Полководец царю поклонился в молчаньи

И с утеса в бурливую воду прыгнул,

И тонул он в воде, а казалось, в сияньи

Золотого закатного солнца тонул.

Оглушали его барабаны и клики,

Ослепляли соленые брызги волны,

Он исчез. И блестело лицо у владыки,

Точно черное солнце подземной страны.

Пролог Хан Тенгри

Местоположение: Процион b (Опал)

Время: 28 августа 2182 года по времени Земной Конфедерации

Приложение № 2 (расшифровка показаний обвиняемого ***, бывш. капитана 2-й стрелковой роты, гарнизон базы «Кари» – файл 1а)

«Итак, вы спрашиваете меня, почему я совершил предательство. Почему капитан 2-й роты Бешеных Псов переименовал свой отряд в Скакунов Ачируана и присоединился к восстанию Бочул-хана, а затем, после смерти Избранника Неба, возглавил его диких воинов. У вас на этот счет имеется масса любопытных версий, которых я, возможно, коснусь позже в своих показаниях. Пока хочу сказать основное: я совершил это так называемое предательство, потому что Боги ваши есть боги гор, а не боги равнин. Я сделал это потому, что и ваши Князья Преисподней есть всего лишь князья преисподней и не властны над равнинами. Над степью простирается лишь бесконечное голубое небо. Вы заполнили его своими кораблями, движимыми солнечными парусами и пролитой на жертвенниках кровью. Вы уже не видите голубизны небосвода – для вас это лишь тонкая пленка атмосферы, утлая оболочка, скрывающая бесконечную черноту космоса. Там ваш дух. Но мой дух устроен иначе. Глядя в небо на закате над степью, я вижу красного всадника, несущегося в бесконечной скачке между ночью и днем. Ему нечего делать в вашем раю, в вашем светлом дневном раю, в кущах Элизиума – там ему будет тесно. Но и ночь – ваш черный ад, ваша многоцветная Бездна – его не удержит, потому что никаким стенам не устоять перед конной лавой Избранника Неба. Ему остаются лишь вечная скачка и степь, степь в резких красках заката, в лиловых, синих и фиолетовых полосах, как на шкуре идала. Вы замечали, что табуны идалов всегда бегут по степи на закате? Второе их имя – шемшу – означает “тень”, потому что они и вправду кажутся лишь тенями на фоне полосатой степи и полосатого неба… Но нет. Конечно, вы этого не замечали. Воинов Земли не интересуют такие мелочи, как маскировочная окраска местных животных. Зато их интересует численность войск противника и их техническое оснащение, запасы амуниции и маршруты подвозки снаряжения. Это понятно. Это объяснимо. Но и грустно, вы не находите? Грустно.

Вы просите меня говорить ближе к делу. Хорошо. Моя рота была направлена на поддержку партизанских отрядов аборигенов в зону боевых действий “17-а”. Под этим кратким и безличным названием скрывается имя бывшей столицы йер-су, Тавнан-Гууда. Вам смешно называть это место столицей. Кучка юрт и саманных построек, обмазанных кизяком, с камышовыми крышами… Да, с камышовыми, потому что через город протекает река. За рекой находился основной плацдарм неприятеля – захваченный дворец правителя Бочул-Хана и придворцовый комплекс построек. Храмы? Нет. О храмах я упомяну позже, но пока вам придется поверить, что йер-су не строят храмов. Их храм – голубое небо над головой, их молельня – вся степь… О нет, господа, я далек от того, чтобы проповедовать запретный у вас шаманизм, за который и боги, и дьяволы равно карают смертью. Проповедь предполагает хоть какую-то аудиторию. Можно проповедовать даже белкам и птицам, но перед собой я не вижу никого, достойного проповеди. Итак, плацдарм неприятеля. Вас не забавляет, что мы так и не дали имя нашим врагам? Мы зовем их просто “Враг”, словно это какой-то мистический Враг Рода Человеческого, а не кучка таких же захватчиков, как мы, просто прибывших из другого рукава галактики. Конечно, логика, обосновывающая такое отношение, мне понятна. Безликий Враг страшен. Для победы над этим Врагом имеет смысл истощить ресурсы трех десятков планет. Для победы над ним старики, женщины и дети должны денно и нощно трудиться на фабриках, а вместо больниц и парков надо строить казармы и военные заводы. Для победы над Врагом поток крови, пролитой в храмах вашей веры, не должен иссякать, иначе опадут паруса, придут в негодность звездные корабли, и ржавчина поразит ваши небесные верфи. Другое дело, если дашь Врагу имя. Тут уж придется узнать, какой он, враг, на самом деле и есть ли у него настоящее лицо. А смотреть в лицо врагу страшно. Не потому, что лицо это как-то особенно отвратительно, а потому, что так сложнее его убить. Говорят, что ассасины из Башен Смерти все как на подбор слепцы… Впрочем, я опять отвлекся. Мы не можем смотреть в лицо врагу, поэтому вколачиваем его в землю дальнобойной артиллерий и орбитальными бомбардировками, а в рукопашную за нас идут аборигены захваченной нами планеты.

Я не хочу говорить о сражении за Тавнан-Гууд. Я потерял там много людей, почти треть роты, половину – из-за вашей бомбардировки. Мы четыре раза шли на штурм. И именно тогда я познакомился с Бочул-ханом.

На этот счет у вас имеется множество домыслов, от логичных до самых нелепых. Например, вы полагаете, что Бочул-хан вступил в сговор с Врагом. Что политические амбиции заставили его отказаться от альянса с Землей. Что Враг обещал ему больше. Это не так. Бочул-хан равно ненавидел и землян, и пришельцев из Рукава Персея. Бочул-хан любил лишь свою власть, свою степь и своих жен, и он не торговал своей преданностью. Как вам известно, нам удалось выбить противников из города, и моя рота с приданным в поддержку артиллерийским батальоном лейтенанта Рубина осталась в столице. Лорд-генерал полагал, что вместе мы составляем оккупационный гарнизон, я полагал, что мы защищаем город от повторного захвата противниками, а что полагал Бочул-хан, я сказать наверняка не могу, хотя и присутствовал на его коронации.

Психология дикаря – темные дебри. Тебе подают кубок с цецигу-тосом, а в нем оказывается хмельное вино, оставляющее во рту привкус болота. Так мне казалось первые дни. Так кажется вам сейчас. Вам приятно думать, что меня опоили. Или совратили – недаром белокожая дочь Бочул-хана, воплощение самой Матери Кобылиц, входила ночами в мою палатку. Вам кажется, что жаркие ночи на войлоках заставили меня совершить то, что я совершил. Слышал я и более экзотические версии. Кое-кто из вас полагает, что я пал жертвой ведьмовства. Будто старухи со смуглой сморщенной кожей, одетые в наряды из шкур, курили надо мной ветви иль-шису, и в тело мое вошел дух чигиру, Воителя Зла. Для тех, кто откровенно поклоняется бесам, кто возводит им храмы и приносит кровавые жертвы, очень подозрительное чистоплюйство. Даже если бы чигиру существовал, чем он хуже ваших демонов и богов? Это попросту глупо. Хотя, признаюсь, старухи со смуглой кожей действительно курили надо мной ароматные ветви иль-шису, Кустарника Забвения, – это было после третьего штурма, когда пуля раздробила мне бедро, а у моего фельдшера закончились препараты для анестезии. Надо было вытащить много обломков кости. Я поначалу не соглашался на все эти языческие манипуляции, но Бочул-хан уверил меня, что это обычная для его народа практика обезболивания. Так и оказалось. Я лежал на спине в фельдшерской палатке и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Я видел сизый дым, клубами возносящийся к верхнему пологу, и я видел сквозь полог, я видел звездное небо и крутящиеся в нем созвездия – но ни замков Бездны, ни дворцов Эмпирей не видел я в этом небе… Так что, если вам приятно считать, что в меня вселился чигиру, пусть будет чигиру. Если вы предпочитаете версию с Ылдыз-наран, пусть будет Ылдыз. Я благодарен этой девочке. Любовь земных женщин – как отшлифованная драгоценность, помещенная под музейное стекло. В любви Ылдыз был степной ветер и вкус сквашенного кобыльего молока. Она стегала душу, как стебли нарын-травы стегают тело, когда мчишь сквозь заросли на спине шемшу. Наша любовь не знала охлаждения и пахла отчаянием, потому что осознавала свою краткость, и в то же время была вечной, как звездный свет или искорки костров, рассыпанные по равнинам. Один костер гаснет, но пламя вновь загорится – когда-нибудь, где-нибудь. Так и наша любовь. Я верю, что она вспыхнет еще раз на другом конце неба.

Так что не следует искать причину, по которой я присоединился к конникам Бочул-хана и выступил против вас. Вам приятней думать, что такая причина есть, – иначе придется допустить, что на моем месте мог бы оказаться любой из вас. Но я утешу вас. Это не так. На стоянках между конными переходами до вашей ставки в Эргале и потом, в промежутках между боями, я кое-что прочел. Моя история прихрамывает, но на ум приходят имена. Лоуренс Аравийский. Роман Унгерн. Отто фон Заубервальд – с ним меня сравнивают особенно часто, потому что нас разделяют всего пятьдесят лет. Верю, что он, как и я, смотрел в голубое небо и видел всадника, несущегося в пламени заката, между ночью и днем. Надеюсь, что мы встретимся с ним на небесном мосту, в коннице Ачируана.

В этом-то все и дело. В том, что Боги ваши есть боги гор, а не боги равнин, и ваши Князья Преисподней – всего лишь князья преисподней и не властны над равнинами. Две черты, две точки, между которыми лежит необъятная степь с несущимися по ней табунами Матери Кобылиц. Потому что мне претит фимиам ваших райских кущ и железная гарь Геенны. Потому что я хочу ощущать на лице вольный ветер, вдыхать запах конского пота и чувствовать, как ходят подо мной горячие бока идала. Потому что там, на вашей стороне неба, погружаются во мрак тюрьмы и храмы, города и кладбища. Там засыпают беспокойным сном наработавшиеся за день на заводах, и мать утыкает голову во влажную от слез подушку и погружается в сон, и наступает ночь.

А на моей стороне есть лишь красный всадник заката».

Глава 1 Об уходящих и остающихся. Май 2185 года, Гуаякиль

Парк Авентура разросся до неприличия. С востока он спускался к реке, переходя в ухоженную новенькую набережную. На западе крутились колеса и мертвые петли аттракционов, ухала вниз стационарная воронка левитационного смерча, бурлил искусственный водопад. В длинном гроте – почти точной, но сильно увеличенной копии грота Гауди из парка Гуэль в Барселоне, – были рассыпаны ретрокафе с полукруглыми верандами, такими же мозаичными, как и внешние стены грота, похожие на чешую экзотических ящериц.

Как раз на веранде одного из кафе сидели двое. Один, кудрявый, темноволосый, рослый и крепкий юноша лет семнадцати, с некоторым изумлением следил за тем, как его спутник, лет на двадцать постарше – или так казалось на первый взгляд, – невысокий, с резким, чуть тронутым свежим загаром лицом и с ног до головы покрытый странными змеящимися татуировками, заглатывает уже четвертую чашку эспрессо.

– Дядя, ты что-то увлекся.

Тот, кого назвали дядей, поставил миниатюрную чашку на стол, вытянул ноги и сообщил:

– Там, где я проторчал десять лет, кофе не было. Не представлял, что буду сильней всего скучать именно по нему.

– Ты не расскажешь…

Их разговор прервало появление красивой, европейского вида женщины лет пятидесяти или чуть старше. Ей шло белое платье, белая широкополая шляпа элегантно сидела на медно-рыжих пушистых волосах, которые практически не тронула седина, и лицо оставалось почти свежим. Почти, не считая кругов под глазами и морщин в уголках глаз, однако россыпь веснушек на белой коже смотрелась все так же задорно.

При виде женщины младший из собеседников вскочил и предупредительно отодвинул для нее плетеный стул.

– Mamá.

– Сиди, Энди, – откликнулась женщина. – Я еще не настолько древняя, чтобы меня надо было поддерживать под руку и усаживать в кресло.

Опустившись на стул, она пристально взглянула в лицо второму мужчине, сидевшему за столом.

– Андрей. Ты совсем не изменился.

Улыбнувшись, она добавила:

– Не жду от тебя ответного комплимента. Наверное, это странно – просыпаешься, и все вокруг на десять лет старше, а сам ты остался совершенно таким же.

– Я бы так не сказал, Линда, – тихо возразил ее собеседник. – Закажешь что-то?

– Энди, будешь мороженое?

– Мама, мне не пять лет.

– Значит, будешь.

Подозвав официанта, женщина заказала ванильное и клубничное и сангрию себе. Тот, кого она назвала Андреем, попросил пятую чашку экспрессо.

Получив свой заказ и поставив фужер с ванильным, обильно украшенным свежими фруктами мороженым перед сыном, Линда пригубила холодную сангрию и сказала:

– Итак. В гости ты к нам не зайдешь.

Андрей покачал головой.

– Вряд ли Леонида это обрадует, а мамы все равно уже нет.

Женщина снова внимательно вгляделась в его лицо, надеясь увидеть там… что? Тень эмоции, горя или вины? Лицо Андрея Варгаса оставалось абсолютно спокойным.

– Знаешь, я всегда думала, что она тебя недолюбливает. Или любит меньше Лео.

– Мама, – снова начал Энди, но мать жестом попросила его замолчать.

– Я ошибалась. Марта очень тосковала. Под конец жизни она была… не совсем в себе. Все твердила, что Лео бросил тебя в колодце и мы все должны пойти на поиски. Леонид слышать этого не мог, убегал из дома, просил меня отправить ее в санаторий или хоспис. Но она до последних дней жила с нами.

Сделав паузу, Линда вновь отхлебнула из бокала и спросила:

– Тебе вообще это интересно?

Варгас глядел на нее не моргая, и мысленно его невестка недоумевала, как взгляд темных – по-прежнему темных – глаз может быть холодным, словно блеск двух серебряных монеток.

– Мне чрезвычайно интересно все, что касается тебя, Лео, мамы и Энди, – ответил человек, сидящий напротив нее.

