Пока дом тревожился за Беатрикс, Вайолет прогуливалась по берегу озера, и ее шаги впервые за долгое время были медленными, как патока, стекающая с края ложки. Угнетенная предупреждениями Кэтрин и томительным зноем летнего вечера, Вайолет чувствовала себя так, будто пробирается сквозь сон, в котором знает, за какой угол завернуть, но по какой-то причине всегда пропускает знак.

Вернувшись к цирку, Вайолет смогла связать воедино хрупкую бумажную цепь из оправданий, почему она продолжала разрешать себе вновь и вновь приходить к похожему на полосатую карамельку шатру. Поначалу она клялась, что перестанет навещать Эмиля, как только утихнет ее любопытство и она сможет направить весь фокус внимания на поиски в доме. Вайолет больше, чем кто-либо другой, знала, что не может распыляться, так что ее план был следующим: избавиться от мыслей о цирке, нарушавших течение ее жизни, и вернуться к текущей задаче, как только настойчивая мелодия перестанет звучать у нее в голове.

Но проблема заключалась в том, что Эмиль и трапеции, казалось, совершенно не теряли своего блеска. И вот она здесь, месяцы спустя, все еще упорно пытается освоить один последний трюк, прежде чем попрощаться.

Слова Кэтрин все еще звенели в ее ушах, и Вайолет наконец пришлось задуматься о цене своего очарования полетом под куполом циркового шатра.

Предостережения, эхом разнесшиеся по кухне, внезапно перемешались с воспоминаниями Вайолет о матери, и она ощутила, как ускорился ее пульс, заставляя ее шагать быстрее. Ругаясь под нос, Вайолет отчитала себя за нерешительность, ведь путь, лежащий перед ней, был так ясен. Она не будет как Клара Куигли. Ее мать, ясновидящая, была ослеплена настолько, что не обращала внимания на последствия, таившиеся в тени будущего.

Настало время прощаться.

Наконец подойдя к шатру, Вайолет ухватилась за ткань и напрягла плечи, ожидая увидеть Эмиля, свисающего с перекладины или стоящего на краю платформы, готового нырнуть и выполнить новый трюк, как только он заметит ее, делающую шаг на арену.

Но вместо этого Вайолет вдруг попала в ловушку мерцающего пламени свечей и голоса одинокой скрипки. Это была медленная шепчущая мелодия, сплетающая сеть вокруг ее души и мягко тянущая вперед, как заклинатель, выманивающий кобру из корзины.

Прежде чем она поняла, что делает, Вайолет подплыла к первому ряду пустых мест, и ее шаги замедлились, поддаваясь такту чувственной музыки. Другая скрипка незаметно присоединилась к песне, как легкий ветерок в жаркий день, образуя дуэт. Дуэт начал лениво, но в мелодии скрывался иссушающий накал, грозивший извергнуться в любой момент.

Подойдя ближе, Вайолет заметила: хотя музыканты скрывались в тени за пределами кругов света от канделябров, пары танцоров начали выплывать на арену так тихо, что напомнили ей клубы дыма, поднимающиеся от погасшего фитиля. Они сменили одежды, которые она видела на них во время большей части полуночных представлений, на атласные платья и костюмы, которые, как ей казалось, были белыми, но так отражали пляшущее пламя свечей, что приобретали новый оттенок при каждом повороте. Складки юбок слегка изменяли цвет с янтарного сияния на голубовато-серый и нежно-розовый, словно витражи в калейдоскопе. Хрустальные головные уборы в форме звезд тоже ловили свет, превращая всю сцену в шкатулку, до краев полную бриллиантами и сапфирами.

Вайолет была так заворожена дуэтом скрипок и плавными движениями танцоров, что не заметила, как кто-то выступил из тени и присоединился к ней, пока теплая мозолистая рука не погладила ее по пояснице.

– Привет, Дикое пламя, – хрипловатым голосом прошептал Эмиль ей на ухо. Он был осторожен и сохранил между ними несколько миллиметров, но Вайолет все равно ощущала тепло его тела и боролась со жгучим желанием сделать шаг назад и понять, каково это – прильнуть к нему.

– Что они делают? – спросила Вайолет, стараясь говорить тише и не сводя глаз с танцоров. Она была уверена – уверенностью человека, чьи дни вращались вокруг предсказания будущего, – что, если она повернется к нему прямо сейчас, планы, которые она строила во время своей прогулки по берегу озера, рассыплются. Она и без того чувствовала, как ее решимость ослабевает, подобно канатам паруса, которые с силой тянут морские ветра, но у нее оставалось еще достаточно воли, и она была способна произнести слова, прежде чем станет слишком поздно. По крайней мере, пока она не видит его улыбку.

– Репетируют новый номер, – ответил Эмиль и склонился над ее плечом, чтобы понаблюдать, как танцоры скользят с места на место по краю внутреннего круга. Они медленно покачивались, будто использовали первые па танца, чтобы представиться. Но нечто более пылкое таилось под их осторожными, выверенными шагами. Пространство между телами танцующих, казалось, лишь подчеркивало, как медленно партнеры сближаются под песнь двух скрипок. – Хочешь к ним присоединиться? – предложил Эмиль, и его слова так поразили Вайолет, что она сделала шаг назад, врезавшись спиной в его крепкую широкую грудь. Только прикоснувшись к нему, Вайолет ощутила, как краска разливается по ее щекам, и это нельзя было списать на жар летней ночи.

– Я не могу, – пролепетала она, думая о том, что стоит отстраниться. Но, прежде чем она успела сдвинуться с места, Эмиль обхватил ее рукой за талию и начал нежно покачиваться в такт музыке. Его объятие, скорее, служило игривым приглашением, не слишком настойчивым, так что она легко могла бы отклонить его простым взмахом руки. Его пальцы ее даже не касались, просто парили в воздухе, ожидая ответа.

– Почему? – спросил Эмиль.

– Я не знаю движений, – ответила Вайолет, не желая признавать, что она больше беспокоилась о другом: танец может заставить ее сделать неверный шаг совершенно другого толка.

– Здесь нет никого, кто бы увидел, как ты споткнешься, – заметил Эмиль, обводя рукой пустые трибуны.

– Эмиль… – начала Вайолет, разворачиваясь в его объятиях, чтобы сказать, что она больше не вернется, что это последний раз, когда они видят друг друга.

Но в ту секунду, когда она заглянула в его темно-карие глаза цвета меда на самом дне банки и увидела губы, изогнувшиеся в улыбке, горькие слова, замершие на кончике ее языка, рассыпались в пепел.

Поэтому она не сказала вообще ничего. Вайолет просто сжала его руку в своей и повела к арене, поближе к танцорам и медленному ясному ритму, который начал меняться, как готовый вспыхнуть уголек.

Вайолет могла не знать шагов, но Эмиль точно их знал. Он не отпускал их переплетенные пальцы, но свободную руку положил ей на бедро, безмолвно направляя ее, указывая движения, в то время как темп скрипок незаметно ускорился. Вайолет скользила с Эмилем, как делала это, когда они летали в воздухе, доверившись ему, зная, что он удержит ее от падения.

Когда они начинали, между их телами оставалось некоторое расстояние, но само звучание музыки притягивало их все ближе и ближе, пока она не прижала лицо к мягкому изгибу его шеи и не ощутила запах тлеющих углей, исходящий от его кожи.

И, прежде чем финальные шепотки скрипок растворились в ночи, Вайолет решила, что не готова прощаться. Пока нет.