Итак, мы сказали, что Церковь – это Мистическое “живое богочеловеческое Тело”[563] Христа. Однако Церковь, напоминает Соловьев, это вместе с тем и видимая структура “власти”. Церковь – это не только “о р г а н и з а ц и я истинной жизни” (С. 258), но также организация в самом непосредственном политическом и социальном значении этого слова, действующая в условиях определенного времени и истории. В истории Церкви эти две ее системы: духовная, мистическая, с одной стороны, и естественная, земная, общественно-политическая – с другой, не всегда находились в гармонии, особенно в тех случаях, когда на путях Экклесии возникал конкретный живой человек, живой член “Богочеловеческого Тела Христова” Поэтому история церковной Соборности – это в конечном счете история отдельных личностей, индивидуумов, и это в то же время история конфликта церковной “власти” и человеческой свободы.

Чтобы ухватить исходную связь и истоки отношений между теократической властью и человеческой свободой, Соловьев обращается к принципиальным, фундаментальным основам идеи теократии, то есть к идее Богочеловечества. Сущность “власти” в Церкви, а также соотношение между “властью” и “свободой” по мнению философа, наиболее основательно и по возможности точно определяет “прадогмат” Богочеловечества. Развивая и разъясняя суть этого определения, он пишет: именно этот христологический догмат, этот ипостасный союз божественной и человеческой природы в личности Богочеловека должны образовать окончательную норму и образец достойных, правильных отношений между теократической властью и человеческой личностью. Поскольку Богочеловек, Сын Божий, рассуждает Соловьев, соединился с человеческой природой на основе полной с в о боды, именно это соединение одинаково является как одним из источников “истинной” теократической “власти”, так и ее непревзойденным, идеальным образцом. Эта истина в ее всеобщем измерении означает, что соединение Человечества с Богом является конечной целью мировом, вселенской теократии, но достичь его можно только на основе свободного выбора и волеизъявления – свободно, это должно быть делом свободных, не подвергаемых никакому принуждению людей, то есть членов Вселенской Церкви. Поэтому в своем “теократическом Левиафане” (как в письме Н. Страхову называл Соловьев свое сочинение о теократии) он писал, что “истинная власть есть соединение Божьей силы с человеческой свободой и, следовательно, принадлежит первоначально только Богочеловеку и от Него одного может быть получена” (С. 620).

В истории Церкви этот принцип не всегда выдерживался. Теократия, пишет Соловьев, зиждется на “свободном взаимодействии между Божеством и человечеством”, что “совершенно исключает деспотическую власть священства над народом” Представители духовной власти в “истинной теократии” обладают властью, но эта власть не может стать “самоцелью” Теократическая власть – это всего лишь “средство” инструмент для реализации конечной цели “истинной теократии”, а именно соединения человечества с Богом (С. 470). В “Критике отвлеченных начал” – том произведении Соловьева, где он, по словам Е. Трубецкого, дает наиболее конкретное изображение идеала “свободной” теократии, автор рассматривает теократию вместе с двумя другими органично с ней связанными и дополняющими ее категориями – со “свободной теургией” и “свободной теософией”[564]. Принимая в качестве основного дифференцирующего критерия отношение теократической власти к реальной свободе членов теократического общества, философ различает два вида теократии: “истинную”, или “свободную теократию”, и “ложную теократию” “отвлеченную” “клерикальную” Положительные примеры и образцы первого типа теократии он находит в теократии древнего Израиля, примеры другого – в теократии латинского Средневековья и в “византийской теократии”

Ошибкой в “истории теократии”, наряду с превышением власти, он считает также злоупотребление церковной властью как в западной, латинской, так и в византийской теократии, разделение и противопоставление божественного и земного порядка, восприятия Бога как всевластного Монарха, возвышающегося над миром, то есть “отвлеченный дуализм” Бога и мира. Такой подход, как считал Соловьев, превращал Бога в существо не только трансцендентное, но и совершенно чуждое миру и человеку Как в латинском Средневековье, так и в византийской теократической традиции этот “отвлеченный дуализм” Бога и мира со временем перерос в дуализм духа и материи; мир стали рассматривать как юдоль зла и греха, и во имя защиты от зла и греха человека передали под абсолютную юрисдикцию Церкви. Тем самым Церковь получила абсолютную власть во всех сферах общественной и политической жизни, а свобода членов сообщества утратила “реальное содержание”[565]. По мнению Соловьева, это был шаг, противоречащий истинной, или “свободной теократии” в которой, как утверждает философ, должны гармонично сочетаться два принципа: принцип авторитета и принцип реальной свободы каждого субъекта.