Линда покачала головой.

– Где ты был?

– В коме.

– Это понятно. И все же где ты был все это время?

– Мама, оставь дядю в покое, – вмешался Энди. – Еще двух недель не прошло, как он очнулся.

– Как ты его разбудил, хотя я не разрешала тебе туда лезть.

Двое мужчин переглянулись, после чего младший улыбнулся, виновато и чуть растерянно.

– Мама, извини. Не думаю, что ты можешь мне что-то разрешать или не разрешать.

– Пока ты живешь в нашем с отцом доме…

– Линда, успокойся, – перебил ее Андрей. – Ты хочешь знать, не заберу ли я Энди с собой, не втравлю ли в какие-нибудь новые неприятности. Нет. Я улетаю. Он остается на Земле.

– Ты улетаешь?

Бокал в руках женщины дрогнул, и рубиновый напиток пролился на белую скатерть. Впрочем, скатерть-хамелеон тут же впитала жидкость и через секунду уже снова была белоснежной.

– Куда?

– На Опал. Точнее, сначала на Оникс, а потом на Опал.

– Зачем? Ты же только что пришел в себя?

– По служебным делам.

Привлекательное лицо женщины исказилось.

– Андрей Гарсия Варгас, опомнись. Ты считаешь, что по-прежнему на службе у Церкви, после того, как они запихнули тебя в этот саркофаг и забыли о тебе на десять лет?!

Энди сосредоточенно ел мороженое, стараясь не поднимать головы. Его дядя допил кофе, отставил чашку и только после этого ответил:

– Линда, в саркофаг я сам себя запихнул. И большое спасибо Энди, что он меня оттуда вытащил, хотя, кажется, тут многое совпало. И нет, я не расскажу тебе или Кальдерре, где был. Может, я десять лет боролся с язычеством в средневековой Ирландии, может, княжил на Туманном Берегу или был рабом на небесных галерах, и не десять лет, а все тысячу. Или, может, я был огромным мечом с золотой рукоятью и уничтожал целые вселенные. Все это абсолютно бездоказательно, а потому не имеет значения.

– А что имеет значение? – тихо спросила Линда.

– То, что ты до последнего заботилась о матери. И то, что вырастила отличного сына. Вот за это я тебе искренне благодарен. А теперь до свидания.

С этими словами Андрей Варгас встал и направился к выходу из грота. На секунду его силуэт четко обрисовался против заходящего солнца – неширокие плечи, прямая спина, черный меч на поясе. Затем он исчез в предзакатном сиянии, и Линда подумала, что никогда его больше не увидит.

* * *

Двумя днями раньше произошел другой разговор. Это случилось неподалеку от парка Авентура, в библиотеке Тринита-колледжа университета Святого Духа. Кардинал Кальдерра в последнее время редко покидал свою резиденцию в университетском кампусе. Объяснял он это тем, что желает умереть здесь, среди любезных ему старинных зданий, а не в унылых стенах Лиалеса или каком-нибудь другом неприглядном месте. Для почти столетнего старика объяснение вроде бы вполне правдоподобное, однако Варгас не сомневался, что Кальдерра первым примет его ИНК-донесение после завершения перелета на Опал, через тринадцать с лишним лет.

– Вы, Варгас, решительно настроены взять это дело? – спросил кардинал, протирая стекла очков.

Глаза его на старости лет немного выцвели, но взгляд остался все тем же взглядом хищной птицы, недовольной слишком ярким светом дня.

– Я предоставил вам неограниченное финансирование и возможность заниматься чем угодно за пределами Солнечной системы, и то, что вас заинтересовало, – это какой-то буйнопомешанный мятежник с Опала?

Варгас улыбнулся, от чего татуировки заструились по его лицу, как змеи.

– Вы приобрели эту скверную привычку, пока валялись в коме или где вы там пребывали, – не преминул заметить кардинал. – Это чертовски раздражает.

– Как и ваши очки.

– Кое-что никогда не меняется, да, Андрес?

Отец умер больше четверти века назад, так что Роберто Кальдерра остался единственным, кто изредка называл его Андресом. Варгаса это странно трогало – настолько, насколько вообще что-то способно было его тронуть.

– Кое-что, – согласился он.

– Хорошо. Объясните мне, глупому старику, – почему именно этот мятежный капитан… как там его?

– Мунташи. Капитан Айанчи Мунташи.

– Айанчи, ну и имечко. Итак?

– В его показаниях есть сильные нестыковки.

– О, я заметил это еще три года назад, когда мы расшифровали записи допроса с ИНКи, – сухо улыбнулся Неподкупный. – Он был свято уверен, что его отправили сражаться с каким-то Врагом с большой буквы из Рукава Персея, а вовсе не в охранный гарнизон на отсталой и малонаселенной планете. И, видимо, расстреливая наших парней с Оникса, прибывших подавить мятеж, он тоже предполагал, что палит по Врагу, или что уж он там себе напридумывал.

– Насчет парней с Оникса он как раз все отлично понимал, и это видно из его показаний, – пожал плечами Варгас. – Насчет Врага… звучит вопиюще, но если он действительно психически болен, то в бреду вполне мог соорудить и такую конструкцию. Должен же он был как-то объяснить себе, зачем стреляет по собственным сослуживцам. Какие-то Бешеные Псы вместо номера его части, странное представление о том, что все население Земли рабски трудится на заводах ради победы над Врагом, Башни Смерти, кровавые жертвы в земных храмах, о которых он не раз говорит, допустим, в ту же строку. Может, наш Мунташи читал в юности слишком много плохой фантастики. Но вот Отто фон Заубервальд – такой личности ни в литературе, ни в истории не существовало, ни пятьдесят, ни сто лет назад, ни вообще никогда.

– Еще одна галлюцинация.

– Нет, ваше преосвященство. До этого он ссылался на вполне конкретных исторических личностей. Я перерыл все источники. Даже Энди подключил. Не было такого человека, нигде и никогда.

Кардинал водрузил очки на нос и сквозь линзы воззрился на собеседника.

– И какие же выводы вы из этого делаете?

– Могу ошибаться, – сказал Варгас, проведя пальцами по ножнам меча.

Простые черные ножны катаны за время его таинственной комы украсились рунической резьбой, хотя в реальном мире к ним никто не притрагивался. Смысл рун, по виду похожих на скандинавские, так и остался непонятен специалистам ЦТС.

– Могу, но скорее всего не ошибаюсь. Этот Мунташи не из нашей ветки реальности.

Кальдерра тихо присвистнул.

– У вас тоже, как я погляжу, богатое воображение.

Андрей улыбнулся ему в ответ без капли веселья.

– Роберто, я тот, кто встречался с альтернативной версией себя. Даже с двумя, если считать этого клоуна Иамена самостоятельной личностью. И современная физика не отрицает возможности параллельных веток, скорее, она на этой возможности настаивает.

– А вам-то это зачем?

– Допустим, в академических целях. Может, я хочу доказать несостоятельность копенгагенской интерпретации[29] и продемонстрировать теорию Эверетта в действии.

Кардинал привстал в кресле и выставил острый подбородок в редких седых волосках.

– Варгас, вы что-то задумали.

– Если и задумал, то не против вас или Земной Конфедерации.

После небольшой паузы он добавил:

– Признайтесь, Роберто, я вам не нужен на Земле. Вы не знаете, на что я способен.

Кальдерра вновь опустился в кресло и вернулся к своему извечному ритуалу протирки очков. Не глядя на Варгаса, он негромко проговорил:

– Хуже, Андрес, другое. Вы сами не знаете, на что вы способны. Я даже отдаленно не представляю, на что способен ваш племянник, но для нашего мира он – несомненное благо. А вот вы…

Он опустил очки на стол и развел руками. Руки почти столетнего старца не тряслись. Солнце блестело в линзах очков зло и резко, не оставляя простора для толкований.

– Преступник, я так понимаю, находится в криокапсуле на базе «Эгир» на Ониксе? – спросил Варгас.

– Все так.

– Почему его сразу не расстреляли?

– Юридические проволочки, – нахмурился кардинал. – Он и его бешеные конники прикончили бывшего командира гарнизона, нового никак не могли назначить, а командующий с Оникса формально не мог вынести смертный приговор гражданину другой планеты. Вы же помните эту идиотскую статью цивилизационного кодекса? Про то, что каждый гражданин Триады, ступивший на новую планету, может принять ее гражданство, просто заявив это при трех дееспособных свидетелях? Большое упущение, что ее не отменили сразу после Аквамарина, но СОН самая инертная организация в истории человечества.

Кальдерра досадливо поморщился и договорил:

– Подсудимый не замедлил этим воспользоваться. Тут он проявил удивительную, прямо кристальную ясность разума.

– А сейчас?

– А сейчас, Варгас, все про него забыли. Все, кроме вас.

Глава 2 Жертвоприношение. Опал, Тавнан-Гууд, август 2199 года по времени З.К.

Широколобый буйвол, или ичбан по-местному, тоскливо замычал, как будто предчувствуя, что сейчас произойдет. Медный колокольчик-царак на его шее глухо брякнул.

Капитан Мунташи, нарисовавшийся слева, негромко – только для землян – сказал по-английски:

– Раньше в жертву приносили идалов, в честь Ульгеня, небесного владыки. Кони ему были более угодны, чем ходящий под ярмом. Однако после восстания военная комендатура ограничила число идалов, которыми могут владеть йер-су. Шан-гри пришлось перейти на буйволов.

– Пластичную вы им подсунули религию, – съязвил Аколит, цепко глядя на капитана.

Мунташи сделал вид, что ничего не понимает, Ласка поморщилась, а Варгас просто смотрел в пронзительно-синее небо над степью. Здесь оно было темнее, чем на Земле. Странно, ведь Процион намного ярче земного солнца. Белая, пронзительно-белая звезда, далекий огонь в синеве. Над степью ходил ветер, пригибал траву, полоскал небольшие желтые флажки, украсившие к празднику юрты, но сами плотно обтянутые войлоком полосатые конструкции не поддавались ветру.

Буйвол замычал еще раз. Мычание прервалось низким горловым всхлипом и бульканьем. Шаман перерезал животному горло. Колени буйвола подломились. Младший шан-гри тут же подставил ритуальную бронзовую чашу-аягу, куда потекла парная кровь. Колокольчик-царак уже сняли и водрузили на дерево душ, как приношение Ульгеню, а чаша с кровью отправилась на алтарь второго, подземного божества.

– Еще один признак синтетического происхождения местных верований, – педантично заметил Аколит, выставив вперед рыжую бороду. – В настоящих шаманистских культах вряд ли жертвенное животное стали бы дербанить, вот почку верхним богам, а вот копыто нижним…

– Придержите язык, Гудвил, – оборвал его Варгас. – Они отлично вас понимают, и вы это знаете. Специально провоцируете?

Маленькие глаза старого шамана поблескивали из-под войлочного колпака. Его халат, без всякой торжественной вышивки и украшений, был изрядно засален, да еще и пестрел подозрительными бурыми пятнами. Ткнув младшего помощника, того, кто тащил чашу с парной кровью к алтарю, колотушкой, старший шан-гри что-то ему сказал. Помощник в первую секунду отпрянул в ужасе, но, устрашенный колотушкой, поник. Опустив глаза и мелко семеня, почти путаясь в полах халата, он понес медную чашу с красной тяжелой жидкостью присутствующим на празднике иноземцам.

– Дотрепались языком, – прошипела Ласка.

Младший шан-гри – и правда парнишка не старше двадцати лет, в широком, сползающем на лоб колпаке и с бойкими черными глазами, то и дело стрелявшими в сторону их лингвобиолога, – склонился перед Варгасом и что-то услужливо пробормотал, протягивая чашу.

– И что это значит? – спросил Варгас.

Мунташи пялился себе под ноги, в истоптанную пыль, но почему-то казалось, что бывший предводитель Скакунов Ачируана, зять Бочул-хана и наместник Избранника Неба мерзко ухмыляется.

– Первая чаша предназначена почетнейшему из гостей праздника Дзый-Байе, владыке, спустившемуся с неба и почтившему убогое селение йер-су своим визитом, великому господину Варгасу. Да будет легок его путь, куда бы он ни вел, пища жирна, а женщины плодовиты.

«Будет смешно, если они наконец-то собрались вас отравить, – проскрипел в мозгу эсбэшника Гудвил. – Слышал, у степняков было принято так приветствовать высоких гостей, особенно тех, кто извел множество их родни».

«Вы что, пытаетесь взять меня на слабо?» – мысленно отозвался Варгас, протягивая руку за чашей.

Его пальцы почти сомкнулись вокруг чеканного обода, когда Ласка изогнулась, резко вскрикнула и махнула рукой. Чаша полетела на землю, расплескивая теплую кровь. Пыль тут же впитала жидкость, а Гермиона Абеляр, лингвобиолог, отзывающаяся на позывной «Ласка», вдруг ни с того ни с сего забилась в припадке эпилепсии – первом за десять или, если считать время перелета, почти две дюжины лет.

Варгас подскочил одним прыжком, подхватил падающее тело, увидел закатившиеся, блестевшие белками глаза девушки и в то же время явственно услышал у себя в мозгу: «Не вздумай это пить, Андрэ. Предатель соврал. Шаман сказал, что первая чаша предназначена Князю Преисподней».

…Ласка попала в их команду благодаря Гудвилу. Оказывается, тот озаботился судьбой девушки-пророчицы, и когда суматоха с Плясунами улеглась, отправил ее на собственные средства учиться на лингвобиолога. Варгас, впрочем, подозревал, что не все тут было чисто, и дело даже не в том, что Ласка явно нравилась англичанину. Дело, конечно же, в ее видениях, где в том числе фигурировала и эта их экспедиция.

Когда Варгас пригласил Аколита с собой, медик, кажется, особо не удивился.

– Эксперты космофлота сочли в свое время, что у перебежчика острый психоз. Мне нужно будет ваше мнение как врача.

– А вы, полковник, так не считаете? Что у него психоз?

