Нынешняя жизнь Гэвина была размерена с такой идеальной регулярностью, что время потеряло свое значение. Каждый день протекал в одном и том же ритме. Весло на себя – поворот – весло от себя – поворот – весло на себя… Вверх – вниз – вверх – вниз…

Такими же кругами, казалось, был расчерчен и его день: работа, отдых и переход от одного к другому. Все ненужное, излишнее ежесекундно отбрасывалось. Вдохнуть, выдохнуть, постараться сделать так, чтобы это было как можно более безболезненно. Проснуться, заснуть, не терять времени между пробуждением и сном. Встать до рассвета, съесть жидкую кашу, далее такая же каша на обед, порой с ломтиком какого-нибудь фрукта для защиты от цинги. По вечерам обычно давали бобы, иногда с мясом, если гребцы вели себя особенно хорошо. Раз в неделю корабль бросал якорь в каком-нибудь порту. Впрочем, они подходили к берегу и в промежутках, чтобы набрать питьевой воды и дать матросам возможность поохотиться. Тем не менее большинство дней проходило в тумане, где все шло по кругу: бег крови в жилах, удары бича… Бич падает, бьет – поднимается – на мгновение замирает в воздухе – снова бьет…

Встать до рассвета, съесть кашу. Если повезет, пробиться к поганому ведру. Потом гребля. Снова каша. Потом – если повезет – мытье в лохани с водой.

Лига за лигой оставались за кормой. Темп их гре́бли представлял собой идеальный баланс между скоростью и напряжением сил. Если случалась какая-нибудь неожиданность – или если они сами были такой неожиданностью, приключавшейся с кем-либо другим, – рабам приходилось выкладываться по полной, чтобы избежать неумолимого рока или привести его в исполнение. Однако это вовсе не означало, что обычно они гребли медленно. Только не с этой командой, не с этим капитаном и не с этим трижды проклятым надсмотрщиком, Леонусом.

Ритм гребли был размеренным и оставался таким же, когда на них налетали шторма. Легкое ангарское суденышко, словно пробка, прыгало по гребням волн; потоки воды смывали блевотину с палубы рядом с заскорузлыми ногами гребцов. Даже когда погода портилась настолько, что все остальные корабли оставались в порту на зимовку, их судно не замедляло хода. Это были люди, прошедшие через Врата Вечной ночи, – обычный шторм был для них пустяком, безделицей, не стоящей ничего, кроме презрения.

Во сне Гэвин слышал барабаны. Он лежал под скамейкой, и его дыхание отмеряло те же самые интервалы, что и при гребле. Его ладони заживали, на них нарастали новые мозоли, которые вновь лопались и начинали кровоточить. Каждое утро приносило новые страдания.

Леонус был идиотом. Однако рабы знали свое дело, и даже его идиотское управление не слишком сильно мешало им работать.

Они поднялись до рассвета. Ели кашу; рабы втирали мазь в свои больные колени, спины и руки, отдаляя тот день, когда они не смогут больше грести. Сегодня Леонус задушил одного гребца, чьи напарники после очередной перебранки не выдержали и пожаловались на него: этот человек не выполнял свою работу уже несколько недель, может быть, даже месяцев. Одно слово – и его прикончили у них на глазах. Гэвин предположил, что это было сделано в качестве предупреждения для остальных. Обычно в таких случаях нарушителя избивали бичом, чтобы убедиться, что он не симулирует слабость, после чего в следующем же порту продавали за бесценок на какое-нибудь другое судно, находящееся в достаточно бедственном положении, чтобы им мог пригодиться старый и обессилевший раб. Те, кого не покупали, становились попрошайками, и лишь немногих счастливчиков забирали люксиаты в свои дома призрения.

Гэвин не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он попал на корабль. Не знал, где они находятся. За это время они захватили пять кораблей и несколько раз поворачивали обратно, то ли охотясь, то ли позволяя Монгальту Шельсу их догнать. Сейчас они могли быть у берегов Парии или Илиты, а может, и Аташа – Гэвин не имел никакого представления. У него отросла борода. Волосы ему, как и другим гребцам, обрезали бритвой покороче, чтобы те не цеплялись за что попало. Пиратскую стрижку было трудно назвать красивой, но по крайней мере у ангарцев – о чудо! – совсем не было вшей. Считая себя людьми культурными, они следили за чистотой.