В “истории теократии” проблема власти и свободы вызывает фундаментальные вопросы. Может ли Церковь в своей борьбе за осуществление теократического идеала прибегать к использованию физической силы? Можно ли ради этой цели нарушать границы человеческой свободы, или свобода индивидуума охраняется рубежами, пересечение которых нельзя оправдать никакими доводами? Следует ли применять силу в борьбе во имя торжества Добра в мире, который “лежит во зле” и который усвоил это зло как свое достояние; иначе говоря, можно ли отвечать на зло злом? И если мир добровольно не хочет подчиниться Добру, можно ли применить силу, “насилие”? И далее: если “царство этого мира должно быть подчинено Божьему Царству” то “какими средствами и способами оно должно быть осуществлено?”[566]. Иным словами, можно ли во имя Добра и спасения прибегать к “мирским” средствам, в том числе таким, которые были отвергнуты и осуждены Христом, то есть допустимо ли применение физического “насилия”[567] (вспомним в этой связи слова Христа, сказавшего Петру: “Возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут” – Мф 26:52) или нет?

Перед этим соблазном, вожделением власти, не устояла часть иерархии католической Церкви в Средние века, и это не делающее чести наследство сохранилось в Новое время в “иезуитстве, этом крайнем и наиболее чистом выражении римско-католической основы”, в котором уже не христианское усердие, а сама по себе жажда власти становится силой, и народы почитают не Христа, а церковную власть, и даже не требуется настоящего принятия христианской веры – “достаточно признания Папы и подчинения церковным властям”. Соблазн, которому поддалась католическая Церковь, по сути своей является “религиозным”, метафизическим соблазном, и главный его порок заключается в скрытом неверии в Спасительную Силу Христа как единственную Силу Церкви. Признать же, пишет философ, что истина Христова, то есть истина вечной Любви и абсолютного Добра, для своего осуществления требует “чуждых и даже прямо противоположных ей средств насилия и обмана”, признать правду Христову бессильной перед злом это значит “не верить в добро, не верить в Бога”[568].

Отвечая на возникающие в этой связи сомнения, Соловьев утверждает, что исторически появление христианства с самого начала разделило все Человечество на две части: на Церковь, обладающую Божественной истиной, представляющую собой волю Бога на Земле, и на тот мир, который “лежит во зле” остается за границами христианства и не знает истинного Бога. В такой ситуации “поверхностные” усвоившие только внешнюю сторону религии христиане, верящие в Христову правду, но по-настоящему не возрожденные этой правдой, могут ощутить потребность и даже посчитать своей обязанностью силой подчинить этот мир, заставить его склониться перед Христом и Его Церковью. Прообразом такой позиции является позиция Петра, который “вынул меч в защиту Христа в саду Гефсиманском”[569]. Но не таков путь христиан – единственный путь к осуществлению “истинной теократии”, – тот, на который указал сам Христос, победив в себе три искушения: “искушение плоти”, “искушение власти” и “искушение духа”. Единственной Дорогой Церкви является сам Христос (“Я есмь путь и истина и жизнь” – Ин 14:6.)[570]. И в то время как Христос отбросил “три искушения” Запад поддался им всем, утверждает Соловьев. Причем из всех трех соблазнов католическая Церковь оказалась больше всего подверженной третьему – “искушению духа”[571].

