На самом деле это не так: он по-прежнему остается ребенком, застрявшим в том возрасте, в тех эпизодах, когда что-то напугало его или причинило боль, или вызвало недоумение, привело в состояние беспомощности.

Говорить – о том, что мы во всем разберемся с ним вместе, со всем вместе справимся, всему вместе научимся.

Вот простой, очень наглядный пример. Ребенок, родители которого непрестанно ссорились. Почему – он не знал. Но был уверен, что ссорятся они из-за него, значит, не кто-то другой, а он лично в их ссорах виноват. У маленьких детей так нередко бывает: они склонны видеть причину происходящего в себе. Потом родители развелись – тяжело, драматично. Он остался с мамой. И практически все время, видя ее, ее подавленность, надломленность, чувствовал вину – свою вину за то, к чему не имел никакого отношения, причина чего заключалась в незрелости, в неразумии, в неумении общаться, любить или, в крайнем случае, интеллигентно расстаться его родителей.

И с этим чувством вины он вырос. «Выучил» его. И по-прежнему постоянно винит себя во всем, вне зависимости от того, есть ли для этого реальные основания. Любая ситуация, в которой есть что-то, отсылающее его к тем детским переживаниям, откидывает его туда назад, словно тугая резинка, растянувшаяся, а затем резко сократившаяся.

Кажется, что он взрослый, что он давным-давно понимает, что папа и мама развелись не из-за него, а из-за себя… Он знает, а плачущий ребенок в нем – нет. И не узнает, пока он не сядет рядом с ним и не расскажет ему об этом, не вытрет слезы, не успокоит.

И так же – с любой другой подобной ситуацией, которую тоже обязательно нужно «вместе» разобрать, разъяснить, выяснить.

И в конечном итоге обнять этого ребенка, прижать к себе и сказать: «Не плачь, я есть у тебя всегда, я никогда тебя не оставлю, никому не дам в обиду, смогу защитить, поддержать, ответить на любой твой вопрос, помочь в самых трудных обстоятельствах».

Эта работа может занять продолжительное время. Может быть непростой. Может потребовать взаимодействия со специалистом. Но она безмерно важна. И приводит к замечательным результатам.

Когда ребенок перестанет плакать, перестанет бояться, успокоится, произойдет самое настоящее чудо. Контролирующий ребенок поймет, что ему больше нечего делать, он тоже успокоится, отойдет в сторону и… покажет, где найти ребенка изначального, «зарытого», «спрятанного» им, чтобы «сберечь» его.

И здесь начнется новый разговор, совсем другой по своему характеру и по содержанию: мы будем уже не рассказывать, а спрашивать и слушать. Наш изначальный ребенок знает о нас безмерно много, он и есть, собственно, мы. В нем, как я уже говорил, заключены наши предрасположенности, особенности, таланты, способности, желания и стремления или же их начала, из которых они могут развиться, прорасти. И вслушиваясь в то, что говорит нам этот ребенок, мы постепенно узнаем то, что нам так необходимо, узнаем – свое.

Мы вспоминаем вместе с ним сказки, книги, истории, фильмы и даже мультфильмы, которые произвели на него самое сильное впечатление. Вместе разбираем, почему тот или иной герой вызывал у него искреннее сочувствие, восхищение, в то время как другой – еле сдерживаемое или вовсе не сдерживаемое негодование. Всматриваемся в те образы будущего, которые рисовались в его воображении, в его мечты, самые смелые и фантастичные, и скромные, и абсолютно реалистичные. С предельным вниманием относимся к тому, что он любил и чего на дух не переносил… И много, много еще чем подобным занимаемся с ним.

И опять же – справляемся с этим сами или зовем на помощь хорошего, понимающего и деликатного психолога, в идеале, того, у кого этот контакт – со своим изначальным ребенком – хорошо налажен. Ну, или находится в процессе наладки. Тут главное, чтобы он хорошо понимал, насколько важен данный контакт и что способствует его установке и углублению.

Чем внимательнее мы будем в этом замечательном, захватывающем общении, тем большего успеха мы достигнем. Доверившись нам, наш изначальный ребенок будет говорить и говорить, обогащая нас знанием себя, о котором мы так давно и с такой тоской (превосходящей надежду) грезили.

