Черная туча над нами,

В сердце – тревога и страх…

Плещет обида крылами

Там, на пустынных скалах[1183].

Обычно исследователи творчества Соловьева делают особый акцент на тему сгустившейся, склубившейся исторической тьмы, тему напирающего зла – тему, столь характерную для последней декады его творчества, в особенности для самых последних его лет. Так-то оно так, но работа с соловьевскими текстами всех периодов дает нам весьма обширные материалы о том, что даже в периоды своих самых утопических и оптимистических (по существу, юношеских) увлечений Соловьев никогда не упускал из виду то обстоятельство, что история на всем ее протяжении полна деградаций, падений, измен высшим духовным (в том числе и христианским) смыслам. Но ведь сама метафизика Соловьева, основы которой были заложены им еще в юности, при работе над “Критикой отвлеченных начал” касается проблемы объективации и отчуждения базовых человеческих смыслов на всем протяжении истории. Отчуждения – в мысли, в душе, в социальности – вплоть до описанного философом на исходе жизни тоталитарного антихристова царства.

Такова, по существу, основа всей философской “драматургии” и “Критики отвлеченных начал” и “Духовных основ жизни” и политической публицистики 80-90-х годов, и “Оправдания Добра” и “Трех разговоров” И что доставляло Соловьеву особую боль – эта проблематика зла как “субстанциализирующихся” временами набирающих особую силу тенденций объективации-отчуждения (проще говоря, тенденций греха) касалась и столь любимой им сферы религиозных и церковных отношений[1184].

Но сама смысловая структура истории как идущей вопреки всем катастрофам и срывам эстафеты поисков Бога, поисков Божественных и человеческих “начал” – всё же остается для Соловьева непреложной.

В 1897 году, т. е. как раз в период нарастания своих эсхатологических настроений, Соловьев создает своеобразную и крохотную историософическую миниатюру, точнее, притчу[1185] – “Тайна прогресса”

Притчевой сюжет этой миниатюры восходит к “Энеиде” Вергилия: троянец Эней, предок будущих владык ^продержанного Рима, покидая пожарище родной Трои, выносит на плечах своего отца – немощного старца Анхиза. Если перевести эту притчевую миниатюру на нынешний философский язык, то можно было бы сказать следующее.

Человек, живущий в перспективе трансисторического, эсхатологического будущего, несет на себе тяжесть многовековых исторических предпосылок своего существования. Избавиться от них невозможно, как и невозможно миновать поток истории.

И единственное, что дано человеку именно как внутренне свободному существу – достойно пережить свой отрезок истории, достойно пройти со всей тяжестью своего исторического, культурного и социального наследия через свой отрезок исторического потока, через свои испытания временем. Но этим достоинством внутренних ценностей и внешних поступков спасается и оправдывается перед Вечностью не только конкретный исторический человек, но и – вместе с ним и через него – и сама история. Так что если и можно говорить об историческом прогрессе, то разве что как об эстафете человеческого достоинства, соотносимого с Вечностью.

И даже в самой, казалось бы, трагической эсхатологической перспективе эта “трудная работа Господня”[1186] продолжается.