Они встретились в том же парке Авентура, и даже, кажется, за тем же столиком, где пару дней назад Варгас виделся с Энди и его матерью. Солнечные лучи били почти отвесно – время близилось к полудню. Играла легкая музыка. Музыку перекрывали детские вопли с аттракционов. Неподалеку грохотал водопад. Их лица скрывала от камер мозаичная крыша грота. Идеальное место, если не хочешь, чтобы тебя подслушали любыми методами, кроме психических, а лезть в голову к недавно воскресшему Варгасу не решился бы никто.

За прошедшие годы Аколит изменился очень мало, может, прибавилась пара морщин. Все так же тщательно был подогнан костюм, аккуратно подстрижена рыжая бородка, все так же внимательно смотрели с удлиненного британского лица травянисто-зеленые глаза. Так же манерно вертел он в пальцах миниатюрную чашечку с кофе.

В ответ на вопрос медика Варгас пожал плечами.

– Слишком много нестыковок, и чем дольше я присматриваюсь к этому делу, тем больше. Записи допросов как будто никто внимательно не смотрел. Начиная со времени. Мунташи распространяется о том, как был ранен, над ним камлали какие-то местные ведьмы, он стал зятем Бочул-хана, а потом возглавил восстание. Но задокументировано, что все его восстание длилось ровно три недели. Для начала он захватил какой-то чахлый передовой пост в предгорьях. Затем бросил своих бойцов и конную орду Бочул-хана, который весьма ловко сбежал из столицы и скрывался с семьей в тех местах, на Тавнан-Гууд. Это был совершенно безумный поход, недельная бешеная скачка. Половина лошадей, или идалов, как они их зовут, передохла. Их всадники отстали. До столицы добралось от силы человек триста, и величайшее их достижение – убийство командира гарнизона, который вышел к ним на переговоры. После этого мятежников просто расстреляли с воздуха. Не очень-то похоже на долгое и славное правление и сопротивление нашим боевым частям, которое он описывает.

Гудвил аккуратно поставил чашку на блюдце и почесал бороду. Потом с раздражающей педантичностью взял маленькую шоколадку, доставшуюся ему с кофе, медленно развернул ее и надкусил.

– Что я скажу? Бредовые галлюцинации шизофреников во многом подобны снам. Во сне время течет иначе. Плюс в том, что вы прислали, такого добра полно. Какой-то Враг, какие-то демоны, кровавые жертвы… наверняка он еще и голоса слышал, приказывавшие ему убивать землян. Я бы сказал, что это классика диссоциативного расстройства.

– Объясните мне тогда, как шизофреник с бредовыми галлюцинациями уговорил практичных туземцев броситься за ним в этот безумный поход?

Англичанин проглотил остатки шоколада, вытер пальцы и тонко улыбнулся.

– Первое предположение – он был мощнейшим психиком.

– Мимо, – усмехнулся Варгас. – Подпороговые E, R и O индексы, нулевой колодец. Он настолько лишен психических способностей, что мог бы быть эталоном абсолютного нуля.

Гудвил, кажется, впервые проявил интерес. Он шире распахнул прикрытые до этого тяжелыми веками глаза и перегнулся через стол.

– Тут вы меня удивили. Тогда что? Он был сказочно богат? Заплатил им по сотне медных монет, соболиных шкур или какая у них там валюта?

– Айанчи Мунташи сирота и вырос в государственном приюте где-то во Внутренней Монголии. Приемные семьи дважды от него отказывались, ювеналы не нашли особых причин, просто не сошлись характерами. Проблемным ребенком он не был, но и богатого дяди-усыновителя не случилось. Из имущества у него была муниципальная квартира, которую выделяют сиротам в КНР в пожизненное пользование, обмундирование и зарплата, выдаваемая ВКС. Вряд ли этим можно было подкупить местных владык.

В зеленых глазах медика разгорался огонек.

– Значит, что-то им обещал? Он мог обмануть их, посулить богатства, которых у него не было?

Но Варгас уже не смотрел на него, а смотрел на приближающуюся к их столику девушку. Молодую женщину с пышными черными волосами, в ярко-красном комбинезоне без рукавов, со смуглым и в то же время землистым лицом. Тонкие губы женщины изгибались в улыбке, руки были покрыты татуировками, а пальцы унизаны кольцами, как у цыганки. Впрочем, она и смахивала на цыганку.

Гудвил тоже обернулся и хмыкнул.

– А. Это мой сюрприз, Андрей. Вы позвали меня, а я позвал ее, потому что среди степняков и нелюдей без лингвобиолога не обойтись. Не правда ли, она стала чудно хороша?

Девушка без лишних церемоний отодвинула стул справа от Варгаса и уселась за столик.

– Подбери слюни, Том. И здравствуй, Андрэ. Я ждала тебя десять лет, чтобы сказать спасибо.

– Не мне! – с деланым трагизмом закатывая глаза, провозгласил Аколит. – Не мне, вытащившему ее из каталажки, обогревшему, обучившему. Нет, она без ума от того, кто пытал ее две недели.

– Заткнись, – сказала Гермиона Абеляр и снова очаровательно улыбнулась Варгасу. – Он ничего не понимает. Где ты был все это время? Ты расскажешь?

Она протянула руку, и на секунду показалось, что татуировки на ее пальцах и пальцах Варгаса вот-вот сплетутся. Эсбэшник убрал ладонь. Улыбка мадемуазель Абеляр ничуть не померкла.

– Аколит, вы уверены, что психически нестабильная девушка – это то, что нам необходимо на Опале?

– У нее десять лет не было приступов. Так что да, я уверен, – твердо заявил англичанин. – Оформите ей соответствующий допуск, и, клянусь, вы не пожалеете.

Если у Варгаса и было что возразить на это, в тот день он промолчал.

* * *

…Ласка в руках Варгаса перестала биться и безжизненно обвисла, но говорить в его голове совсем не перестала. Заговорили одновременно все – Мунташи, подскочивший к старому шан-гри по имени Коб, Гудвил, собравшаяся вокруг них толпа. Там было много полуголых коренастых мужчин с телами, смазанными салом, – предстояли традиционные для Дзый-Байе соревнования по борьбе, атлеты уже приготовились. Набежали торговцы мясом, кислым ынчи и упряжью, расставившие рядом с полем для борьбы свои палатки. В глазах рябило от рыжих и песчаного цвета малахаев, остро пахло конским и человеческим потом.

– Разойдитесь! – гаркнул Гудвил по-английски и обернулся к Мунташи. – Переведите им, девушке надо отдышаться. Слишком много людей.

– Она сильная шаманка, – желтозубо ухмыльнулся у него из-под локтя старый Коб. – Говорит с духами.

Изъяснялся он по-английски с сильным акцентом, но в целом понятно. Мунташи взял его за локоть и отвел в сторону, что-то втолковывая. Люди расступились.

Варгас уложил девушку на любезно расстеленный младшим шаманом войлок, стараясь не задеть кровавое пятно на земле.

«Предатель ругает шамана, – мысленно сказала Ласка, глаза которой сейчас были закрыты, а тело, безвольно обмякшее, распростерлось на валяной шерсти. – Говорит, что владыке преисподней не угоден ичбан, потому что могучий князь разъезжает на лучшем из идалов, бело-черном, как день и ночь. Все это мне очень не нравится».

– Все верно, – хмыкнул Андрей вслух, – мне бы точно не понравилось выезжать из замка Ашшур на буйволе, да и моя приемная матушка сочла бы это публичным унижением.

Гудвил, вставший на колени рядом с войлоком и проверяющий пульс Ласки, покосился на него, как на сумасшедшего.

…Шла четвертая неделя их пребывания в системе Проциона, и в расследовании они продвинулись мало, зато преуспели во многом другом – если это, конечно, можно было назвать успехом.

Глава 3 Из дневника доктора Гудвила. 26 июля 2199 года по времени З.К., база «Эгир», Оникс

«Жанр путевых заметок нынче немоден. Это и немудрено. Сейчас любой может оцифровать воспоминания и передать через нейролинк, а такие, как я, – и непосредственно мыслезапись, от психика к психику. И все же история человечества не обошлась бы без путевых заметок великих – Ливингстона, Стэнли, Амундсена и даже Дарвина. Воспоминания имеют свойство утрачиваться, детали – стираться, и сложно выделить важное среди второстепенного, в то время как записи, сделанные на бумаге или надиктованные на комм, позволяют не только зафиксировать, но и осмыслить происходящее.

Итак, я, доктор медицины Томас Арчибальд Гудвил, родившийся 16 ноября 2142 года на территории бывшего королевства Уэссекс, а ныне независимой республики Уэссекс в составе Британии, в городе Уинчестер, сорока трех лет от роду по биологическому времени и пятидесяти семи по времени Земной Конфедерации, начинаю свои заметки тем, что этой разницы между биологическим и фактическим возрастом могло бы вообще не быть. Мой спутник и командир, полковник Андрей Гарсия Варгас, владеет искусством телепортации. Готов поспорить на пять сотен юно, ни один путешественник до меня такого в своей хронике не писал. Варгасу, скакавшему как кузнечик между Землей и Лиалесом во время Великого Танца, ничего бы не стоило прихватить меня и нашего лингвобиолога, мадемуазель Гермиону Абеляр (да, она француженка), на Оникс без всяких утомительных перелетов, но он отказался. Под тем, видите ли, предлогом, что его телепортация неточная и мы с тем же успехом можем оказаться в атмосфере планеты или вообще в открытом космосе. Когда я спросил, действительно ли он хочет на четырнадцать лет погружаться в гиперсон после десятилетней комы, Варгас ухмыльнулся и ответил, что давно мечтал наконец-то выспаться. К парадоксам моего приятеля (допустим, приятеля, хотя личность он довольно пугающая) я уже привык, так что пришлось смириться, забыть о мгновенных скачках, противоречащих всем современным теориям о структуре пространства и времени, и отправиться в путь обычным способом: на малом разведывательном корабле “Голубая Сойка” класса IVA, в капсулах для криосна и под присмотром ИИ корабля.

Физически перелет длился для нас две недели, потому что бодрствовали мы ровно столько. Фактически больше четырнадцати лет, на шесть месяцев дольше запланированного срока в связи с отклонениями от расчетного курса из-за метеоритных потоков.

Оникс – довольно любопытный мир. Третья планета системы Проциона, лежащая на самой границе зоны обитаемости. Приемлемые для жизни условия только близко к экватору, но представителей Конфедерации интересуют более северные районы, богатые редкоземельными металлами. Там расположены шахты, и там же находится база ВКС. По климату и пейзажу этот регион похож на Исландию или Гренландию. Горы в вечных ледниках и узкая прибрежная полоска, покрывающаяся зеленью в летние месяцы. Год здесь в шесть раз длиннее земного, но лето короче, чем в наших северных широтах, – всего около пятидесяти дней. К счастью, мы прибыли летом, но все равно постоянно мерзнем. Скалистый берег здесь секут суровейшие ветра, лед в глубине фьордов не тает даже в самую жару, что затрудняет мореходство. Поэтому и военный, и гражданский космодромы, и поселки шахтеров, и база – все сосредоточено вокруг шахт.

Встретили нас довольно неприветливо. Базой командует майор Фрэнк Огилви, человек суровый и неразговорчивый. “Эгир” выдолблен в скалах. Коридоры и помещения нарочито грубые, как будто их действительно вырубали кирками каторжники или кобольды. Внутри поддерживается температура около пятнадцати градусов, все ходят в теплых куртках и комбинезонах и, кажется, даже спят в них. Места мало, однако скальный массив хотя бы спасает от ветров. Посадка нашего модуля прошла из-за них не совсем гладко, но механики базы обещали быстро разобраться с повреждениями.

Мне было интересно взглянуть на то, как живут шахтеры, иначе какой я путешественник? Но почему-то эта информация оказалась засекречена, доступ в их поселок строго по пропускам, и пропуск гражданский комендант мне не выдал. Зато военные разрешили вольно бродить по берегу. Должен сказать, зрелище это впечатляющее, хотя и суровое. Узкие фьорды. Волны разбиваются о скалы. На скалах растет мох и обитают местные теплокровные ящерицы. До приматов здешняя эволюция так и не дошла, млекопитающие довольно примитивны, зато большое разнообразие гнездящихся на утесах птиц, напоминающих наших бакланов, тупиков и крачек, но значительно больше размером. Забыл добавить, что содержание кислорода в воздухе здесь чуть ниже, чем на Земле, около восемнадцати процентов, и приходится время от времени пользоваться ребрифером при длительных физических нагрузках. Тем более странно такое изобилие птиц, но, возможно, это объясняется особенностями их гемоглобина, способного связывать кислород более эффективно.

Сообщение между шахтерскими поселками летом проходит по воде, а зимой, я так понимаю, морозы тут достигают минус семидесяти градусов, а скорость ветра до пятидесяти метров в секунду, и жизнь возможна только в обогреваемых помещениях под землей и в горах. Добываемую руду перерабатывают тут же. Население планеты, в основном рабочие заводов и шахтеры, насчитывает около двухсот тысяч. Многое делает автоматика. Военные очень неохотно отвечают на вопросы или не отвечают совсем, только по делу. Варгаса это, кажется, вполне устраивает. Он вообще не особо любопытен – его внимание привлекает что-то одно, он вцепляется в свою идею, как бульдог, а вокруг хоть трава не расти. Вот сейчас его интересует капитан Мунташи, перебежчик, поднявший восстание на Опале, – и все мы занимаемся перебежчиком.

Майор Огилви получил распоряжение непосредственно от своего земного командования через ИНКу, поэтому тут нам препятствий не чинит, но и помощи от него особо нет. Он предоставил всю документацию по делу – большая ее часть уже у нас была – и приказал вывести предателя из криосна. На этом он умыл руки и даже в допросах не участвует. Хотя допросы получаются крайне интересные.

Одаренные выворачивают мозг без всякой деликатности, скрыть при этом от них ничего невозможно (тут главное – сохранить после допросов хоть какое-то подобие вменяемости). Что касается Варгаса, то, подозреваю, это похоже на атомный взрыв в лобных долях. Его колодец так и не смогли измерить, а кардинал Кальдерра, не верящий ни в бога, ни в черта, как-то в неожиданном приступе откровенности поведал мне, что считает своего протеже натуральным демоном, явившимся прямиком из “Легеметона”[30]. Не уверен, что он при этом шутил. Как бы то ни было, сначала мы опросили Мунташи без применения психотехник.