И решительно необходимо не только слушать! Обязательно нужно воплощать в жизнь то, что мы слышим. Иначе, увидев, что рассказы не приводят к конкретным результатам, что в них нет никакого практического смысла, ребенок в нас может замолчать, снова закрыться, разочароваться и даже «обидеться». Это очень важная часть процесса – реализация услышанного на деле, максимально активное и творческое использование полученной информации. Это приводит к тому, что случается чудо: наш ребенок, вдохновившись нашей отзывчивостью и готовностью действовать, раскрывает нам новые тайны, новые секреты своего сердца. И наш контакт с ним, а вернее, с собой, становится еще более глубоким и полным, продолжает развиваться.

Препятствием к этому прекрасному путешествию к истокам может стать страх встречи с самим собой: люди, долгие годы избегавшие возвращения к своему изначальному ребенку, боятся его, словно здесь таится какая-то ужасная опасность. Кого-то сама мысль о возможности такой встречи буквально парализует. Причем нередко они даже не осознают этого вполне. Просто натыкаются на какую-то стену и, не выясняя, из какого страха и страха перед чем она построена, отступают, не решаются ее разрушить.

Не углубляясь в разбор этого страха основательно, скажу только, что он носит совершенно надуманный характер: ничего плохого из-за этой встречи не произойдет, лишь нечто крайне хорошее, больше того – самое хорошее в нашей жизни. Да, возможно, в какой-то момент мы почувствуем что-то похожее на боль, беззащитность, уязвимость. Расплачемся. Забудем обо всем остальном. Будем потрясены. Но это все будет растворено радостью или даже восторгом узнавания своего настоящего, главного «Я», общения и соединения с ним. И во многом – с Тем, Кто дал его нам, Кто дал нам нас самих. Но это отдельный и очень серьезный и тоже вдохновляющий разговор – тот, к которому мы обязательно перейдем позже.

А пока еще раз убедительно заявляю: в этой встрече, встрече с собой, нет ничего страшного, она прекрасна. Нет риска обнаружить в себе вместо себя монстра. Даже если он и поселился в нас, то он – не мы, не наше подлинное «Я», не наш изначальный ребенок. И прийти, прорваться наконец к себе – и есть главный способ этого монстра (если он есть, конечно) из себя изгнать. И вообще всех монстров – из жизни, из реальности, в которой мы живем, из закрытых шкафов и спален, отовсюду, где могут они прятаться от нас, потому что на самом деле они не столько нас пугают, сколько сами боятся…

Я упоминал уже в этой книге про классификацию психологических защитных механизмов, которую можно найти, в частности, у авторитетнейшего специалиста по психоаналитической диагностике Нэнси Мак-Вильямс в ее книге «Психоаналитическая диагностика». Безусловно, в реальных своих проявлениях эти механизмы не всегда предстают перед нами в «чистом виде», часто они трансформируются, комбинируются, но все же остаются вполне узнаваемыми и благодаря этому выявляемыми. И поэтому познакомиться с ними, понять принцип их действия (см. указанную книгу) однозначно стоит. Если говорить максимально простым и понятным языком, то причина возникновения каждого из этих механизмов или способов та же самая, которую мы находим в истории о рождении контролирующего ребенка: в основе его лежит стремление избежать ощущения дискомфорта, возникающего у нас в определенных ситуациях и при определенных условиях.

Слово «защитные» до известной степени вводит нас в заблуждение: оно как бы говорит о том, что они однозначно полезны, нужны и потому расставаться с ними точно не стоит. Но в действительности эта полезность весьма условна. Во взрослом возрасте они защищают нас в большей степени не от того, что для нас действительно опасно, а от того, что во многом ошибочно представляется нам таковым по целому ряду причин, разбираться в которых стоило бы, но мы этого не делаем, поскольку есть более «простой» и «проверенный» способ решения проблемы – тот самый механизм. Точнее – тот или иной. Кто-то полагает, что ничего худого в этом нет, можно продолжать жить с ними, с этими защитами, предоставляя им возможность работать так, как они умеют.

Однако с этим «согласием» на их свободное функционирование мы в значительной мере передоверяем им право принимать решения, делать выбор, а зачастую и действовать за нас, вместо нас. Они основываются на не вполне правильном восприятии реальности и еще больше это восприятие искажают. Кроме того, они заставляют нас делать не то, что нам нужно исходно, глубинно, говоря на уже понятном нам языке, не то, что хочет наш изначальный ребенок, а то, что вынуждает нас делать страх дискомфорта. А между тем у нас есть прекрасная возможность – избавиться и от страха, и от самого дискомфорта, разобравшись, каким образом тот или иной механизм сформировался, поняв, как бы мы хотели относиться к тому, от чего он нас оберегает, в идеале, что именно нам внушает страх и что вызывает боль и какие целительные психотерапевтические средства, какие практики могут помочь нам справиться и освободиться от них. Путь, которым достигается результат в этой важнейшей работе, во многом похож на тот, что описан в повествовании об успокоении, утешении ребенка плачущего, и также может или даже должен проходиться рука об руку со специалистом-профессионалом. Но очень многое будет зависеть и здесь от готовности трудиться самостоятельно и ответственно.

