Явление Бога человеку, говорит Соловьев, было, с одной стороны историческим фактом, который совершился в Личности Христа, или Богочеловека, а с другой стороны, в процессе исторического развития в религиозных и философских системах, предшествующих этому событию, шло приготовление к нему, или “Богочеловеческий процесс”, который в этом смысле “есть процесс положительный и объективный, это есть реальное взаимодействие Бога и человека – процесс богочеловеческий”[456]. По мысли Соловьева религия Богочеловечества должна быть признана в качестве единственной истинной религии, поскольку двух истинных религий нет и быть не может. Однако это не означает, будто другие религии безжизненны или ложны: это означает лишь то, что в этих религиях, если мы будем рассматривать их в отрыве от единственной полной и истинной религии – религии Богочеловечества, – неизбежно обнаружится их неполнота и недостаточность. По убеждению Соловьева, каждая из религий представляет собой определенный позитивный этап на пути постепенного приближения к религии Богочеловечества. “Фальшивых, ложных религий, – говорит философ, – нет и не может быть, ибо в основе любого религиозного сознания и любой религии лежит одна и та же “правда о Богочеловечестве”, которая только постепенно открывается в ходе развития религиозного сознания, но это та же самая правда, тот же самый “единый догмат Воплощенного Богочеловека”[457]. Поэтому каждая религия, подчеркивает Соловьев, является “истинной”; “ложная религия” есть contradicto in adjecto; “религиозный процесс не может состоять в том, чтобы чистая ложь сменилась чистой истиной“[458].

Отметим, что Соловьев здесь разделяет одно из наиболее фундаментальных положений философии религии Шеллинга, а именно убеждение в том, что не существует каких-либо органических противоречий между “религией откровения” и “реальной религией”. “Религия откровения” согласно Шеллингу, является дополнением “реальной религии”, то есть такой, которая объединяет в себе элементы различных языческих религий; “мифологический процесс, – писал автор Философии откровения, – является неотъемлемой составляющей “теологического процесса”. Поскольку “религия откровения” по сути своей есть то же самое, что “действительная религия”, Шеллинг мог написать, что “христианство готовилось от начала мира”[459]. Отсюда вытекает и то, что мифологическое откровение Бога невозможно “рационализовать”, как это пытались делать в эпоху Просвещения, или свести к какому-либо общему для всех религий рациональному “зерну”, к какому-нибудь одному всем понятному и общему содержанию. Поэтому “естественная религия” может быть правильно понята и истолкована только в ее интегральной связи с “религией откровения” (и наоборот). В своем Первичном понимании философии Откровения Шеллинг писал, что “христианское откровение, если можно так выразиться, падает не просто с неба, оно опирается на природу, естественную историю, развитую мифологию и достигает таким образом самого начала истории, начала творения всей действительности вообще, но при этом оно также проникает в будущее вплоть до того момента, когда “Бог будет всем и во всем”[460].

Как подчеркивает Л. Мюллер, в “философии религии” Соловьева “множественность религий” не исключает абсолютного значения христианства как объективной религии (Die objektive Religion)[461]. В “морфологии” христианства эти многочисленные религии являются его естественным руслом, христианство формируется в них и вырастает на их почве, на их первоначальном фундаменте; таково значение “языческих” религий. И если бы человечество совершенно отбросило бы язычество, оно должно было бы также последовательно отбросить и христианство. Исходя из этого, Шеллинг писал, что мифологическое представление о Боге является элементом Его Откровения (Богоявления) в “одежде” свойственной данной эпохе и культуре; поэтому если бы попробовать целиком “отбросить язычество” от “религии откровения” то христианство лишилось бы тогда всей своей “реальности”[462].

Соловьев, для которого произведения Шеллинга были одним из важнейших, хотя и не названных explicite[463] истоков, следует здесь за основными положениями “Философии Откровения”, но вместе с тем творчески их развивает, представляя “мифологический процесс” в перспективе “Богочеловеческого процесса” Согласно теории Соловьева, в “Богочеловеческом процессе” – самая полная “теофания” или Воплощенное Слово; Богочеловек соединяет в себе опыт предшествующих, прежних религий (индуизма, буддизма, религиозно-философских доктрин античной Греции, платонизма, иудаизма, умозаключений Филона Александрийского, неоплатонизма и т. д.), совершенно и полно синтезируя в себе три “первоосновы” каждой религии: природу, божественное начало и человеческую личность. “Первоначально мы имеем, – писал Соловьев, – три основных элемента: это, во-первых, природа, т. е. данная, наличная действительность, материал жизни и сознания; во-вторых, божественное начало как искомая цель и содержание, постепенно открывающееся, и, в-третьих, личность человеческая, как субъект жизни и сознания…”[464] Эти первоосновы различным образом соединялись друг с другом в истории религии, и характер их связей и взаимного расположения формирует “логичную” линию развития религиозного сознания: от господства природного начала над началом божественным и человеческим до их интегрального и гармоничного соединения в личности Богочеловека.

Этот процесс одновременно является процессом, в ходе которого развивалось осознание зла: начинаясь с противопоставления человеческого Я природе как злу (буддизм) через поиски истинного Добра и сущности человека в свете идеи (платонизм), через идею царства Божьего (иудаизм) к превращению идеального Добра и “царства идеи” Платона в Царство Божие (христианство).