Капитан произвел на меня странное впечатление. Внешность у него не особо примечательная, откровенно восточная, хотя национальность определить трудно. Кожа смуглая, широкие скулы, глаза чуть раскосые, с характерным для азиатов вторым веком. Волосы темные, без седины – по биологическому времени ему всего тридцать два года. Он весьма органично смотрелся бы в халате и малахае, как у степняков Опала, и с черными вислыми усами. Эдакий монгольский сотник времен Золотой Орды. При этом, в отличие от степняков, Мунташи довольно строен и высок ростом, с армейской выправкой. Ответы у него тоже по-армейски четкие. Он не путается в показаниях. И в первый день допроса казалось, что он искренне верит во всю эту историю с инопланетным нашествием.

Инопланетян местные, по его словам, называют шонхорами. Шонхоры прибыли из Рукава Персея, неизвестно, из какой именно звездной системы, и внешне похожи на больших парящих птиц. Их цивилизация скорей биологическая, чем технологическая, с биокораблями-левиафанами, отпочковывающими живые катера, с жилищами, водными и воздушными судами из плоти. Не очень понятно, чем такие существа могли противостоять оружию землян, но противостояли, по его словам, довольно успешно, их экспансия длилась уже около пятнадцати лет, в связи с чем экономика Триады давно перешла на военные рельсы. Кстати, в его воображаемом мире никакой Триады не существует. Нет пояса орбитальных станций Венеры, только Земля и Марс, которые вдобавок еще и враждуют. Как ни странно, причиной вражды он считает не борьбу за ресурсы или за независимость Красной планеты от центра. Причиной, по мнению Мунташи, являются религиозные расхождения. Якобы на Марсе люди поклоняются богам, а на Земле – вы не поверите – самым настоящим демонам. Что касается пояса Венеры, то он якобы был, но сгинул (sic!) вместе с самой богиней утренней звезды (только не Венерой, а почему-то Иштар), две (!!!) тысячи (!!!) лет назад. Как это согласовывается с тем, что Земля все еще пребывает на начальном этапе галактической экспансии, не взялся бы объяснить даже Заратустра.

Все это, однако, почему-то очень мало взволновало нашего командира, хотя сама по себе фантазия господина Мунташи достойна всяческих похвал. Варгаса интересовали только два вопроса – из-за чего аборигены присоединились к восстанию и подробности перехода из временной ставки Бочул-хана в горах, в поселке Байнат-Бара, в Тавнан-Гууд.

И тут наш Мунташи заюлил. Любой психик отличит вранье от правды, а тут и не надо было быть психиком. По словам Мунташи, свободолюбивые йер-су всегда мечтали восстать против земного гнета, а тут им невероятно подфартило. Во-первых, наш капитан, вдохновленный зовом степной крови, переметнулся на их сторону, во-вторых, птицы-шонхоры хорошенько прижали гарнизон Тавнан-Гууда, так что основным силам пришлось отступить в Эргал, второстепенный укрепленный пункт на западе. В общем, время настало. Кажется, даже Эрмин поверила его пламенным речам, ведь в ранней юности она была той еще бунтаркой… но только не мы с Андреем.

Бочул-хан действительно существовал. Более сорока лет назад, когда земляне впервые ступили на Опал, он был двадцатилетним мальчишкой из незнатной семьи, а стал своего рода Чингисханом местного розлива. Он объединил племена подкупами, уговорами и лестью не в меньшей степени, чем военной силой, а военную силу он одолжил в основном у Земной Конфедерации, обещав за это беспрекословное сотрудничество и подчинение.

Что-то пошло не так около восемнадцати лет назад, примерно тогда, когда Айанчи Мунташи впервые прибыл на Опал в составе свежего пополнения. Бочул-хан рассорился с начальником гарнизона и сбежал в предгорья вместе со всей семьей и более чем четырьмя десятками наложниц. Однако он намеревался прятаться там, а не выступать в безнадежный поход против столицы, ни он, ни кто-либо из его военачальников, и призывами к свободе его явно было не сдвинуть с места. Тем более что полковник Расмусен, тогдашний командующий гарнизоном, был добродушным толстяком-шведом и смотрел на выходки степняков сквозь пальцы. О каком лорде-генерале идет речь в показаниях Мунташи, так никто и не разобрался, потому что в армии Земной Конфедерации отродясь не было таких званий. Как, впрочем, и роты с позывным “Бешеные Псы”, это очень не в характере нашего педантичного командования.

В общем, подоплекой восстания явно было что-то другое. Но что? Учитывая, что шонхоры вили гнезда только в воображении нашего монгольского друга, а весь его мятежный отряд состоял из трех стрелковых взводов и по всей логике не мог противостоять пятитысячному гарнизону, причина должна была крыться в вещах более конкретных.

В конце допроса Варгас опять сменил тему. Это я попробую воспроизвести дословно. Он спросил у перебежчика:

– Что вам известно о психиках?

– Теперь уже известно, – усмехнулся Мунташи.

– Теперь – это с какого момента?

– С моего допроса после того, как меня доставили на эту базу.

– То есть ранее, до этого, вы не слышали об их существовании?

Тут наш субъект заколебался, очевидно, опять придумывал, как половчей соврать.

– На Земле были колдуны и шаманы, – наконец ответил он, не глядя Андрею в глаза. – Но жрецы Черной Троицы давно извели их под корень. Последних убили в храмах еще во времена моего деда. На Опале… есть шан-гри. Они общаются с духами, лечат душу и тело. Среди шан-гри есть как мужчины, так и женщины. Я уже говорил, старухи в ставке Бочул-хана лечили меня курениями ветвей иль-шису и песнопениями, и мои раны затянулись быстрее, чем от снадобий нашего фельдшера. Тогда я и поверил, что существует третья сила, над которой не властны ни бесы, ни боги, и в моей душе разгорелась надежда… Но они не похожи на ваших психиков. Шан-гри не говорят в голове, не сковывают волю, не используют свое мастерство для дознаний и пыток. Это свободные души, и даже если они имеют дело со злом, то сами не несут зла.

Тут Варгас задал довольно неожиданный вопрос, поставивший и меня, и Мунташи в тупик:

– Как ваши птицы-шонхоры управляют биокораблями?

Заключенный только пожал плечами в ответ, и я не понял, к чему это было. А вот Эрмин сделала умное лицо, как будто поняла.

– И еще один, последний вопрос, капитан, – как ни в чем не бывало продолжил наш командир. – В показаниях вы сказали, что ваш отряд изначально назывался 2-й ротой Бешеных Псов, но, перейдя на сторону аборигенов, вы переименовали его в Скакунов Ачируана. Почему?

– Почему Ачируана? – спросил Мунташи, явно поставленный в тупик.

– Почему скакунов, – хмыкнул Варгас.

Заключенный к этому моменту уже смотрел на него так, словно сомневался в его нормальности.

– Потому что мы скакали на идалах, разве это не очевидно?

– В какой момент вы научились ездить верхом? – продолжил полковник.

– В тот момент, когда прибыли на Опал. Моя рота была кавалерийской.

– Нет, не была, – возразил Варгас. – Согласно моим данным, вторая стрелковая рота под командованием капитана Мунташи перемещалась на боевых машинах пехоты класса “Шмель”, снабженных стандартными антиграв-двигателями.

Мунташи смотрел на полковника с большим недоверием, как будто само понятие “антиграв-двигатель” казалось ему незнакомым.

– У нас, разумеется, есть транспортные машины, но они работают на органическом топливе, – заявил он. – Запасы его на Опале крайне малы, там нет нефтяных месторождений. Все солдаты сразу пересаживались на идалов, и инструкторы из местных обучали нас верховой езде.

– Благодарю, – сказал Варгас. – Думаю, на сегодня мы на этом закончим.

В составе группы военных следователей, которые вели дело Мунташи семнадцать лет назад, был один психик, сержант Викия. Заключенный упоминал о нем в разговоре, приведенном мной выше. К сожалению, Викия (уже на Ониксе) внезапно обнаружил в себе Дар и отправился исследовать новые миры в составе миссии, однако записи допроса сохранились. На следующий день мы их просмотрели.

Не уверен насчет Андрея, может, он на что-то подобное и рассчитывал, а я был крайне удивлен».

Глава 4 Разговоры на скалах

Волны шумно разбивались о камни. Крошечный белый шарик солнца, недавно вставшего над горами, то появлялся, то вновь исчезал в пелене облаков. Тучи неслись по небу быстроногим табуном, и отдаленные раскаты грома, тревожащие ледники, казались конским топотом. Ветер дул с моря, толкая перед собой во фьорд массы зеленовато-серой воды. К общему гомону прибавляли свои голоса тупики: в полтора раза крупнее земных собратьев, большеклювые, они кружили над утесом, тревожно перекрикиваясь. Без капюшона выдержать мелкую снеговую крупу, которую ветром надувало с залива, было невозможно. Девушка шла по краю утеса, придерживая капюшон парки. Тот, к кому она шла, стоял без головного убора, засунув руки в карманы, и не обращал на снеговое крошево ни малейшего внимания. Он и девушку бы не заметил, если бы та не подошла к нему почти вплотную, рискуя поскользнуться на мокрых камнях и загреметь вниз, и не прокричала:

– От кого ты бежишь, Андрэ?

Только тут он обернулся и, сощурившись, глянул на вновь пришедшую.

– Почему же бегу, Эрмин?

– Не называй меня так! – крикнула она, и ее слова унес штормовой порыв. – Я Ласка. А так меня зовет только Том, вообще не замечающий разницы между черным и белым[31]. И между прочим, у меня диплом не только по лингвобиологии, но и по прикладной психологии. Так вот, на Земле тебя многие ждали, надеялись на твое возвращение. Ты мог бы стать там героем, полубогом. Возглавить со временем вашу чертову Церковь, тебя уважали бы куда больше, чем этого фигляра Нимрода. Но ты не провел там и месяца. Итак, от кого ты бежишь?

– Бегут всегда только от себя, Ласка, – ухмыльнулся Варгас и поправил ее сбившийся от ветра меховой капюшон. – А я не бегу. Я движусь к определенной цели, ведомый остро развитой интуицией.

– Это игра словами.

Варгас снова развернулся к обрыву. Внизу кипел прибой и метались другие птицы, огромные, белые и, в отличие от тупиков, молчаливые.

– Все моря похожи друг на друга. Это море похоже на Северное, и на Море Безмолвия, и на тысячи других.

– Море Безмолвия – это на Марсе? – нахмурилась Ласка.

– Нет, Гермиона, это не на Марсе. Это вообще нигде. Но я не договорил. Есть одно море, не похожее на остальные. Оно черное, вода в нем густая, как смола, и у него нет берегов в реальном мире. В некоторых языках его называют Бай Тенгиз.

– Андрэ, ты же знаешь, что тебя вообще никто не понимает? Томас не понял и трети из того, о чем ты спрашивал вчера.

Варгас кивнул.

– Это тебя не беспокоит?

– Почему это должно меня беспокоить?

– Людям нужны другие люди.

Эсбэшник оглянулся на нее.

– Этому тебя научили на трехмесячных курсах психологии?

– В университете Париж Декарт, но не надо нигде учиться, чтобы это знать. Тогда, в моей камере… Ты готов был говорить с кем угодно, даже с обдолбанной малолеткой, так тоскливо тебе было. А что сейчас?

– А сейчас мне нужно найти Бай Тенгиз. Пойдем внутрь, Ласка, а то совсем замерзнешь.

– Разве тебе не плевать?

Девушка сделала шаг к самому краю скалы. Ветер ударил во всю мощь, отталкивая ее от обрыва, и тонкая фигурка качнулась.

– Если я сейчас прыгну – ты подхватишь меня и не дашь разбиться? – прокричала она.

– Где-то я это уже слышал, – вполголоса проворчал Андрей, но все же быстро выкинул вперед руку, оттащил Гермиону от края и поволок за собой туда, где серыми бетонными надолбами темнели береговые конструкции базы «Эгир».

* * *

Позже тем же утром Варгас подключился к ИНКе и сделал звонок, с которым медлил с самого прилета. Алгоритмы ИНК-связи за последние два десятилетия сильно улучшились, во многом благодаря Энди Варгасу-младшему, который после университета занялся системами квантовых коммуникаций. Лицо Кальдерры на голоскрине было даже не сильно искажено помехами.

Кардинал на сей раз сидел не за своим любимым столом в библиотеке, а дома, в кабинете, где Варгас бывал всего несколько раз. Видны были книжные полки за его спиной, спинка массивного кресла и стол из красного дуба, точная копия библиотечных столов. В Гуаякиле наступал вечер, сквозь полуприкрытые ставни пробивался мягкий закатный свет.

Кальдерра привычно протирал очки. На сей раз глаза его на иссеченном морщинами лице показались Варгасу не хищными и колючими, а беспомощными. Старческие руки, узловатые, с выступившими венами, заметно дрожали. Сто двенадцать лет, даже по нынешним меркам почтенный возраст. Кардинал заметно сдал за прошедшие годы.

– Мальчик мой, – обрадовался Кальдерра, и это обращение кольнуло Андрея сильнее, чем дрожь в руках и слезящиеся глаза старого прелата.

Варгас уже и забыл, что может испытывать чувства… любые чувства. А это было острым и болезненным, смесь жалости, сочувствия и страха. Человек на экране угасал, а он ничего не мог сделать. Он так и не научился дарить бессмертие или хотя бы продлевать жизнь.

– Какой я вам мальчик, – автоматически огрызнулся он, не желая, чтобы кардинал заметил что-то не похожее на их прежние словесные перепалки.

– Конечно, мальчик, – улыбнулся Кальдерра, водружая на нос очки. – Господь, в которого я не особенно верю, не наградил меня сыновьями или внуками, а тебя я знаю с шести лет. Мне больше века, тебе навсегда останется тридцать семь. Кого же еще мне называть своим мальчиком?

Да, он изменился, старый коршун, как будто время смягчило железное дерево и сталь его нрава. Подточило, изгрызло.

– Как вы себя чувствуете?