* * *

Однажды ночью, после особенно удачной недели, когда они захватили две богатые галеры, Пушкарь решил наградить рабов. Им выдали по двойной порции крепкого и позволили подняться ночью на палубу – правда, в кандалах и маленькими группами.

Гэвин был прикован в паре с Орхоламом. Они сидели на палубе, согреваясь вином. Им доводилось пробовать его так редко, что сейчас, на голодный желудок, хмель охватил их практически моментально.

Гэвин лениво смотрел на звезды, пытаясь по рисунку созвездий вычислить, где они находятся. Невдалеке от рутгарского побережья?

– Знаешь, почему меня называют Орхоламом? – спросил его старый раб.

– Потому что ты добрый, но пользы от тебя не больно-то много, – с улыбкой ответил Гэвин.

Лицо Орхолама, однако, осталось серьезным.

– Прошу тебя, молодой Гайл, не богохульствуй. Хотя бы не при мне и не сегодня.

Он помолчал.

– Я был пророком Элелиона в маленькой деревушке на парийском побережье, между самыми Вратами Вечной ночи. Разумеется, мы жили сами по себе. Мимо нас не ходили корабли, всю торговлю приходилось вести через горные проходы. Даже те имена, которыми мы называли Орхолама, звучали чуждо для ушей других парийцев.

Когда я был еще подростком, на нас напал ангарский корабль, которому каким-то образом удалось пробиться через восточные Врата. Деревню сожгли, мою мать убили у меня на глазах, с отцом покончили таким позорным образом, что язык не повернется рассказать об этом. Моих младших братьев и сестер либо угнали в рабство, либо убили – я до сих пор не знаю их судьбы. Мне удалось сбежать. Была зима. Ночь мне удалось пережить внутри туши одного из наших быков, которых они зарезали для забавы. Они даже не взяли с собой мясо! Молодые ребята, веселые, все время смеялись…

В нашей деревне я состоял на должности пророка, а моим наставником был Демистокл. Это имя тебе не знакомо? Что ж, тогда постараюсь вкратце рассказать. Орхолам начал говорить со мной, когда я был еще ребенком. Под руководством Демистокла я научился различать, когда я слышу голос Высочайшего, а когда голос моих собственных желаний. Но я стал самоуверен. Я призывал чудеса – и они случались! Ты думаешь, ваша хроматургия такое уж чудо? Ха! Это просто наука, не больше. Складывание кирпичиков. Моя же сила была силой Самого Орхолама, низвергающейся с небес! Все равно что сравнивать молнию со свечкой. И тем не менее – это я должен признать – вашим извлекателям предоставляют гораздо больше свободы. Вы так много делаете сами… Для нас же, будь ты извлекатель или пророк, закон один: Орхолам дает и Орхолам забирает. Мы зовем его Владыкой Света, но забываем о том, что Он – поистине властелин всего!

«Проповедь! Да еще из уст человека по имени Орхолам. Как раз то, чего мне не хватало!» Но, по крайней мере, это было что-то новое, а доброе вино, шумевшее в голове, позволяло смириться даже с религией.

– Однажды, ровно через год после того дня, когда я потерял всех своих любимых, Высочайший повелел мне исцелить одну ангарскую вдову. Прокаженную. В своем жестокосердии, в высокомерии своем я отказался это сделать. На следующее утро Элелион сказал, что я должен отправиться к ангарцам проповедовать. Вместо этого я бежал. Не потому, что боялся погибнуть во Вратах Вечной ночи, – а потому что знал, что не погибну. Я знал, что Он милосерден. Я боялся, что, если я скажу им покаяться, они повинуются, а я вовсе не хотел для них милости! Я хотел, чтобы они горели в вечном огне! Мужчины, женщины и дети, евнухи, слуги и рабы, чужестранцы, посетившие их берега, последний нищий и король, солдат и торговец – я желал пламени для них всех!

