Три разговора о всеобщей войне, прогрессе и конце истории вместе с приложением к ним, каким является Краткая повесть об Антихристе, в эволюции взглядов Соловьева предстают как его “завещание”[898], обретают значение и вес выражения последней воли. Во всей системе Соловьева это “завещание” по объему совсем невелико, но по своей силе и значению оно перевешивает на чаше весов все другие сочинения философа. Написанное уже в предчувствии смерти, как бы “с другого берега” (если вспомнить выражение А. Герцена), написанное поспешно, что особенно относится к Краткой повести, которую Соловьев набросал за одну ночь, в Пасхальный праздник[899], оно действительно кажется “шуткой” “проказой”, как называл его М. Здзеховский, но вместе с тем является истинным завещанием философа. И суть его определяет не слабость надежды, но отсутствие веры в “силу Воскресения из мертвых” в торжество Правды и Света над силами зла и уничтожения, иначе говоря, веры в истинность “божественного депозита”, “божественной сущности” Христа.

Было бы преувеличением утверждать, как это делает Шестов, что Три разговора делят все творчество Соловьева на два периода – период “заблуждений” и период “истины”[900]. Тем не менее то, что пишет философ в Краткой повести об Антихристе, свидетельствует о его убеждении в реальном, личном присутствии зла в мирских делах, и значение этого свидетельства никак нельзя недооценить, несмотря на все самые благородные побуждения сущности этого “Откровения”. До этого момента Соловьев, казалось, недооценивал роль зла в истории, понимал историю в духе провиденциализма и теодицеи. В Краткой повести об Антихристе этот образ истории тускнеет. Dramma per gesta Dei превращается в dramma per gesta diaboli. На исторической сцене появляется фигура, прообразы которой в “подпольных” течениях русской народной и неортодоксальной апокалиптики нетрудно усмотреть уже и в образе патриарха Никона, посмевшего нарушить неприкосновенность священных обрядов и книг, и в Петре Великом, сломавшем все устои православной веры и православного (как бы “христианского”) Домостроя, начиная с “бритья бороды” (а ведь “бритье бороды – дело, не угодное Богу”)[901]. Эту фигуру в свою очередь можно уподобить и кровавым римским императорам времен раннего христианства, и деятелям средневековых движений, направленных против папства, и в пасквилях эпохи Реформации; сходство с ней усматривали в тех, кто сидел на папском престоле. В сравнительно недавнем историческом прошлом также искали и находили признаки воплощения этой фигуры, известной под именем “Властелина мира” или “Властелина”[902], в конкретных персонажах, вызывавших часто скорее ужас, чем “смех” и сожаление, а иногда и то, и другое (например, Гитлер)[903]. Эта фигура была одновременно символом Апокалипсиса, наступившего hic et пипс, и персонажем комедий и бурлеска. Как бы ни подходить к ней, она, однако, играет настолько важную роль, что без нее история, как свидетельствует Краткая повесть Соловьева, останется без того “ключа” которым можно эту историю в конце концов “закрыть” найти ее завершение. Вся диалектика Трех разговоров – подготовка к этому моменту.

Тайна конца связана у Соловьева с тайной з л а. В момент появления Антихриста тайна “чистого зла”[904], “тайна неправедности” “тайна беззакония” (misterium iniquitatis) (2 Фесс 2:7) достигает своего “пика”, а ее эмблематическим выражением становится “знаменитое сочинение”, с которым новый Император обращается к гражданам Европы XXI века. Называется это послание Открытый путь к вселенскому миру и благоденствию[905]. Вопреки своему обманчивому названию оно вовсе не является сочинением из области социальной, политической философии или экономики. Речь идет о труде, в котором “будет что-то всеобъемлющее и примиряющее все противоречия”, в котором “соединятся благородная почтительность к древним преданиям и символам с широким, смелым радикализмом общественно-политических требований и указаний, неограниченная свобода мысли с глубочайшим пониманием всего мистического, безусловный индивидуализм с горячей преданностью общему благу, самый возвышенный идеализм руководящих начал с полной определенностью и жизненностью практических решений”[906]. Право, кажется, мы имеем здесь дело с проектом “глобальной” перестройки всей действительности, о чем свидетельствует и название этого “сочинения” Несмотря на всю свою высокопарную общественно-политическую и религиозную риторику это “сочинение” как, впрочем, и вся Краткая повесть Соловьева, является завуалированным метафизическим трактатом, на что указывает уже одна, казалось бы, малосущественная и незаметная деталь, раскрывающая, однако, истинную цель “сочинения” В книге “новоявленного Антихриста” говорится едва ли не обо всех болезнях и бедах человечества и мира, но, как пишет автор Краткой повести, в этой книге, проникнутой “истинно-христианским духом деятельной любви и всеобъемлющего благоволения” “ни разу не упомянуто о Христе” (разрядка автора. – Я.K.)[907]. Антихрист предлагает общественную и политическую программу, в которой без труда можно найти все основные элементы уже известного нам теократического проекта Соловьева и его “христианской политики”[908], с одной только разницей: в этой программе есть всё, что можно назвать “христианским” присутствуют все христианские “ценности”, но в ней, как подчеркивает Г. Флоровский, “нет самого Христа”[909]. По сути, Краткая повесть Соловьева, независимо от ее необычной для философского произведения литературной формы подачи, является sensu stricto метафизическим трактатом – трактатом философско-теологическим, трактатом на тему того misterium iniquitatis, о котором говорит апостол Павел в своем Втором послании к фессалоникийцам (2 Фесс 2:1-12). Речь идет о той тайне, которую впоследствии, с различными, впрочем, итогами и разной мерой успеха, пытались выяснить и распознать во всей ее глубине церковные писатели, теологи, Отцы Церкви, в том числе Августин, Ипполит Римский, Ириней, Иероним, Амвросий, Кирилл Иерусалимский, Лактанций, Ориген, Феодорит, Псевдо-Мефодий. Это та тайна, к которой пытался приблизиться в своей “феноменологии религиозной жизни” М. Хайдеггер[910].