– Лучше, чем хотелось бы некоторым из наших общих друзей. Хуже, чем хотелось бы мне. Скажем так, Андрес, – если ты пустишься в еще одну межзвездную экспедицию, вряд ли я поприветствую тебя по прилете.

Варгас сжал кулаки. Неужели психованная девчонка права, людям нужны люди, а в нем осталось еще достаточно человеческого? Ему не хотелось, чтобы Кальдерра умирал, как будто это разорвало бы последнюю нить, связывающую его с тем мальчишкой в библиотеке колледжа Святой Троицы, и даже больше, последнюю нить, связывающую его с Землей.

– У вас наверняка есть клоны.

– Есть, – кивнул кардинал на экране. – Только не уверен, что хочу переливать свое сознание в молодое тело. За несколько десятков лет привыкаешь быть старым и даже находишь определенные преимущества. Не знал, что тебя это заденет. Но, полагаю, ты связался не затем, чтобы поинтересоваться моим самочувствием?

«В основном за этим», – мрачно подумал Варгас.

– Если уж речь зашла о самочувствии, Энди передает тебе привет и готов пообщаться в любой момент, и его матушка тоже в прекрасном здравии.

А вот тут мимо. Увидев Линду в парке месяц – или четырнадцать с лишним лет – назад, Андрей не испытал ничего. Не потому, что сейчас она биологически была почти вдвое старше него. Просто эта нить оборвалась уже давно. Или ему просто хотелось так думать?

– Что Церковь думает об астральных двойниках? – спросил он.

Старый прелат изумленно поднял очки на лоб.

– Неожиданно. Что ты имеешь в виду? Перед отлетом ты, кажется, говорил о другой версии реальности?

– Я неточно выразился. Мы знаем, что есть обычные психики, одаренные, пророчицы, заглушки. Существует ли что-то еще? Сколько реального веса стоит, например, за шаманскими практиками? Это кто-то из наших исследовал?

Кальдерра потер переносицу.

– Насколько я знаю, нет. Сегодняшняя доктрина такова, что все паранормальные и экстрасенсорные способности так или иначе вписываются в перечисленные тобой классы психически одаренных. Ладно, не все, ты и Энди – вы выбиваетесь из теории, но шаманизм? Это либо талантливые жулики, либо невежественные глупцы, надышавшиеся наркотиков и сами верящие в свой бред, либо, как мы уже говорили, психики, ловко морочащие свою паству.

– Зачем?

– Что зачем, Андрес?

– Зачем им морочить свою паству, Роберто? Шаманы – не отцы церкви, ни дворцов, ни десятины, никаких материальных благ они от своей работы не получают. А работа тяжелая, рискованная и неприятная.

Кальдерра свел пальцы домиком перед лицом и улыбнулся.

– Милый мальчик, тебе ли не знать. Возможность побыть героем. Выйти за рамки обыденного мира. Манипулировать и управлять другими. То, на чем держится любая религия, а деньги и дворцы, конечно же, вторичны. Жрец древнего племени, может, и получает кусок мяса получше, но главное не это, а то, что ему решать – кому жить в случае засухи или неудачной охоты, а кого можно и пустить под жертвенный нож. Власть, Андрес, намного больший соблазн, чем любые богатства.

Теперь кардинал совершенно походил на себя прежнего. Кажется, Маршалу и Белому Коню придется обождать еще какое-то время, если им вообще обломится.

– И вы готовы расстаться с ней, Роберто, и лечь в землю? – криво улыбнулся Варгас.

Кальдерра тихо рассмеялся.

– Ладно, тут ты меня поймал. Конечно, не готов. Есть мало вещей, способных удержать в этой жизни усталого старика, но ты прав – я воспользуюсь клоном, когда придет время.

Услышав это, Андрей облегченно вздохнул. Кое-что в мире никогда не меняется – и не должно меняться, иначе как понять, что это тот самый, твой настоящий мир?

– Спасибо, Роберто. Когда я услышу от вас, что вы готовы уступить свой голос в курии Маршалу, то сразу пойму, что оказался в другой реальности.

– А ты все-таки решительно намерен там оказаться? – спросил старик.

– Это как получится, – ответил Варгас.

Глава 5 Мыслезапись сержанта Викии. Из дневника доктора Гудвила. 27 июля 2199 года по времени З.К., база «Эгир», Оникс

«Сегодня утром было очень ветрено, да еще и снег пошел. Это в разгар местного лета! Я наружу и носа не казал, а вот мои спутники отправились прогуляться. Эх, молодость, молодость. Правда, у Варгаса эта молодость относительная и предельно неестественная, но меня бы не удивило, если бы он вдруг решил понырять с утесов в бушующие воды фьорда. Почему бы и нет? Человек с дыркой в груди вместо сердца способен и не на такое.

Потом он заперся у себя, в общем, к просмотру записи мы приступили только после обеда. Надо сказать, что у психиков есть как преимущества, так и слабости. Например, если бы сержант Викия был сейчас с нами, мы получили бы воспроизведение куда лучшего качества, чем способен показать нейролинк. Но сержанта Викии на планете нет, и для внесения мыслезаписи допроса в архив он пользовался “буйками” – а вот это как раз намного хуже, чем у шунтированных.

Как бы то ни было, мы разместились в нашей переговорке, и Варгас вывел запись на экран. Изображение было нечетким, да еще и двойным, как будто поверх основной линии накладывались какие-то воспоминания или представления заключенного. В этих двойных кадрах присутствовали и личные моменты, о которых я писать не буду, и бои с противником – разобрать, птицы это или летучие рыбы, не удавалось, потому что в основном мы видели картины орбитальных бомбардировок, изредка – корабли так называемого Врага, похожие на огромных воздушных медуз и, кажется, правда живые. Один раз промелькнул момент, в котором такой корабль был сбит нашей артиллерией и полетел вниз, распадаясь на части. Из него действительно посыпались крылатые силуэты, но шонхоры это, дроны или какие-то летательные аппараты, сказать было сложно. Большинство скосили очередями. Часто мелькало лицо красивой молодой женщины восточного типа, видимо, той самой Ылдыз (ее изображения в архивах военных не сохранилось), и властного мужчины средних лет, то в халате, то в кожаных, украшенных тиснением доспехах, очевидно, Бочул-хана. Много раз мы видели степь и скачущих по ней идалов, венчики трав, солнце на закате, а однажды мне показалось, что рядом с Мунташи (тот как раз тоже мчался на своем идале) скачет огромного роста всадник в плаще, красном, как заходящее солнце. Но, может, то была лишь игра света на глади мелких солончаковых озер, которыми усыпана степь.

Основной же сюжет воспоминания, или грезы, или даже духовного путешествия Мунташи был таков.

Поначалу он сидел у костра. Судя по тому, что и как он видел, Айанчи Мунташи был в тот момент маленьким мальчиком. Напротив сидел, а иногда вставал и приплясывал старик в широком кожаном, расшитом бусинами и фигурками наряде, в головном уборе с перьями, как у индейцев Северной Америки, и с расписанным бубном. Он колотил в бубен, плясал и бросал в костер травы. Двое сидели в заросших соснами предгорьях, на берегу реки, и был вечер, переходящий в ночь. Шаман взывал на не понятном ни мне, ни мальчику языке. Тут надо сказать, что иногда это был старик-шаман, а иногда, будто из второго плана, прорывалась картина трех тощих старух, завернутых в тряпье и куривших ветви кустарника, так что тяжелый душистый дым стлался под пологом юрты. И все же я решил, что к основной линии этого видения принадлежит именно старик, а шаманки накладываются из более поздних воспоминаний.

Потом – сложно описать, но так показалось, – душа мальчика или его двойник как бы отделился от тела и пошел вверх по течению реки. Он шел на закат, горящий над недалекими горами и покрывавшим их лесом. Иногда мне чудилось, что рядом с ним летит большая птица с ярким разноцветным оперением, но видно было ее на самой границе зрения, то ли есть, то ли нет.

Через какое-то время мальчик вышел к излучине реки и повернул налево. Там стоял большой черный пень, а на пне – кипящий котел, хотя огня нигде не было видно. В этом котле варились человеческие головы и головы скота. Тут мне стало очень не по себе, и я даже порадовался, что запись перелита через “буйки”, а не воспроизводится прямо у меня в голове.

За спиной мальчика виднелась дорога, ведущая в самую чащу леса. По дороге вереницей шли люди или тени людей. Один из них оглянулся – это был тот самый старик в орлином головном уборе и с бубном. Ребра его были выломаны, а в груди дымилась черная дыра, будто кто-то вырвал старику сердце, и одежда была заляпана кровью. Мальчик всхлипнул и двинулся за ним следом.

Постепенно тени куда-то исчезли, но впереди показался огонь. Это был небольшой вулканический кратер, из которого выбивалось пламя, и душа мальчика или его двойник направился прямо туда.

Потом какое-то время ничего не было видно. Затем картинка снова прояснилась. Ребенок стоял на перекрестке посреди пустоши. Здесь было сумрачно, но это не был сумрак ночи, заката или предрассветного часа. Казалось, что тускло светится само небо, никогда не знавшее солнца. Через пустошь вели семь дорог. Здесь тоже поблескивали под тусклым небом солончаковые озера и водоемы, и в них ворочались какие-то существа, к которым не хотелось приглядываться.

Мальчик двинулся по средней из дорог и через некоторое время вышел к черному, кипящему смолой (или густой черной грязью?) озеру. Вниз вела лестница. Мальчик спустился по девяти ее пролетам. Ступени тянулись вдоль почти отвесного склона, и в скалах там были выбиты изображения девяти черных чудовищных быков. Спуск продолжался долго, как будто расстояние оказалось намного больше, чем выглядело с берега. И спустившись, ребенок оказался на берегу синей реки, через которую была протянута тончайшая нить или волос.

Мальчик перешел реку по этому волосу, ни разу не оступившись. На том берегу он оглянулся через плечо. Толпы теней, похожих на те, что он видел в самом начале, штурмовали реку. Они пытались пройти по волосу на тот берег (как мне подумалось, берег живых), но все падали, а из воды высовывались уродливые зубастые морды и глотали их. Тогда юный путник отвернулся и снова пошел вперед. Впереди забрезжила какая-то очередная колоссальная конструкция. Замок из темного железа, стоящий посреди то ли озера, то ли моря – границы терялись во мраке, где черная вода сливалась с черным небом. А прямо по воде вышагивал высокий вороной конь. Нет. Приглядевшись, я понял, что конь полосат, как зебра, одна темная полоса, одна светлая, но зеброй он явно не был. На жеребце была богато украшенная сбруя, а грива заплетена в косицы, и каждая увешана глухо бренчавшими колокольчиками. Когда видение приблизилось, оказалось, что конь шагает вовсе не по воде. В озере клубились морские змеи или другие гады, подставлявшие под копыта свои чешуйчатые спины. На спине этого странного коня сидел всадник в черном одеянии и в чем-то вроде черного клобука или капюшона, скрывавшего его лицо. За спиной его виднелась рукоять меча. Я внимательно к нему пригляделся, но это ни в коем случае не была катана Варгаса. Это был огромный меч с рукоятью из золота, с двойной гардой, что-то вроде тех цвайхендеров, которыми орудовали ландскнехты в средневековой Европе. Подъехав к мальчику, всадник остановил коня. Ребенок шагнул вперед, думаю, для того чтобы заглянуть под капюшон и увидеть лицо, – и тут Варгас ни с того ни с сего остановил запись.

Я чуть не заорал от возмущения. Ведь наверняка между мальчиком и всадником должен был состояться разговор, из которого мы могли почерпнуть нечто важное, но тут Эрмин вонзила свои коготки прямо мне в предплечье и прошипела: “Поверь, Том, ты не хочешь знать”.

И я ей, как ни странно, поверил. Впрочем, что тут странного – она предсказала эту нашу экспедицию задолго до того, как Варгас вышел из комы, или вернулся с того света, или где он там был, и предложил мне составить ему компанию. Может, у нее и не было явных эпилептических припадков, которые обычно сопровождают видения пророчиц, но что-то она, несомненно, видела. Она даже предсказала, что я погибну в этом походе. Возможно, именно поэтому я и взялся за записи…»

Интерлюдия Об особенностях преисподних

Тот, кто допрашивает его, сидит на столе, покачивая ногой. Это раздражает. Так ведут себя только малые дети, а сидящий напротив него отнюдь не дитя. Он военный следователь, еще один дознаватель, только не в черной форме земного космофлота, а в незнакомой, серой.

– Ну как, – улыбается человек в серой форме, – ты нашел здесь того, кого искал?

Улыбка эта неискренняя, как у всех или почти всех землян.

– Ты ведь и сам землянин, – говорит дознаватель. – Для народа йер-су ты приемыш, что здесь, что там, откуда ты явился.

Значит, он читает мысли. В этом мире многие умеют читать мысли. Мунташи отводит взгляд, хотя и понимает, что это мало ему поможет.

– Ты ведь йула, двойник? – спрашивает дознаватель.

– Я Айанчи Мунташи, капитан второй роты Бешеных Псов, которую я переименовал…

– Ты не он. По крайней мере, не из этого мира. Неважно. Скажи мне, что заставило Айанчи Мунташи, исповедующего тенгрианство и чтящего только Вечное Синее Небо, отвернуться от веры отцов и искать помощи у владыки мертвых?

Мунташи все же решается посмотреть. Глаза того, кто его допрашивает, темны, но взгляд их холоден и прозрачен, как воды реки Тойбойдым, реки слез.

– Мой отец ни во что не верил, особенно после того, как деда казнили в храмовом комплексе Ашшур, – отвечает капитан. – Он был величайшим из камов в своем поколении, а его сердце вырвали из груди, как потроха у собаки. С ним казнили еще две дюжины последних, владевших силой. С тех пор в моей семье не принято чтить ни демонов, ни богов.

– Кто послал тебя сюда?

Человек пожимает плечами.

– Я пришел в этот мир сам и уйду из него сам.

– Ты лжешь. У тебя в мозгу мощный блок из этой дурацкой записи с путешествием в мир духов. Не могу через него пробиться, не разрушив твое сознание, но то, что ты лжешь, очевидно.