Черты старого раба исказила свирепая гримаса, которую Гэвину уже доводилось видеть прежде, хотя и не на этом лице, обычно столь добром. Эти морщины были выжжены страстной жаждой мести. Тем не менее вскоре ее сменило выражение скорби, более глубокой, чем была в его словах:

– Я желал, чтобы самое имя Ангара было испепелено и исчезло из памяти… На следующий день я бежал так далеко, как только мог. В конце концов в устье Великой реки меня захватили в плен речные пираты. Меня продавали и перепродавали, пока, наконец, после долгих странствий через многие земли я не попал к ангарцам. Как будто могло быть иначе! Я прослужил у них пятнадцать лет, из которых десять провел в ненависти. Я всегда был нерадивым учеником, но Орхолам терпелив… Элелион не говорил со мной много лет, но в тот день, когда мы выловили тебя из моря, Он заговорил вновь. И потом еще раз, прошлой ночью. Он сказал мне, что ты готов. Не слушать – для этого время еще не пришло, – но говорить.

– Говорить? – переспросил Гэвин. – Не каждый день встречаешь пророка, который приходит к людям, чтобы их выслушать!

Он поглядел на звездный полог над их головами, восхищаясь его черно-белым великолепием. «Должно быть, мы где-нибудь напротив Мелоса, если я правильно помню звездные карты…» А он, конечно же, помнил их в совершенстве – хорошая память была его проклятием.

– Мне нечего тебе сказать.

Очень тихо, очень мягко Орхолам отозвался:

– Он предупредил, что ты будешь богохульствовать. И что прежде всего необходимо, чтобы ты проткнул гнойник и дал яду вытечь наружу.

– Если Он заранее знает, что именно я собираюсь сказать, почему бы нам просто не предположить, что все уже сказано? – отозвался Гэвин.

Он хотел произнести это сухим тоном, но в его голосе прозвучала горечь.

– Дело не в том, чтобы Он это услышал. Дело в том, чтобы ты это сказал.

Гэвин отвернулся.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Лжешь.

– Да как ты смеешь? – взвился Гэвин. – Ты хоть знаешь…

Орхолам бросил взгляд на матросов, которые в свою очередь поглядели на них, привлеченные громким возгласом Гэвина. Однако у них явно не было желания прерывать собственный разговор, по крайней мере до тех пор, пока перебранка рабов не перерастет в драку.

– Знаю ли я, кто ты такой? – спросил старый раб. – Хе-хе! Понимаешь, вот поэтому, в частности, мне так нравилось быть пророком. Быть пророком – означает быть рабом Высочайшего. Ты раб – но твой господин занимает настолько высокое положение, что это дает тебе власть говорить одинаково и с сатрапом, и с солдатом, и со слугой, и с рабом. Я считал, что это делает меня такой же важной фигурой, как какой-нибудь сатрап. На самом же деле это значит просто, что перед Ним мы все одинаково малы – муравьи и мухи под взглядом гиганта, спорящие между собой, кто важнее.

– Вот это больше похоже на слова, какие ожидаешь услышать от пророка!

Орхолам уязвленно замолчал, но затем отозвался:

– Мне странно видеть, о развалина человека, что ты, бывший ответом на столь многие молитвы, не молишься сам – даже теперь, когда ты угодил в ловушку и ожидаешь смерти. Мне было даровано пятнадцать лет, чтобы перерасти свой гнев на судьбу. У тебя нет такой роскоши.

– Гнев на судьбу? Что за глупость! И не меньшая глупость называть роскошью пятнадцать лет рабства. Я был Призмой. Разве Призма может роптать на что бы то ни было?

– Лучше быть откровенно неблагодарным, чем лгать об этом, оставаясь все столь же неблагодарным.

– Назови меня лжецом еще раз, и ты проглотишь свои зубы!

– Позволь мне сказать тебе кое-что, о раб Призма. Когда Орхолам требует от тебя покорности, ты можешь покориться сразу – и это будет легко; ты можешь покориться позже – и это будет трудно. Или ты можешь не покориться никогда, и тогда ты будешь стерт в порошок.

– Потому что Он жесток и любит наказывать.

– Потому что Он – Царь. И чем дольше ты идешь в неверном направлении, тем дальше тебе придется возвращаться к тому месту, где тебе надлежит быть.

