Когда Вайолет и Беатрикс вернулись домой сразу после захода солнца, ромашковый чай Энн давно остыл, и чашка одиноко стояла на журнальном столике, пока Энн наблюдала за потрескивающим пламенем, которое дом продолжал поддерживать, будто пытаясь отвлечься от семейных проблем.

Они прибыли в один и тот же момент, только Вайолет зашла через заднюю дверь и кухню, а Беатрикс – через главную. Когда они попытались осторожно прокрасться по лестнице и проскочить в уединение своих спален, то обнаружили, что лестница пропала, и ее заменил коридор, ведущий прямиком к гостиной на втором этаже.

Очевидно, дом решил, что пришло время сестрам Куигли поговорить.

Когда Вайолет и Беатрикс встретились в коридоре, они постарались не глядеть друг другу в глаза, хотя им и было трудно понять почему. Возможно, из-за неловкости, которая возникала в те моменты, когда нужно решить, рассказывать или не рассказывать правду, позволить ли своим страшным тайнам стать сердцем разговора. Может, из-за стыда, появлявшегося тогда, когда кто-то хранил секреты от человека, который искренне заботится о нем. Или это было обоюдное чувство страха, который они обе испытывали, ощущение, будто их жизни вот-вот изменятся, причем совершенно неслыханным и непоправимым образом.

В чем бы ни была причина, сестры продолжили идти дальше по коридору и открыли дверь в гостиную, молчаливо вопрошая Судьбу о том, что она для них припасла.

Энн услышала скрип двери, который дом дополнительно усилил, но осталась неподвижна, продолжая вглядываться в языки пламени с суровостью, которая неприятно отпечаталась в форме ее бровей и губ.

Не зная, что еще делать, Беатрикс и Вайолет присели по обеим сторонам диванчика и принялись ждать.

– Вы пахнете опилками и бумагой, – нарушила тишину Энн, а затем добавила чуть тише, – и ложью.

Тяжелое напряжение накрыло комнату, неловкое и непреклонное, будто пятно, расползающееся по белой льняной скатерти тем сильнее, чем больше его трут.

– Думаю, настало время вам обеим кое-что рассказать, – наконец подала голос Беатрикс, надеясь, что, если начать говорить по-настоящему, вся эта ужасная неловкость – больше подходящая незнакомцам, чем сестрам, – рассеется, как только натужную тишину нарушит привычный ритм их беседы.

– Ты написала книгу, – ровно проговорила Энн, и голос ее был так же холоден и гладок, как мраморная разделочная доска на кухне.

Удивленная, Беатрикс сделала паузу, пытаясь собраться с мыслями, а затем задала вопрос:

– Как ты узнала?

– Приходил Совет, пока вас двоих не было, – отозвалась Энн, и ее ладони крепче сдавили чашку. – Они все знают.

Вайолет, которая обычно нервно теребила свои пальцы и постукивала ногой по половицам, сейчас сидела со спокойствием мертвеца.

– Они знают, что ты писала и даже успела закончить роман. Что скоро ты отправишься в тур по всей стране, – продолжила Энн.

– Отправишься в тур? – переспросила Вайолет, с округлившимися глазами поворачиваясь к Беатрикс.

– Ничего еще не решено, – торопливо протараторила Беатрикс, хотя ее слова прозвучали неубедительно даже для ее собственных ушей.

– Они также знают о твоем очаровании цирком, – продолжила Энн, не утруждая себя тем, чтобы отвести взгляд от огня и взглянуть на Вайолет, которая поглубже зарылась в подушки, надеясь исчезнуть.

– Это не то, что ты думаешь, – сказала Вайолет, не защищаясь. Голос ее надломился, и можно было предположить, что она лишь хочет, чтобы они лучше ее поняли.

О, как же Вайолет мечтала сейчас оказаться в шатре и летать с одной платформы на другую, чувствуя себя так, будто она замерла вне времени, и ее тревоги остались в тени. Однако эта мысль тут же окатила ее волной вины, и щеки вспыхнули от стыда.

– Они знали даже мой секрет, – слабо проговорила Энн.

– О чем ты? – ошеломленно спросила Вайолет.

– Я могу читать собственную судьбу, – объявила Энн. – Я пыталась связать себя, чтобы ее не видеть, но мои силы взяли надо мной верх. Знаки теперь появляются повсюду. В чайных листьях, в лепестках, в ряби моего стакана с водой, в тени, что крадется по стене, даже в молчании. И знаете, о чем они все время мне говорят? – Энн перевела взгляд на сестер, ее немигающие голубые глаза скользнули от одного зеркального отражения ее лица к другому. – Они говорят мне, что мы разлучимся, – произнесла она с оттенком окончательности, словно просто зачитывала последнюю строку особенно трагического романа. Будто страниц больше не осталось.

– Это неправда, – покачала головой Вайолет. – Должен быть способ.

– Мы просто недостаточно старались, – добавила Беатрикс. В ее сознании все еще пыталось сложиться воедино то, в чем сейчас призналась Энн, и из-за этого она едва обратила внимание на слова, сорвавшиеся с ее губ.

– Это первая правдивая вещь, которую вы сказали мне за эти месяцы, – сказала Энн. – Мы недостаточно старались. Я зайду даже дальше и скажу, что вы не старались совсем. Даже наоборот, кажется, вы хотите, чтобы проклятие вошло в полную силу.

– Не говори так! – воскликнула Вайолет, и голос ее стал хриплым от крика, который она пыталась сдержать.