– Все лгут, – равнодушно отвечает капитан. – Кто-то больше, кто-то меньше.

Человек в серой форме снова раздражающе дергает ногой.

– Знаешь, Айанчи, – с фальшивой доверительностью заявляет он, – между нам есть кое-что общее. Мы оба не любим просить. Казалось бы – ты преодолел границу между мирами, желая получить… что? Помощь могущественного существа из иной вселенной? Ну вот, я сижу перед тобой, а ты пялишься в пол и юлишь. Попроси.

Мунташи вновь глядит на могущественное существо, и увиденное его не впечатляет. Он такой же, как другие. Может, его разум давит сильнее, а на поясе вместо пистолета меч, но на этом все. Даже дед Айанчи, казненный в храме, был возвышен более, чем этот землянин.

– Я видел, как мой народ умирает – там, на Земле, на жертвенниках в Ашшуре, здесь, на Туулайн Ээж, которую вы зовете Опалом, – говорит он вслух. – И знаешь, что меня сильней всего удивило? Вы везде даете мирам одинаковые имена. Это имена камней, в которых нет жизни. Планеты – лишь драгоценности в вашей короне, мертвые камни и ничего больше. Вы слепы и не видите сути вещей, и ты, называющий себя владыкой мертвых, не менее слеп, чем все остальные.

Дознаватель неопределенно смотрит на него. Он не гневается. Вряд ли он вообще способен испытывать гнев.

– Выходит, ты не нашел здесь того, кого искал?

– Я сам не знал, кого найду здесь, – честно отвечает Мунташи. – На что я точно не рассчитывал – это обнаружить землянина с душой землянина. Я не вижу в тебе никакой силы, кроме силы лжи, присущей мангасы и жрецам Мертвой Богини.

– Значит, твой поход на тот свет закончился неудачей, – подытоживает, качая ногой, его собеседник. – Но мой пока нет. Может, я и не владыка Девяти Преисподних, но готов помочь, если в качестве ответной услуги ты проводишь меня в свой дневной мир. Мы договорились?

Мунташи знает, как должен ответить, там, за ментальным блоком, о котором он тоже знает, – только ответ ему не нравится. Однако выбора у него нет.

– Покажи мне свою силу, чужак, – отвечает Мунташи, растягивая губы в улыбке, такой же неискренней, как у человека в сером. – Покажи силу, и тогда я подумаю.

Дознаватель глядит ему прямо в лицо, и снова Мунташи не понимает этого выражения. Презрение? Насмешка? Сочувствие? Понимание?

– Я сделаю то, о чем ты просишь, – в конце концов отвечает землянин. – Но вряд ли тебе понравится то, как я это сделаю.

Глава 6 Из дневника доктора Гудвила. 28 июля 2199 года по времени З.К., база «Эгир», Оникс

«Ладно, господа, которым суждено прочесть этот дневник, я не суеверен. Просто слегка мнителен, так что слова о моей безвременной гибели игнорируйте, тем более что это отнюдь не самое любопытное в данных записях.

Из намного более любопытного – сегодня состоялся инцидент с гражданским комендантом. Сейчас опишу эту историю подробно.

Утром у нас прошло что-то вроде короткого совещания. А точнее, допроса, который мне зачем-то учинил Варгас. Во-первых, он поинтересовался тем, видел ли я шахтерские поселки. Я еще в первые дни нашего пребывания на базе известил его о своем намерении узнать подробности местного быта, но до этого ни малейшего интереса к моим изысканиям Варгас не проявлял.

Я сказал, что не получил соответствующего разрешения от коменданта, и в свою очередь спросил, почему это его вдруг взволновало.

Варгас расселся на столе в позе лотоса, будто тощая версия Будды, подпер подбородок руками и уставился куда-то в стену.

– Ради чего вы бы решились спуститься в ад, Аколит? – спросил он.

Я отвесил челюсть, и лишь некоторое время спустя до меня дошло, что именно это мы и видели в записи Викии. Спуск в некую разновидность ада. Я неплохо знаком с классической мифологией, а также с авраамическими религиями. Если вдуматься, нить, протянутая над озером, чем-то напоминала мост Сират, расположенный над огненной преисподней мусульман, но больше сходства ни с чем знакомым мне не было.

Варгас покосился на меня и хмыкнул.

– Иногда и психики ощущают свою ущербность, верно? Шунтированные просто запустили бы поиск, а вам пришлось бы лезть в комм.

Не люблю, когда читают мои мысли, – каждый раз это показывает, что я слабей любого из одаренных и не умею толком выставить защиту. С таким монстром, как наш командир, это вроде и не стыдно, но от чувства так легко не отделаешься. Впрочем, он мог и просто догадаться.

– Неважно, какой это ад. Ответьте на вопрос, – продолжил он.

– Если бы речь зашла о жизни близких, возможно.

– У вас, Аколит, есть настолько близкие близкие?

Он как будто удивился. Ну да, ему же на всех плевать.

– Ради матери. Ради сестер. Ради…

Я чуть не назвал имя Эрмин. Вовремя прикусил язык, но он, похоже, опять догадался и выдал свою фирменную кривую ухмылку.

Эрмин пронзила меня злобным взглядом. Ей неприятны мои проявления привязанности, как ласковость старого подслеповатого спаниеля, не отлипающего от ног молодой хозяйки.

– А ради абстрактных понятий, таких как родина, народ, Земля? Вы бы полезли?

Я только молча пожал плечами. Надеюсь, мне никогда не придется отвечать на этот вопрос. Хотя, в сущности, я полез в ад ради собственного любопытства и возможности побыть ближе к нашему прекрасному лингвобиологу, которой совершенно нет до меня дела. Почему же не ради Земли? Разве это не более весомая, более приемлемая причина? Для меня, видимо, нет, но я не пассионарий, если следовать теории сына одного великого русского поэта[32]. Я обычный, средних лет врач, не наделенный выдающимися психическими способностями или хотя бы выдающимися карьерными амбициями.

– Андрэ, к чему ты ведешь? – вмешалась Эрмин, видя мою неловкую заминку.

Ах, ах, ваш старый спаниель машет хвостом, мадемуазель, и рыдает от счастья – вы встали на мою защиту!

– Не к чему, а к кому. Пошли.

Он резво, словно мальчик, соскочил со стола и устремился к двери. Когда я, как дурак, крикнул ему вслед: “Куда пошли?”, он обернулся и с лучезарной улыбкой ответил… Как вы думаете, что?

– Конечно же, в ад.

* * *

Пошли мы не в ад, а в офис гражданского коменданта, господина Симидзу, расположенный тут же, на одном из верхних уровней базы “Эгир”. Такая же казенно-серая железная дверь, за которой сидел понурый секретарь (женщин на базе, как ни странно, вообще нет), вскинувшийся нам навстречу и попытавшийся не пропустить в кабинет господина коменданта. С тем же успехом можно было не пропустить танк. Как я говорил, если Варгасом овладевает некая идея, он цепляется за нее, как бульдог, и вставать у него на пути в лучшем случае неблагоразумно.

Секретаря снесло к стенке, дверь кабинета распахнулась, и на нас изумленно уставился господин Симидзу. Этот пожилой японец уместней смотрелся бы в беседке на фоне прудика с лотосами и карпами, с чашкой чая или саке, а не на аскетичной военной базе.

Впрочем, нрав у него был совсем не мирный.

– Какого черта… – начал он, но тут же заткнулся.

Я даже услышал, как клацнула его нижняя челюсть.

Варгас без всяких церемоний отодвинул стул, уселся на него, картинно возложив ладонь на рукоять японского же меча (забыл упомянуть, что он все так же повсюду таскает свою катану – это уже такая деталь его образа, что, кажется, о ней знают и двухлетние малыши), и заявил, что явился с инспекцией. Не давая коменданту вставить ни слова, он сказал, что намерен осмотреть в компании сопровождающих (очевидно, нас с Эрмин) жилые помещения шахтеров и рабочих заводов и изучить условия их быта.

Комендант от этого почему-то затрясся, но беспрекословно проблеял, что сам проводит господ инспекторов.

В этот момент в кабинет ворвался никто иной, как командующий базой майор Огилви в сопровождении нескольких вооруженных солдат. Видимо, секретарь быстро очухался и поднял тревогу. Увидев Варгаса, майор мгновенно переменился в лице – точнее, с его лица, только что весьма решительного, исчезло всякое выражение, – и в ответ на восклицание нашего командира “А вот и почетный эскорт!” он только деревянно кивнул.

Я замечал такое за Андреем раньше. Иногда его охватывает нечто вроде приступов черного, злого веселья, и тогда лучше держаться подальше. Не то чтобы в узких коридорах базы у нас была такая возможность. Обычно такое веселье предшествует крайне недобрым событиям, и этот раз не был исключением.

Мы сели в две вагонетки, едущие по рельсам – в пределах базы это основное средство перемещения, как в старых фильмах про жизнь рудокопов, – и двинулись к выходу. Добрались таким образом до лифтовой платформы, выгрузились, спустились на несколько уровней, миновали удивленную охрану…

И мой комм разразился яростным писком. Видите ли, у меня там встроенный счетчик Гейгера, который тревожно потрескивал с самого начала нашего пребывания на Ониксе. Фоновая радиация в скалах чуть завышена, но ничего особо фатального. Я просто поменял настройки, поставив счетчик на беззвучный режим, но, учитывая возможные очаги, настроил его на звуковой сигнал при двадцатикратном превышении безопасного уровня, то есть при десяти микрозивертах. Сейчас счетчик показывал сто пятьдесят.

– Отключите, – прошипел Варгас, обернувшись ко мне.

– Но…

– При кратковременной экспозиции не пострадаете.

Я послушался. Наша охрана, кажется, даже не обратила внимания на этот сигнал тревоги в своем трансе.

Жилые уровни рабочих выглядели… не слишком жилыми. Тесные грубые переходы, каморки, как тюремные, которые служили им спальнями и куда набивалось по двадцать человек, узкие койки в несколько рядов, низкие потолки, явно неисправная система вентиляции. Пахло тут отвратительно, дышать было невозможно, и это еще верхние помещения, а не сами шахты! Уровень радиации достигал двухсот пятидесяти – трехсот микрозивертов в час. Сразу не убьет, но за несколько месяцев или лет наверняка. Что творилось ниже, не хотелось и думать. Половина их кашляла, многие харкали кровью, кожа пожелтела. Большинство облысело. Но главным открытием было не это.

Все рабочие и шахтеры явно принадлежали к одному фенотипу. Невысокие, коренастые, приземистые, с азиатскими – будь они землянами – лицами. Только они не были землянами. Идя по этим адским коридорам, которые выглядели куда хуже, чем явленная нам в видении Мунташи преисподняя, я раз тридцать проклял себя за тупость. Я довольно внимательно изучил имеющуюся информацию о двух планетах системы Проциона, о кочевниках и странном пещерном племени, населявших Опал, о климатических условиях и горных разработках Оникса. И упустил один очевидный факт – притом что в шахтах и на заводах работало около двухсот тысяч персонала, ни на Опал, ни на Оникс не был отправлен ни один ковчег с сеттлерами из метрополии. Ни одного землянина или марсианина, кроме военных.

Теперь очень многое объяснилось.

Если честно, больше всего мне хотелось вырваться отсюда на поверхность и глотнуть чистого воздуха, и не из-за страха радиации. Мне было стыдно, нестерпимо стыдно глядеть на несчастных туземцев, которых мы, мои собратья, загнали в радиоактивные катакомбы и обрекли на медленную, мучительную смерть. Бремя белого человека, ха. Да что вы говорите».

Глава 7 Из дневника доктора Гудвила. 29 июля 2199 года по времени З.К., база «Эгир», Оникс

«После злополучного спуска в ад, а точнее, в поселение горняков мы с Эрмин долго дышали здешним холодным ветром, болтаясь на вершине утеса, как две былинки. Варгас сразу исчез по своим непонятным делам. В конце концов я не выдержал – у меня обмерзло все лицо, настолько, что от любой мимической гримасы, казалось, оно грохнется ледяной коркой к моим ногам. Я спустился в туннель. Эрмин осталась. Мне не хотелось оставлять ее одну, но еще меньше хотелось навязываться.

Очутившись, наконец, в своей тесной спаленке, я, во-первых, возблагодарил господа за такую роскошь. Личный отсек! Кровать с относительно чистым бельем! Душ! Работающая сплит-система и минимальное завышение радиации. По сравнению с тем, что мы увидели, просто королевские хоромы. Во-вторых, я задумался, как помочь бедолагам внизу.

Самым простым было бы, конечно, нажаловаться Кальдерре. Он сохранил немалое влияние в курии, и ни для кого (и в первую очередь, к сожалению, для Варгаса) не секрет, что он одобрил мое участие в этой авантюре и, главное, участие Эрмин с тем условием, что я буду следить за его протеже и временами потчевать его докладами. Собственно, и этот дневник предназначен в первую очередь для него. Итого, проще всего связаться с Кальдеррой и сообщить ему о том, что творится здесь. Вопрос, не в курсе ли кардинал всего происходящего, не с его ли, молчаливого или гласного, одобрения это происходит? Почему бы и нет? История нашего вида целиком построена на угнетении человека человеком. Моя собственная нация столетиями угнетала чернокожих, смуглокожих и вполне себе белых рабов, и никого это не смущало. ЦТС – жесткая иерархическая структура, которая определяет свою конечную цель как благо Земной Конфедерации. Я не тот, кто станет это оспаривать. Проблема в том, что с этой точки зрения происходящее здесь – несомненное благо для Таможенного Союза. Посудите сами. Транспорты с редкоземельными металлами и, судя по вчерашнему, с ураном и торием исправно идут к Земле и к Марсу. Свободы и права, а также здоровье и благополучие граждан Триады не пострадали, если не считать тех, кто погиб при кратком восстании Мунташи. Труд аборигенов дешев или даже вовсе ничего не стоит, самих их много, их можно доставлять (полагаю, в тех же грузовых транспортах, а не на оборудованных ковчегах) с соседней планеты, а не тащить за огромные деньги через полгалактики. Для работы им выделяют примитивные инструменты, горнодобывающая техника, которая тут присутствует, наверняка тоже не проинсталлирована ИИ, а значит, и стоит куда меньше, чем те же буровые и обогатительные установки в поясе астероидов. Я, вероятно, утрирую, но экономическая выгода для Земли очевидна. А для самих кочевников? Что именно предложили земляне Бочул-хану? Может, в этом и состояла его блестящая сделка с первым командующим гарнизона? Общеизвестно, что торговля черными рабами была столь же выгодна европейцам, как и местным туземным царькам. Потом, восемнадцать лет назад, что-то произошло – может, кто-то из рабов ухитрился пробраться в отходящий на Опал транспортник и рассказать о жутких условиях на рудниках. Тут я уже чисто фантазирую. Возможно, народ восстал против Бочул-хана, что и заставило его сбежать в предгорья, а роту Мунташи отправили для того, чтобы вернуть или ликвидировать беглеца.