Я говорю здесь о вещах, которые должны были быть очевидными, однако наше сознание очень часто «не замечает» или даже блокирует способность к их пониманию (действие все тех же защитных механизмов). А я между тем совершенно точно знаю, что «можно управлять только тем, что мы осознаем. То, что мы не осознаем, управляет нами»[23]. Управляет… И практически всегда – не самым лучшим для нас образом.

Поэтому, если мы хотим для себя лучшего, то за него обязательно стоит бороться – не с людьми, не с обстоятельствами, тем более не с судьбой и даже не с собой – а с тем, что, повторюсь в очередной раз, мешает нам собой быть и себя понимать. И сошлюсь на гениального Тимоти Голви[24], на его потрясающую формулу: «Результат равно потенциал минус вмешательство/препятствие». Я бы уточнил применительно к этой конкретной теме – «внутреннее препятствие». И еще бы уточнил для людей верующих: потенциал – это то, чем с безмерной щедростью наделил нас Господь, верящий в нас, к нашему счастью, куда больше, чем мы верим в самих себя. И, стыдно сказать, чем мы верим в Него… Именно Его вера в нас и в этот самый богоданный потенциал и спасает нас в самых отчаянных ситуациях и состояниях, если в нас все же сохраняется хотя бы немного веры в него и в Него. Спасает, а потом позволяет реализовать ту способность к восстановлению, которая, как я уже отмечал, является одной из самых удивительных у человека.

Дополню еще сказанное уже о защитах и защитных механизмах очень удачным образом, который предлагает Элизабет Лукас. Она сравнивает совокупность этих защит с панцирем или скорлупой, которая оберегает человека от «внешних угроз», а точнее, от того, чего он боится и от чего ему бывает больно. И чем выше степень уязвимости, чем выше уровень страха и переживания боли, тем более толстый образуется «панцирь». Сложность здесь заключается в том, что, создавая его, человек отдаляется от других людей, его способность к близости с ними значительно снижается, а это очень серьезно сказывается на его жизни, ее качестве в целом. И еще хуже то, что этот же самый защитный панцирь неким странным (а на самом деле закономерным и страшным) образом встает между человеком и им самим, так что его контакт с собой, понимание, чувствование себя очень сильно ухудшается.

И это опасно не только тем самым, о чем я пишу на протяжении многих уже страниц, то есть непониманием, что человеку по-настоящему нужно, но и тем, что создается огромный риск. В жизни случаются очень разные и очень непредсказуемые ситуации, буквально раскалывающие этот панцирь в одно мгновение, к чему человек оказывается совершенно не готов. И тогда его внутреннее «Я», его плачущий ребенок сталкивается вдруг, экстремально со всем, чего он так боялся, от чего закрывался столько лет. И столкновение становится очень драматичным, разрушительным, так что порой человек бывает не в состоянии его пережить и даже погибает (в этом причина многих суицидов). Чего не произошло бы, если бы человек прежде нашел все же доступ к себе и узнал, каковы его слабости, уязвимости, болевые точки, и успел с ними всерьез поработать.

Лукас пишет о том, что как бы ни был панцирь толст и прочен, в нем все равно остаются щелочки, трещинки: они пробиваются лучиками, травинками смысла или смыслов, все же важных, хотя, может быть, и неосознанно, для конкретного человека. И она предлагает находить и расширять их – самостоятельно или в терапии, таким образом все глубже проникая внутрь и так узнавая себя. И добавлю: делая свою жизнь на самом деле не только более полной, но и более безопасной, не так сильно зависящей от внешних обстоятельств.

Суммируя все сказанное выше, нужно обязательно браться за эту работу. Утешать своего плачущего ребенка и находить ребенка изначального. Расставаться с защитными механизмами, избавляясь вместе с тем от той уязвимости, которая порождает необходимость в них, и обретать контакт с собой подлинным. Раскрывать потихоньку скорлупу, панцирь, броню, скрывающую нас от самих себя, и учиться себя узнавать, слышать и понимать.