На первом этапе, пока природа воспринимается и трактуется как среда зла, природное начало полностью поглощает божественное и человеческое начала. Это период самых первичных, первобытных форм религиозности, этап “природных религий”, в которых человек по отношению к “божеству” то есть к природе, не имеет никакого значения. Первый шаг в направлении преодоления этого религиозного сознания совершают религии Индии. В индуизме природа остается отождествляемой со злом, а материальное начало считается источником “заблуждения, обмана и иллюзий”[465]. Осознание недостаточности природы для удовлетворения важнейших потребностей человека ставит его уже над природой и свидетельствует о том, что человек превосходит природу является носителем над-природного, духовного фактора, представляет собой Я, личность. Эта личность может возникнуть только на том основании, что человек как субъект нравственности и истины возвышается над природой. “Если я признаю природу злом, – говорит философ, – то это только потому, что во мне самом есть сила добра, по отношению к которой природа является злом; если я признаю природу обманом и призраком, то это только потому, что во мне самом есть сила истины, по сравнению с которой природа есть обман” (С. 44).

Природа, которую сначала человек считал “всем”, перестала представляться ему Абсолютом, или божественным, абсолютным началом. Это начало искали теперь – путем отрицания – в том, что является абсолютной противоположностью природы. Так возникает понятие “ничто”. Выражением этого нового философского и религиозного сознания стал буддизм, “последнее слово” индуизма, с его “центральной идеей нирваны” которую можно определить только путем отрицания, то есть определения вещей и явлений не по сути, а по отсутствию их признаков (С. 45).

Соловьев определяет буддизм как негативную религию, “религию отрицания” которая представляет Абсолют как ничто. Это буддийское понимание “ничто” (“ничтожности”, “ничтожества”) было особенно характерным и необходимым для полного постижения Абсолюта, хотя его нельзя считать полным определением Абсолюта. Абсолют не является “чем-то” его нельзя никак определить, поскольку Абсолют свободен от любого возможного определения, но эта свобода от всякого бытия (“позитивное ничто”) не является ликвидацией, устранением бытия (“негативное ничто”), напротив, Абсолют, будучи свободным от всякого бытия, является одновременно “позитивной силой всякого бытия” В этом смысле “божественная основа является всем”[466].

Если теперь рассмотреть “позитивное” значение Абсолюта, то есть “в с ё”, то станет ясно, что оно не может представлять собой изменчивый мир, мир явлений не может составлять его суть, его содержания, что означает, что эта суть должна находиться за границами феноменального мира, в “царстве идей” (С. 49). Это сознание нашло свое выражение в центральном для греческой философии учении Платона, поэтому “учение об идеях, – пишет Соловьев, – как вечных и неизменных сущностях, лежащих в основе всех преходящих существований и явлений и составляющих подлинное содержание безусловного начала, или вечное, неизменное всё, – это учение, как известно, впервые развитое греческой философией в лице Платона, составляет дальнейший после буддизма шаг в откровении Божественного начала” (С. 55).

Однако ни понимание Божества как “ничто” (буддизм), ни позиционирование его как “идеального космоса”, предмета интеллектуального созерцания (платонизм) далеко недостаточны для соответствия религиозным потребностям человека, поэтому в религии древнего Израиля Бог осознается как индивидуальность, как “чистое Я” (С. 74). На следующем этапе “Богочеловеческого процесса” – вопреки сепаратистским и эксклюзивистским, сужающим идею Бога тенденциям иудаистской религии, – благодаря деятельности израильских пророков Бог является не только как бог “избранного народа”, но как “Бог всех народов и языков” Пророки “расширяют” понятие Бога, в проповедях пророков Бог является и открывает себя как универсальная идея и как всеохватывающая любовь, а это означает, что истинная религия должна была освободиться от национального эгоизма и стать общечеловеческой религией. Это и происходит в религии Воплощенного Бога, или в религии Богочеловечества. Учение пророков предвосхищает эту религию: у них идея “своевольного”, всесильного Бога Иеговы и внешний (полученный извне) Закон Ветхого Завета выступает вместо всеобщего Закона, основанного на “Богочеловеческом завете”, или закона “внутренней любви” (С. 77), а религиозный сепаратизм – вместо “универсальной, вселенской религии”.

“Эллинскому гению” Божество открылось как “идея” “древнееврейскому гению” – как “индивидуальность” Синтез этих двух начал, необходимый для полного познания Бога, произошел в Александрии, то есть там, где впервые встретились и полностью соединились античная греческая и иудейская мысль. Эти две идеи, то есть идея “абсолютной индивидуальности Бога” (иудаизм) и “абсолютной идеи Божества” (эллинизм), соединились в учении александрийских философов о Логосе. В конце “Богочеловеческого процесса” самая полная теофания, или Богочеловек, “явилась как факт, как историческая деятельность, – в живой индивидуальности исторического лица” (С. 81). Перед лицом серьезных религиозных стремлений человека поздней античности прежнее понимание Бога как “идеи” развитое в античном мире, оказалось уже недостаточным; человек почувствовал себя вдвойне потерянным и “одиноким” в чуждом и враждебном ему космосе и в мире, охваченном всеобщим сомнением в истине и утратившем чувство полноты жизни и само желание жить. Оказалось, что сами по себе идеи, вообще, “не достаточны в борьбе с жизненным злом, и появилась потребность в том, чтобы истина оказалась силой, воплощенной в живое существо, в личность” (С. 162). Явление Бога античному миру в виде конкретной, живой Личности было вместе с тем окончательным дополнением прежних теофаний, которое стало возможно лишь как непосредственное вмешательство Бога в дела человека. Поэтому только христианам Бог явился в окончательном виде, неизвестном в прежних религиях.

Христиане первые и единственные, пишет Соловьев, познали божественный Логос и Дух не в виде тех или иных метафизических категорий, под которыми они появились в александрийской философии, они познали Логос в своем Распятом и Воскресшем Спасителе (С. 162).