Как бы то ни было, эта нить рассуждений не приведет ни к чему. Я мог бы рассказать о плачевном положении шахтеров Кальдерре, а он бы только пожал плечами и посмеялся над моей наивностью. Он умеет довольно хлестко шутить, а на моем веку и без того хватает унижений.

Еще глупее обращаться к администрации СОН или любой земной администрации, уж они-то наверняка в курсе и в деле. Пресса? Но СМИ откровенно обслуживают власть, девяносто процентов контента вообще создают нейросети, так что какие уж тут независимые журналистские расследования. Ну а блогеры и стримеры не поведутся на эту слишком скучную для их тупоголовой аудитории тему.

Наконец, можно применить наши таланты. Зачем-то же Варгас полез в эти катакомбы. Сейчас на базе нет психиков, ни среди военной, ни среди гражданской администрации. Можно принудить их отпустить часть горняков, тех, что совсем больны, и улучшить условия для остальных, например отстроить жилье на поверхности или на той глубине, где радиация еще не опасна, снабжать рабочих препаратами для защиты от последствий излучения. Вопрос в том, сколько будет действовать такое внушение. Мое, уверен, недолго. Варгаса? Имеет смысл с ним об этом поговорить. Если, конечно, у него нет собственного плана. Почему-то я уверен, что, если есть, этот план мне не понравится.

И еще один вопрос, который мучит меня, – какое ему вообще до этого дело? Андрей и раньше не отличался особой эмпатией, а после его пробуждения мне кажется, что я имею дело с машиной… или с вполне оформившимся психопатом, не способным на высшие эмоции. Никакого осуждения тут нет, просто констатация факта. В курии заседают вполне оформившиеся психопаты, вполне оформившиеся психопаты правят СОН и Таможенным Союзом, и Варгас из них, вероятно, самый альтруистичный. Он готов пожертвовать собой ради человечества – просто любить или жалеть людей он при этом не умеет.

Так ничего и не придумав, я утилизировал одежду, принял душ (надо было сделать это сразу после спуска, легко сообразить, в какой растерянности я находился, если даже не озаботился обеззараживанием) и лег спать. Я мысленно помолился о том, чтобы хотя бы следующий день прошел без сюрпризов (и чтобы Эрмин не грохнулась в темноте со скалы, но так и не решился связаться с ней и спросить, как у нее дела), однако молитвы мои, естественно, не были услышаны.

* * *

Хотя нет, в каком-то смысле были. Я неоднократно воображал, как проснусь от нежного прикосновения Эрмин и ее оклика: “Милый, хочешь к завтраку чай или кофе?” Да, вот такие у меня скучные мечты. Этим утром, а точнее, на рассвете, я действительно проснулся от прикосновения Эрмин, только оно было совсем не нежным. Моя фея трясла меня за плечо, а оклик ее прозвучал примерно так: “Вставай, идиот, мы всё просрали!”

Я открыл глаза, зажмурился от яркого света люминофоров, убедился, что это не сон, – и тут по всей базе завыли сирены.

– Вылезай из постели и одевайся, – продолжала бушевать моя любовь.

Я кое-как вылез и кое-как оделся, что вышло не особенно ловко под ее разъяренным взглядом фурии. Сама она была одета. Похоже, не спала и провела снаружи всю ночь. Щеки ее, обычно бледные, раскраснелись и здорово обветрились, а глаза горели, как у молодой волчицы.

– В чем дело? – жалко проблеял я, пытаясь влезть в комбез и прыгая на одной ноге.

Хорошо еще, что я сплю в майке и шортах, вида моих тощих и вдобавок веснушчатых конечностей ей вполне хватило.

– Давай в командный центр базы, расскажу по дороге, – процедила она, обливая меня презрением.

– Нас туда не пустят…

Но всех пускали. На базе царил хаос. Из громкоговорителей неслись вперемешку вопли сирены, предупреждения об аномальной сейсмической активности и сообщения о полной эвакуации.

– Это Варгас? – выпалил я на бегу.

Эрмин только кивнула.

– Что он учудил?

Она настороженно оглянулась на меня. Я пыхтел изо всех сил, чтобы не потерять ее в толпе. Все куда-то неслись, часть полуодетые, часть с оружием. Военные и гражданские служащие перемешались, и уже ничего было толком не разобрать.

Я не выдержал, схватил Эрмин за руку и оттащил в какой-то закуток с противопожарным оборудованием, да еще тряхнул для верности. Не в моих привычках, но ей, кажется, такое обращение как раз нравилось.

– Ну, говори! – потребовал я.

– Ты не поверишь.

– Всему я поверю.

Тогда она выпалила: “Я ждала его до рассвета, чуть не околела от холода. Хотела спросить, что значит вся эта фигня”.

В минуту волнения наш лингвобиолог и психолог с двумя высшими образованиями благополучно о них забывала и изъяснялась языком улиц, на которых выросла. И это ей шло – и блеск в глазах, и лихорадочный румянец на щеках, и разметавшиеся черные кудри, боже, шло настолько, что я с трудом мог сосредоточиться на ее словах.

– Он реально вынырнул из туннеля, когда уже забрезжило. Меня не заметил и быстро двинул прямо к горам, на восток. Я побежала за ним. Чуть не загремела пару раз на льду. Он шел минут десять, потом вдруг встал, глядя на горы, опустился на колени и вытащил из ножен свой чертов меч.

– И?

– И ничего, – яростно выпалила она. – Просто воткнул его в землю!

– И что дальше?

Я ожидал чего-то эпического – поднялась стена пыли высотой до неба, побежала огромная трещина, раскололись скалы, и море выплеснулось из берегов.

– Дальше ничего, – злобно ответила моя фурия. – Мне показалось, что слегка тряхнуло. Но тут постоянно какая-то дрожь в воздухе из-за прибоя и ветра. Я развернулась и сбежала, пока он меня не заметил.

– Зачем?

– Ты совсем идиот? Когда бог встает на колени и втыкает меч в землю, это, по-твоему, нормально? Или думаешь, что оттуда вылез горящий куст и запел: “Святая Мария, да славится чрево твое в небесах”?

Она выдернула руку и побежала за спешащей по коридору толпой, и я бросился следом. Судя по воплям в динамиках системы оповещения, если что-то и вылезло из земли после того, как Варгас воткнул в нее Исток, то точно не поющий куст. Да, забыл упомянуть, что Эрмин упорно считает Андрея богом. Кальдерра – демоном, моя возлюбленная – богом, и только я, похоже, считаю его колоссальной занозой в заднице.

* * *

В командный центр набилось столько народу, что сложно было дышать. Здесь тоже орала сирена, хотя и приглушенно, и мигала аварийная сигнализация. На экраны были выведены показания сейсмических датчиков. Показания по всей огромной горной цепи к востоку и северу от нас, где велись разработки, зашкаливали. Все экраны горели красным. В завершение образовавшегося хаоса на базе не было ни одного сейсмолога, а геологическая группа застряла на какой-то дальней шахте, где еще пару недель назад начался сдвиг пород. Связь с ними была нестабильной, но главный геолог, рослый парень в противорадиационном костюме и шлеме, орал, что все плохо и даже хуже, и подтверждал необходимость немедленной эвакуации. По его словам, внезапно пробудилась вулканическая активность горного хребта, который вел себя смирно последние десять миллионов лет и вроде бы не собирался бунтовать и дальше.

Я пробился сквозь толпу к Эрмин и сжал ее руку. Она обернулась и сверкнула на меня глазами. Геолог и гражданский комендант вступили в дискуссию о том, куда и как эвакуироваться. Господин Симидзу тыкал всей пятерней в карту и твердил, что достаточно организовать временный лагерь на юге, на противоположном берегу залива, геолог вопил, что никакая миграция на юг не поможет, нас ждет пермское вымирание, и скоро вся планета превратится в огненный ад. Кажется, чем дольше я это слушал, тем сильнее сжимал руку Эрмин, так что в конце концов она зашипела и вырвала ладонь из моих пальцев. Военные потихоньку начали вытеснять гражданских из зала, гражданские возмущались, комендант и геолог продолжали собачиться, и ситуация все больше и больше выходила из-под контроля. В этот момент Варгас и явил нам свой лик.

Он ворвался в зал в сопровождении майора Огилви, быстро оттеснил Симидзу от карты и от экрана, и почему-то все затихли, хотя никто не призывал к тишине.

Затем он отдал несколько быстрых и четких приказов.

Разгрузить все транспорты на орбите и подготовить их к эвакуации людей.

В первую очередь на Опал эвакуируются рабочие и шахтеры. Администрация, обслуживающий персонал и военные во вторую.

Всю технику и оборудование оставляем, летят только люди.

Эвакуация должна быть завершена за четыре дня.

Его слова накрыли зал, как когда-то Дувр был накрыт “черным куполом”. Даже я, знавший всю (или почти всю) подоплеку происходящего, поверил ему. У меня не осталось и капли сомнений, что надо действовать так и только так, и действовать как можно быстрее. Мощный психик – страшное оружие, в чем-то даже страшнее черного меча и разбушевавшихся вулканов. Только Эрмин, стоявшая рядом со мной, вонзила ногти мне в запястье, как будто для того, чтобы привести меня в чувство. Это не помогло, но хотя бы отдаленно напомнило, что я тоже человек, а не винтик в очередном сумасшедшем плане Варгаса.

И еще один вопрос, который, уже позже, мучил меня. Невозможно эвакуировать двести тысяч человек, треть из которых полубольны или находятся в глубоких разработках, за четыре дня. У “Эгир” не было ни такого количества лодок, ни воздушных судов, ни вездеходов, ни даже орбитальных челноков. Просто нереально было всех найти, пересчитать и доставить сюда за такое короткое время. Особенно если учесть, что на орбите сейчас оставалось только три больших контейнеровоза, и впихнуть туда, выкинув весь груз и лишнее оборудование, можно было от силы по десять – двенадцать тысяч человек.

Итак, демон или бог, я не спрашиваю тебя, почему ты вообще решил спасти народ йер-су. Не спрашиваю, зачем губить для этого целую планету. Не спрашиваю, что делать тем гражданам Триады, которые останутся без работы из-за прекращения поставок и разорившихся предприятий, или даже что делать поручившемуся за тебя Кальдерре – ведь наверняка Маршал и Конь способны на простую логическую связку. Все это, наверное, для тебя пустое.

Спрошу одно: почему ты не дал им больше времени?»

Глава 8 Из дневника доктора Гудвила. Август 2199 года по времени З.К.

«Следующие несколько дней прошли как в бреду. Последнее, что мне хотелось делать, – это общаться с Варгасом, да у него и не было на нас времени, он всем руководил и все успевал. Мелькание его мундира и его черного меча в ножнах стало мне так ненавистно, что на второй день я в компании Эрмин и нескольких людей Симидзу отправился на катере на удаленный рудник, вытаскивать тех, кто там остался. Скалы вставали стеной над заливом. Над скалами стлались дымы. Ветер с моря разгонял их, солнце сверкало в прорехи в этой завесе еще ярче, и вода под ним играла изумрудными бликами. Не верилось, что всему этому скоро наступит конец. Караваны птиц тянулись на юг, огромные стаи, перекрывавшие небо. Периодически берег трясло, мы старались держаться подальше от утесов, чтобы судно не разбило о камни.

На шахте все было куда хуже, чем в районе центральной базы. Половина перекрытий уже рухнула, пришлось вытаскивать из завалов раненых. Здесь уровень радиации был пониже, но все равно не помню, чтобы за всю свою жизнь я вколол столько обезболивающих и заменителей плазмы и наложил столько повязок и швов. Людей грузили на баржи практически штабелями, распихивали по трюмам и палубам. Тут очень пригодились умения Эрмин, ведь большинство из них не знало ни одного из земных языков, а времени раздавать им трансляторы тоже не было. Она говорила с бригадирами, те слушались ее и отдавали приказы остальным. В общем, мы вывезли оттуда около пятисот человек – капля в море, но, надеюсь, благодаря этому кошмары о судьбе Оникса будут мучить меня чуть меньше.

Сами мы – я, Эрмин, Варгас и наш то ли пленник, то ли спутник капитан Мунташи – покидали планету одними из последних. К счастью, наш челнок починили, и место в транспортах нам было не нужно, ведь “Голубая Сойка” ждала на орбите.

Помню это последнее утро. Утра бы в нем никто не признал, потому что небо уже затянуло сплошной завесой дыма. Я, Эрмин и Мунташи – мы были в противогазах, дышать без них было уже нереально. Варгас, кажется, забыл делать вид, что вообще дышит. Низкие тучи озаряли вспышки далеких вулканов, огонь плясал в облаках, на земле лежал трехдюймовый слой пепла. Я боялся, что пепел помешает челноку взлететь. И боялся, стыдно признаться, что кто-нибудь угонит челнок, потому что кораблей катастрофически не хватало. Но никто не тронул наше суденышко. Когда мы уже подходили к кораблю, Мунташи потянул Варгаса за рукав. Странно, как изменился этот гордый человек за последние дни. Он поник, взгляд у него стал каким-то заискивающим, походка шаткой. Я еще раз подумал о том, что, если такова цена спасения, лучше просто сдохнуть.