– Почему нет? Не пора ли нам разобраться с этим? Вы знаете, о чем я только что подумала? Что магия зависит от нашей готовности сделать ее реальной. Она растет из того места внутри нас, где пылает страсть к ремеслу. А вы обе утратили свою волю. Вот почему вы были столь рассеянны. Не потому, что боялись проклятия, а потому, что вся ваша страсть к прорицанию иссякла. Она рождается уже не из любви, а из чувства долга и стала такой же рутинной, как подметание пола на кухне или мытье блюдец. Ваша магия знает разницу между страстью и долгом, даже если вы сами отказываетесь признать это вслух передо мной.

– Энн, мы не позволим этому произойти, – не унималась Беатрикс.

– Тогда отрицайте все! – закричала Энн, резко подавшись вперед в кресле и ткнув пальцем в сестер. – Отрицайте, что хотите уйти! Что вы любите что-то другое больше, чем магазин, больше, чем наше ремесло… – Она почти добавила «чем меня», но поняла, что не в состоянии произнести эти слова.

Но ее сестры почувствовали, что именно осталось невысказанным.

– Мы очень любим тебя, Энн! – воскликнула Вайолет. – Я люблю вас обеих как себя!

– Этого недостаточно. Больше нет, – вздохнула Энн, качая головой. – Не теперь, когда над нами властвует проклятие.

– Конечно, этого достаточно, – возразила Беатрикс. – Разве мы не сможем найти способ разрушить его? Следовать каждая своему пути и при этом оставаться рядом?

На этих словах атмосфера в комнате изменилась. Охваченная заботой и беспокойством, Беатрикс все-таки, сама того не желая, признала правду: она хотела оставить сестер и найти свою собственную дорогу. Дом почувствовал это, и все его окна почернели, словно он стал слишком уязвим, чтобы впустить даже слабый лунный свет.

– Наша мать этого хотела, – выдавила Энн. – Зачем же еще ей проклинать нас?

Воздух в комнате застыл, будто все трое пожелали, чтобы время остановилось.

– Жестоко говорить такое, – сказала Вайолет, и ее гнев наконец начал вскипать.

– Это правда! – крикнула Энн. – Селеста сказала Кэтрин, что секрет, который она выдала, принадлежал нашей матери. И когда Совет был здесь, они сообщили, что мамина Задача состояла в том, чтобы разделить нас. И что они верят – именно она наложила проклятие, запустившее все это.

– Но она любила нас, – прошептала Беатрикс.

– Ты можешь любить кого-то и все равно принять неизбежное. Она как никто это знала, – возразила Энн, думая о том, как их мать была предана отцу, несмотря на то что знала, что он слишком рано уйдет из жизни. Она всегда предвидела это на горизонте их будущего, и знание того, что она будет разлучена со своим возлюбленным, заставляло ее дорожить им еще больше. Но, возможно, именно та ее черта, что позволяла ей любить так сильно, и оказалась тем, что теперь душило ее собственных дочерей.

– Я в это не верю, – заявила Вайолет. – Должно быть другое объяснение, что-то, что мы не учли.

– Я тоже так думаю, – согласилась Беатрикс. – Это не имеет смысла. Мы все еще можем во всем разобраться, прежде чем станет слишком поздно.

– И где мы возьмем время? – вскипела Энн, вскакивая с кресла и прячась за ним в попытке защититься от своих сестер и всей той боли, что проникала в самую суть ее существа. – У нас его нет! Наступили холода, и вот-вот начнутся первые заморозки. А там и снег выпадет. Я чувствую это каждой косточкой.

– Мы все исправим, – настаивала Беатрикс, вцепившись в подлокотник диванчика как моряк, пытающийся провести лодку сквозь ужасный шторм.

Но Энн только слабо покачала головой, ее плечи поникли, словно ее тело смирилось с происходящим. Казалось, будто она использовала все слова, оставшиеся в ее теле, и в результате оно уменьшилось в размерах.

– Би права, – добавила Вайолет. – Должен быть способ, и мы найдем его за то время, что у нас осталось.

Энн взглянула на их лица, горящие желанием, суровые, но с затаенной надеждой, и захотела вызвать в памяти общие воспоминания, полные тепла, уюта и уверенности в завтрашнем дне. И, разумеется, там было из чего выбирать. Солнечные летние дни, когда они лениво лежали в саду, вдыхая аромат жимолости и бархатцев, смешавшийся со вкусом лавандового лимонада. Уютные февральские вечера в этой самой гостиной, наполненные цокотом спиц Вайолет и шелестом переворачиваемых страниц. И свежие осенние утра, когда они втроем собирались за кухонным столом и несколько мгновений просто наслаждались обществом друг друга за чашкой горячего сидра и яблочными булочками, пока день еще не успел начаться по-настоящему.

Но всякий раз, как проблески этих воспоминаний пытались подняться на поверхность, их затмевали небольшие, но болезненные трещины, которые постепенно разрывали их узы на протяжении последних нескольких месяцев. Энн вспомнила лицо Вайолет, которая так часто отворачивалась от нее к окну, где целый мир ждал, пока его исследуют. Затем последовали выдумки Беатрикс, позволявшие ей одновременно создавать собственных персонажей и защищать их от своих сестер.

Часто боль от пренебрежения живет дольше, чем сладость улыбки. Так случилось и с Энн, когда она оказалась на перепутье. Она была женщиной с карты Таро, державшей два меча, которой предстояло выбрать, от какого из них она откажется. Настало время отпустить один из них и посвятить себя новому пути.

Так она и сделала.

Ее брови сдвинулись чуть сильнее, Энн отвернулась от сестер, которые, как выразилась Вайолет, были ее вторым «я», и покинула комнату.

Беатрикс и Вайолет все еще пытались выровнять дыхание, когда они услышали, как захлопнулась кухонная дверь, оповещая о том, что Энн покинула магазин.

Даже дом не пытался ее остановить.