– Какой он там царь! Его вообще не существует. Орхолам – это просто удобная сказочка, свечка, которую мы зажигаем, чтобы рассеять тьму собственных страхов. Ничто – вот единственное, что действительно существует! Проклинать его так же бесполезно, как и возносить ему молитвы. Мы подобны человеку, который, споткнувшись, обвиняет камень за то, что тот схватил его за ногу.

– Почему же тогда ты так боишься вновь заговорить с Ним?

– Сперва ты называешь меня лжецом, а теперь еще и трусом?

– Тебе нужно, чтобы рядом с тобой было больше честных людей. Или более чутких. Орхоламу ведомо, что, невзирая на все зеркала, которые Он тебе послал, ты до сих пор так и не можешь увидеть себя. Поэтому Он отобрал у тебя зрение. Может быть, это обострит другие твои чувства?

– Убирайся в ад, – сказал Гэвин.

Тем не менее внутри него вновь зашевелился этот удушающий, сковывающий грудь страх. «Разоблачен! Откуда старик знает, что я не могу видеть?»

«…Ах да, ну конечно. Если бы я мог извлекать, то не торчал бы на этой галере». То, что старый раб знал о его цветовой слепоте, вовсе не было каким-то сверхъестественным прозрением – это была обычная дедукция.

– В ад? – рассмеялся Орхолам. – Ну уж нет, меня ожидает кое-что получше! Ибо я в конце концов преклонил колена. Эти люди, наши превосходные хозяева, имеют власть только над моим телом. Для меня свобода – всего лишь вопрос времени. Эти кандалы не смогут меня удержать! Если я попрошу Орхолама снять их с меня, они тотчас спадут с моих запястий!

– Докажи, – насмешливо отозвался Гэвин.

По лицу пророка пробежала раздраженная гримаса.

– Да, наверное, это справедливо – что ты искушаешь меня как раз тем, из-за чего я попал сюда. Но нет. Я не стану злоупотреблять доверенной мне силой. Меня поместили сюда ради меня самого, но также и ради тебя, Призма.

– Угу, – отозвался Гэвин.

– Орхолам не совершает ошибок, о ты, живущий хитростью! Ты стал Призмой по Его воле. Это была не случайность. Есть вещи, которые способен сделать только ты.

– Больше не способен, – хмуро сказал Гэвин.

Туча, собравшаяся у горизонта, озарилась изнутри вспышкой молнии.

Уж лучше бы он никогда не рождался! По крайней мере, лучше бы ему не рождаться Призмой. Если бы только он не начал расщеплять свет, если бы не оказался полихромом полного спектра, если бы не рассказал о своем полихроматизме Гэвину, надеясь заделать трещину, нежданно-негаданно возникшую между ними после того, как Гэвина забрали из дома и титуловали избранным Призмой… все могло бы быть хорошо! Но его старший брат воспринял дар Дазена как предательство. Как если бы Дазен отобрал у него единственную вещь, которая делала его особенным.

Потому-то настоящий Гэвин и выдал, что его младший брат собирается сбежать с Каррис.

Сидя на качающейся палубе галеры, фальшивый Гэвин до дна осушил свою кружку с вином. До этого момента он не осознавал, что тогда произошло. Годами он думал, что это Каррис не выдержала напряжения. Винил ее служанку. Винил себя за то, что плохо все спланировал, думал, что, должно быть, сам в чем-то проговорился.

На самом же деле старший брат узнал его тайну и, движимый местью, выдал братьям Каррис план побега. И уже после этого те угрозами вынудили служанку Каррис рассказать им все. Этим и объяснялось виноватое выражение, которое он увидел той ночью на ее лице, – женщина действительно была виновата, но не в том, что предала его, а лишь в том, что оказалась слишком слаба, чтобы противостоять запугиваниям. Такого давления на ее месте не выдержал бы никто.