Согласно Соловьеву, тот факт, что католическая Церковь в своей истории прибегает к принципу “насилия” является одновременно выражением неверия и в Силу Добра, и в возможность принятия Добра на основе человеческой свободы. Злоупотребления власти в истории теократии являются фактом, который невозможно отрицать, однако, с другой стороны, принципиальной ошибкой, свидетельствующей о непонимании сущности теократии, следует считать стремление использовать эти факты и направить их против самого принципа “власти” в Церкви. “Власть” в Церкви дана “свыше” (Христос говорит: “Дана мне всякая власть на небе и на земле” – Мф 28:18[572]) и по сути своей имеет теократичный характер, строится по вертикали, а не по горизонтали. А поскольку власть дана “свыше” Церковь является по природе своей иерархичной структурой, и именно поэтому в Церкви не могут найти применения “современные демократические тенденции”.

“Другими словами, – пишет философ, – способ обнаружения воли Божьей в практической жизни нового человечества должен быть не анархический и не диктаторский, а строго иерархический, основанный на всеобщем признании единого Богом утвержденного порядка и на безусловном послушании Его представителям как таковым” (С. 608).

Чтобы понять суть власти, господствующей в Церкви, нужно рассмотреть ее в соотношении с самой идеей Церкви. Церковь, подчеркивает философ, построена на фундаменте “власти, а не силы” Это существенная разница: “власти, а не силы” поскольку “власть” предполагает “свободное взаимодействие между Творцом и творением. Чтобы Бог действовал в мире не как сила, а как власть, нужно, чтобы была в мире воля, свободно покорная этой власти, нужно живое лицо, добровольно отдающееся высшему руководительству” (С. 363). А поскольку суть власти в том, чтобы “служить” (“Ибо Сын Человеческий не для того пришел, чтобы ему служили, но чтобы послужить…” – Мк 10:45), такой же позиции ожидает Христос и от тех, кому он эту власть передал (римский епископ называет себя “слугой слуг

Божьих”), иерархия и послушание, а также авторитет в Церкви не могут быть обращены против индивидуальной свободы ее приверженцев.

В истории Церкви не всегда оказывалось достаточное уважение и внимание к этому принципу. В католицизме явлением, в котором наиболее ярко выявились искривления теократической власти, был “папизм”. Соловьев отличает это понятие от содержащего дополнительный момент валоризации понятия “папство”, ибо оба этих термина, хотя и происходят от наименования той “власти” какую передал Христос Святому Петру, различаются между собой так же, как различаются идеи “Воюющей Церкви” и “Воинствующей Церкви”[573]. Если “папизм” опирается на “силу” и его прообразом является поведение Петра, который в день перед страстями своего Учителя выхватил меч, чтобы “защитить его в Гефсиманском саду”, то “папство” – это власть, опирающаяся на идею “власти”, которую передал Христос “первому среди апостолов” у Тивериадского озера уже после своего воскрешения (Ин 21,13–19). “Папизм” вдохновляла не идея евангельского послушания и следования наказу Христа (“Паси овец Моих!”), говорит философ, но языческая по своей сути идея господства над всем миром, воплощением который стал Imperium Romanum.

Соблазн применения силы был главным соблазном, которому поддалась католическая Церковь, во всяком случае не всегда в своей истории эта Церковь выходила победителем в борьбе с этим соблазном. Однако, с другой стороны, говорит Соловьев, требовать от Церкви, чтобы на путях исторической реализации идеи теократии она всегда следовала бы дорогой “чистой правды”, – это значит требовать невозможного. Церковь является носителем “чистой правды”, но вместе с тем она является земной, мирской организацией, нуждающейся в дисциплине и авторитете. Злоупотребления и крайности “папизма” не означают, что надо отказаться от всякого, любого применения “силы”, поскольку в Церкви лишь немногие руководствуются силой “чистой правды”, большинство же нуждается в “проводниках и учителях” поэтому Церковь не может отказаться от принципов авторитета и иерархического послушания[574]. Церковь является Церковью, “воинствующей” по своей природе, хотя “война”, которую ведет Церковь, не является войной в обычном значении этого слова. Это духовная борьба, или, как сказал апостол, “наша брань не против крови и плоти, но против […] духов злобы поднебесных” (Еф 6:12).