Этот взгляд, это частичное признание вины в том, чего она не совершала, стали причиной того, что Дазен оставил ее по ту сторону запертой двери, обрекая мучительной смерти в пламени – а вместе с ней, как оказалось, и всех остальных. Минутное замешательство ни в чем не повинной женщины повлекло за собой гибель всех этих людей. А виноват был Дазен. Это был его грех – влюбиться в Каррис, его мелкое предательство – сбежать с женщиной, которую его брат желал, но не любил. И это привело Гэвина к его огромному предательству. Гэвинов грех и Дазенова дикая жажда возмездия – кислота, разъевшая его душу. С тех пор каждый из братьев стремился отомстить другому, и мщение громоздилось на мщение до тех пор, пока это пламя не объяло все сатрапии.

– Твой отец избрал на пост Призмы Гэвина, но Орхолам избрал тебя. Разве тебе это ни о чем не говорит? – спросил старый раб.

На мгновение у Гэвина пресеклось дыхание, когда он понял, какое имя назвал Орхолам. Однако он тут же вспомнил, что сам, потрясенный своим пленением, в минуту слепого идиотизма открыл Пушкарю, что на самом деле он Дазен. Опять-таки никаких пророчеств. Орхолам сидел рядом на той же скамье – он попросту слышал их разговор!

Но если слышал он, то кто еще мог услышать?

Гэвин усмехнулся. «Пожалуй, это далеко не первое в списке вещей, о которых мне следует волноваться, а? Проклятие, Каррис! У меня ушло пятнадцать лет на то, чтобы собраться с духом и рассказать тебе о том, кто я есть на самом деле, – и вот спустя несколько часов я объявляю об этом целой команде пиратского корабля!»

– Мой отец избрал его, потому что он был старшим, – возразил он.

– Ты хочешь сказать, что твой отец, потомок Железной Атейи Гайл, пошел на поводу у традиции первородства? Которой в вашей семье почти не придерживались? Твой отец, который сам был младшим братом?

– Он избрал его, потому что увидел в нем сильную волю.

– А у его второго сына, очевидно, ничего подобного не наблюдалось, – отозвался Орхолам насмешливо, но мягко. – Твой отец увидел в тебе нечто, заставившее его тебя отвергнуть. И это то самое, из-за чего тебя избрал Орхолам.

– И что же это?

Орхолам улыбнулся:

– Рано или поздно ты сам сообразишь.

– Ну, это уже просто наглость, тебе не кажется? Ты сидишь тут со мной, пьешь вино и рассказываешь мне, какой я ужасный человек, потом оскорбляешь моего брата и отца, и все это еще и с улыбочкой! Что за дерьмо!

Орхолам с грустью пожал плечами:

– Вот поэтому в мире так мало пророков: мы часто не доживаем свой срок. Истина оскорбительна для тех, кто любит жить в темноте.

Он взглянул в сторону матросов на палубе – те по-прежнему были погружены в громкий пьяный разговор. Кое-кто уже валялся без памяти.

– Кажется, про нас забыли.

Старый раб протянул руку и взял у Гэвина его жестяную кружку. Немного выждал, поглядывая на пиратов, потом небрежно привстал на колени и запустил обе кружки в глубину бочонка, добывая дополнительные порции спиртного. Он протянул Гэвину его долю, после чего плюхнулся обратно на палубу.

«Что ж, по крайней мере, какая-то компенсация: дармовая выпивка».

– Видать, и от пророка может быть польза, – сказал Гэвин, чокаясь с безумцем кружками и делая большой глоток.

– Хочешь, я сделаю так, чтобы эта гроза пришла сюда со всеми своими молниями и огнем? – спросил Орхолам.

– Ты вроде бы не хотел злоупотреблять своей силой.

– Ах да. Я забыл. – Старый раб отхлебнул из кружки. – Похоже, она все равно идет в нашу сторону.

* * *

На носу корабля пьяный Пушкарь предлагал всем делать ставки на то, какие цели он может поразить. Желающих ставить против него не нашлось, и тогда он разразился проклятиями, ругая своих людей за трусость. Его ругательства звучали вполне беззлобно; тем не менее он только что вышиб пулей жестяную кружку от самых губ одного из пиратов, уже изготовившегося выпить. Причем стрелял он из мушкета одной рукой, в то время как вторая горделиво помахивала его мужским достоинством, испускавшим в морские волны могучую струю широкими восьмерками.

– Неужели на море все безумны? – спросил Гэвин.

– Небольшое помешательство помогает не спятить окончательно, – заметил Орхолам. – Взять хоть вот этого, который проклинает Азуру. Он рано женился. Девушку звали Азурой. Когда они узнали, что так же звали древнюю языческую богиню моря, оба решили, что это забавное совпадение. Две вещи, которые он любил больше всего на свете, оказались одним – так они шутили… Девчонка покончила самоубийством, когда он был в море. Утопилась. Пушкарь винил себя. На самом деле вина была не его – в двадцать лет безумие часто выходит наружу… Потом злые люди нашептали ему, что Азура якобы узнала о том, что он ей изменял.

Гэвин тихо выругался.

– Откуда тебе все это известно?

– Мне сказал Орхолам.

Гэвин молча посмотрел на него.

– Шучу, шучу. Если ты будешь околачиваться на кораблях столько же, сколько я, тоже наберешься самых разных сплетен. Конкретно эту историю я услышал от человека, который знал Пушкаря еще до того, как тот начал зваться Пушкарем. Правда, не упомню его настоящего имени – в то время оно меня не особенно интересовало… Слушай, ты ведь сновидец, верно?

– Время от времени мне снятся сны, – безразлично отозвался Гэвин. – Как и всем остальным.

Тем не менее его живот болезненно сжался. Уж лучше бы этот пророк сидел молча и мило улыбался!

– Я говорю о сновидениях силы. Таких, когда ты от страха готов выпрыгнуть из постели. А потом просыпаешься в панике и не можешь вздохнуть из-за тесноты в груди, весь мокрый от пота. Бывает такое?

«Еще бы!»

Гэвин неопределенно пожал плечами.

– У тебя будет такое сновидение – сегодня или завтра, не могу сказать точно, но скоро. Запомни его. Постарайся не потерять.

– Ты не можешь заставить меня видеть сны! – возмутился Гэвин.

– Я не могу, а Орхолам может. Мы с Ним раньше играли в такую игру: я объявлял людям, что Он сделает что-нибудь, по моим представлениям совпадавшее с Его волей, и тогда Он вроде как был обязан это сделать, иначе бы это был Его прокол, а не мой.

– Отличная игра…

– Это только половина. Каждый раз, когда я это проделывал, Он давал мне что-то такое, что я считал невыполнимым, что-то такое, чего я боялся или на что мне не хватало умения. Как правило, это были совсем простые вещи, но на тот момент для меня они были сложными. Например, он скажет: «Пойди к той женщине и скажи ей, что муж ее любит». И я чувствую себя идиотом, каким-то сумасшедшим – как можно подойти к незнакомой женщине и сказать ей что-либо подобное? Тем не менее я собираюсь с духом и делаю это; и эта девчонка, тростиночка, смотрит на меня так, словно я вмазал ей кувалдой между глаз, и разражается слезами. Не знаю, чем у них там закончилось, но через год я как-то встретил их вместе – оба сияли, как начищенная монета, и она держала на руках малыша. Наши взгляды встретились, и она мне подмигнула! Потом задания стали труднее. «Иди к губернатору и скажи ему, что если он еще хоть раз дотронется до жены своего брата, то через месяц будет мертв»… Такое задание не прибавило мне популярности! Губернатор-то, впрочем, принял все как должно, слова мне не сказал. А вот жена его брата – та пыталась меня убить.

Грозовая туча приближалась, сыпля молниями. Пираты наконец обратили на нее внимание.

– Поднимай якорь! – пьяно выкрикнул Пушкарь. – Будите рабов! Мы пойдем наперегонки с грозой!

Один из пиратов заметил Гэвина с Орхоламом, прикованных цепью к мачте, и подошел, чтобы тычками препроводить их вниз, к их скамье. Последним, кого увидел Гэвин, прежде чем его столкнули в трюм, был Пушкарь, который стоял на планшире, одной рукой придерживаясь за ванты, а другой размахивая мечом-мушкетом. С треском вспыхнула молния, озарив его фигуру.

– Азура! – заорал Пушкарь. Его щеки были мокры от слез, или, может быть, это был просто дождь. – Азура, позорная ты сука! Попробуй убей меня, если сможешь! Плевать я на тебя хотел! Вызываю тебя…

Раскат грома поглотил остальные его слова.