Он отвел Варгаса на несколько шагов в сторону, снял противогаз и вдруг бухнулся на колени прямо в пепел. И что-то сказал. Я не расслышал что и не догадался в ту минуту воспользоваться психическими способностями, но Эрмин у меня в голове тихо произнесла: “Прости, великий хан Эрлик, Владыка Девяти Преисподних, что я усомнился в тебе. Впредь это не повторится”.

Я так же мысленно спросил ее, что ответил Варгас, но она только пожала плечами, развернулась и зашагала к кораблю.

* * *

По прибытии в Тавнан-Гууд суета продолжалась еще какое-то время. Столица йер-су и наша здешняя база, “Кари”, просто не в состоянии были принять такое количество пострадавших. Сами солдаты и начальство жили в бараках из пластобетона, но разместить там целый город было просто нереально. Люди теснились в палатках, люди валялись на земле, люди умирали прямо под открытым небом. Их разыскивали родные. Еще в первый день Варгас велел поднять списки. Все рабы (а как иначе их называть?) на разработках были чипированы, на мой взгляд, дополнительное унижение, на взгляд администрации – отличный способ вести их учет и предотвращать беспорядки и бунты. Благодаря чипам мы смогли установить, что спаслось около ста пятидесяти тысяч человек. Сто пятьдесят из двухсот – видимо, неплохой результат, учитывая обстоятельства, но у меня кровь леденеет в жилах при мысли о том, какая судьба постигла остальных.

Когда мы улетали, на наблюдательных экранах ясно было видно, что цепь вулканов на севере уже начала извергаться. Весь ледник засыпало пеплом. К заливу ползли языки огня и магмы, вода кипела, над морем стояли облака пара, смешанного с дымом. Вряд ли что-то могло там выжить.

Если честно, я думал, что хотя бы здесь йер-су взбунтуются. Они должны были, эти гордые (как мне казалось) дети степи. Должны были, увидев, что мы сотворили с их родичами. Но реальность быстро остудила мне голову. Я наблюдал массу трогательных сцен. Жены, старики и дети, обнимавшие давно потерянных отцов и сыновей. Больные, раненые, оживавшие и обретавшие волю к жизни при встрече с семьей. Не думайте, что я бросил своих подопечных – врачей на базе “Кари” всего пятеро, собственно, три врача и два санитара, и я активно помогаю ухаживать за ранеными и больными, насколько это в моих силах. Йерс-су очень терпеливы, хорошо переносят боль и стоически относятся ко всяким лишениям. Но возмущение, гнев, негодование? Нет, этого я не наблюдал, только объятия и слезы радости, как будто близкие на самом деле спаслись из ада.

Помог еще и краткий разговор с Варгасом, когда я поймал его на полпути между казармой и временным лагерем беженцев. Он, кажется, был не особенно расположен к беседе, а на мой прямой вопрос, ждем ли мы бунта, только фыркнул.

“Вы такой идеалист, Аколит. Для бунта нужен вожак, нужна общность. А эти степняки не видят дальше своего аула, или как там у них это называется. Это крошечные раздробленные племена, враждующие друг с другом. Если их когда-то и объединил Бочул-хан, то сейчас эти связи распались. Они рады плошке ячменя и миске молока, а уж возвращение сгинувших родственников им как подарок с небес. Какое восстание, о чем вы?”

Действительно, о чем я?

Через неделю-полторы толпа немного рассосалась. Конечно, несколько десятков тысяч еще оставались в лагере, многие в плохом состоянии, и пора было думать о провизии для них и о длительном лечении. Других разобрали родственники, кто-то убрался подальше сам, не желая иметь с нами дела. Забыл упомянуть, что мне в моей лекарской работе активно помогают местные шаманки и шаманы под предводительством старика, которого они зовут Кобом. Здесь шаманы называются шан-гри и, как и на Земле, выполняют роль целителей и заступников людей перед богами. Коб в эти дни активно общается с Мунташи, с которым, кажется, был знаком еще до ареста последнего. Я не имею ничего против, пока они помогают с больными, и хочу сказать, что ветви иль-шису, их Кустарника Забвения, и правда действуют лучше иного обезболивающего. Вообще они все сноровистые и умелые, и женщины, и молодые шаманы-мужчины, и сам Коб, не боятся ни холодно блестящих медицинских инструментов, ни гноящихся ран, да еще и убедили соплеменников снабжать нас кипяченой водой и материалами для перевязок. Хотя бы с водой проблем тут нет, потому что через город протекает широкая, но мелкая река с плоскими глинистыми берегами. Шаманы считают эту глину целебной и мажут ей ожоги, и я им не запрещаю, поскольку антисептиков на всех раненых нам точно не хватит.

В общем, когда все слегка улеглось и Коб, отлично, кстати, владеющий английским, объявил мне, что нас троих приглашают на Дзый-Байе – традиционное торжество йер-су, что-то вроде праздника плодородия, отмечаемого в месяц ветров, – я даже обрадовался. Всем нам требовалась какая-то передышка, глоток чистого степного воздуха после ужаса последних недель.

На праздник должны были съехаться жители дальних поселений, не аулов – как высокомерно бросил мне Варгас, – а, скорее, улусов. Народ йер-су кочевой, их связывает не место, а родовая общность. В первую очередь семья, земля только во вторую.

Кстати, я все же поинтересовался, в каких именно религиозных обрядах практикуется тот странный спуск в ад, который мы видели в записи сержанта Викии, а заодно и кто такой царь преисподней Эрлик. Как только мысли в голове перестали носиться, как бешеные белки в Кенсингтонских садах, и как только появилось немного свободного времени, я подключился к сети и провел кое-какие исследования. Собственно, долго искать не пришлось. Это древние тюркские верования, религия народов, населяющие обширные территории от Дальнего Востока России и до Китая. Эрлик – тамошний князь преисподней, обитающий в железном дворце посреди черного озера. По описаниям, он усат, бородат, темноволос, ездит на черном жеребце и правит миром мертвых от Монголии до Алтая. Учитывая происхождение Мунташи, отдаленно понятно, почему наш капитан обратился именно к нему, а не к Иисусу или Яхве, другой вопрос, почему Варгас так и не дал нам досмотреть до конца ту запись.

Когда я все это выяснил, что-то начало складываться в моей голове, какая-то гипотеза. Тогда я решил поинтересоваться верованиями местных степняков. Коб не слишком готов распространяться на эту тему, но кое-что рассказал, и я был даже не сильно удивлен, когда узнал, что здешнего владыку мертвых тоже называют Эрликом и он живет за синей рекой Тойбодым, состоящей из людских слез, над которой протянут мост из конского волоса. Я еще немного осторожно его порасспрашивал, и вот какое впечатление у меня сложилось.

До явления землян йер-су были язычниками, чтившими базовые божества земли, огня и особенно неба, что-то вроде примитивного тенгрианства. Их шаманы приносили жертвы и возносили мольбы, но каким-то образом в их религию проникли земные образы и понятия. Не знаю, может, это и слишком смело… Варгас еще на Ониксе и сейчас несколько раз повторял, что для всеобщего восстания нужна веская причина, что-то, объединяющее и ведущее за собой людей. Что, если Мунташи сам, своими руками и создал это? Некую синтетическую веру, совмещающую местные и земные учения? Судя по записи, кто-то из его родни, возможно, дед, был шаманом, и он должен разбираться в подобных вещах. Создать религию, объявить себя ее пророком и устроить джихад против землян – звучит не слишком фантастично. Да что там, он мог почерпнуть этот сюжет даже из литературы, если достаточно начитан, а ничто не говорит об обратном.

В общем, праздника я жду с нетерпением, как вы видите, по нескольким причинам. Программу обещают насыщенную: жертвоприношение и соревнования воинов, а также пир и пляски в первый день, а на второй – великие скачки на идалах. На тех немногих идалах, что военная администрация оставила местным. Будет интересно понаблюдать за религиозными обрядами йерс-су и проверить свою теорию, а если даже и нет – просто куплю Эрмин на рынке красивые бусы и угощу ее чашкой вонючего цецигу-тоса, который она наверняка выплеснет мне в физиономию».

Глава 9 Мост Эйнштейна-Розена

Ветер над палатками, юртами, тентами и шатрами не утихал. Ветер развевал белый бунчук, стоявший посреди отведенного для поединков борцов поля и окропленный красной жертвенной кровью ичбана. Ветер трепал желтые флажки и ленты, звенел колокольцами, нес дым от костров, где варилось мясо. В воздухе повисла мелкая пыль, горизонт затянуло песочного цвета дымкой. Гудвил все суетился вокруг Ласки, по-прежнему делавшей вид, что лежит в обмороке. Андрей молча поднял девушку на руки и потащил в их общую с врачом армейскую палатку.

Коб, увязавшийся поначалу за ними, отстал – надо было готовиться к танцу Цаон, которым завершался первый день праздника. Бойцы ушли на площадку для состязаний, торговцы – к своим лоткам, чтобы не разворовали товары, остальные потянулись к котлам с мясом. Гудвил откинул полог, и Варгас уложил Ласку на войлочную циновку. Лингвобиолог наконец-то открыла глаза. Гудвил маялся – ему очень хотелось посмотреть на поединки и на танец, так что Варгас кивнул:

– Давай, иди, я за ней пригляжу.

– Да я…

– Иди, иди, – сказала Ласка, усаживаясь. – Нормально я себя чувствую.

Медик еще немного помялся, но все же вздохнул и вышел, подарив девушке на прощание тоскливый собачий взгляд.

Едва полог за ним закрылся, Ласка нахмурилась и быстро выдохнула:

– Надо поговорить.

Андрей опустился на войлок, положив меч рядом с собой. В палатке было сумрачно – сквозь узкие, затянутые пластиком окна едва просачивался желтый ветреный свет. Глаза Ласки блестели, словно она и правда была мелким лесным хищником.

– Надо так надо. О чем?

– Не бери с собой Томаса.

Варгас заломил бровь.

– Не брать куда?

Ласка оскалилась.

– Ох, не морочь мне голову. Все эти ваши разговоры с Мунташи. Ты хочешь свалить в его ветку реальности, в то, что ты считаешь его веткой реальности. Так вот – не бери Томаса с собой.

– Почему?

– Потому что там он погибнет.

Варгас провел пальцами по черным руническим ножнам.

– Откуда такая уверенность?

– Зачем, по-твоему, я здесь?

Он пожал плечами.

– Затем, что Гудвил тебя сюда притащил?

– По моей просьбе. Он, бедняга, думает, что я пылко в тебя влюблена.

– А на самом деле? Любишь его?

Ласка отпрянула, пряча лицо в сумраке палатки. Потом из сумрака прозвучало:

– Конечно, люблю. Он вытащил меня из дерьма, но дело даже не в этом. Он замечательный человек. Умный. Талантливый. Щедрый. И, главное, добрый. Я никогда не встречала таких добрых людей.

– Тогда зачем ты его мучаешь?

– Затем, что не судьба, – ответил сумрак. – Я одержимая. Пророчица. Лечи меня или не лечи, я вижу будущее. И ни в одном из вариантов этого будущего мы не покупаем с ним домик в Сассексе. Я должна пойти с тобой. А он…

– Что он?

– Во всех вариантах, где Томас с нами, он погибает. Я так не могу. Это не по-человечески.

Варгас улыбнулся, но и эта улыбка затерялась в полутьме.

– Насколько я в курсе, человечность – последнее, что волнует одержимых.

Бледное лицо Ласки с темными провалами глаз снова надвинулось, как лицо призрака.

– А что волнует тебя, Андрэ? Что волнует богов?

– Я не бог.

– Конечно же нет, – ухмыльнулась девушка, но взгляд ее остался ледяным. – Конечно, ты не бог. Это вовсе не ты только что принес себе в жертву пятьдесят тысяч душ.

– Это неправда.

– А что правда? Они сгорели, как мотыльки. Хочешь послушать их крики? Я слышала их последние десять лет, с тех пор, как ты навестил меня в тюрьме. Я слышала их даже в криокапсуле, и это только начало. Я не великий спец в божественном, но, думаю, ты войдешь во вкус. Там принесенный в жертву конь, здесь девственница, и ты сам не заметишь, как забудешь имя матери. Зато с морем Бай Тенгиз не будет проблем.

Она замолчала. Молчал и Варгас, может, потому, что в этих словах была доля правды. Через какое-то время девушка неловко тронула его за рукав.

– Извини. Ты мне здорово помог тогда, на Лиалесе. Ты меня пожалел еще в тот момент, когда это не приходило в голову даже Томасу…

– А теперь ты собралась жалеть меня?

От его взгляда она снова отшатнулась к задней стенке палатки, однако быстро взяла себя в руки.

– Кто мы для тебя, Андрэ? Песчинки? Хотя нет, песчинки живут долго и не лезут в чужие дела. Наверное, мы мокрицы, личинки комара, пытающиеся поучать тебя морали из собственной лужи, пока не сдохнем к рассвету? Каково это – быть богом?

– Я не бог!

– А кто ты? И от чего все-таки бежишь?

Какое-то время он не отвечал, и Ласка уже решила, что не дождется ответа, когда в темноте палатки что-то изменилось. В центре разлилось слабое свечение. В этом свете вращались два маленьких черных шарика, хотя, присмотревшись, вокруг каждого можно было различить аккреционный диск. Шарики были соединены толстой черной нитью, пульсирующей пуповиной.

– Что это? – спросила Ласка.

– А на что это похоже?

– Ну… я бы сказала, на две черные дыры в миниатюре.

Когда она это произнесла, под пологом дохнуло холодом, и, кажется, даже расположенные вдоль стен палатки предметы – термос, аптечка и ящик с инструментами Гудвила, свернутые спальники, рюкзаки – все это потянулось к общему центру вращения, хотя, конечно же, никаких черных дыр на самом деле тут не было.

– Примерно так. Только не просто черные дыры, а запутанные, с соединяющей их червоточиной. Физики называют это мостом Эйнштейна-Розена.

– И что это должно означать?

– То, что две запутанные дыры могут образовать стабильную систему. По сути, это две части единого целого. Создатель и его смерть. Или демиург и его… сын, назовем это так.

Ласка чуть слышно хмыкнула.

– Слышали бы тебя отцы церкви еще пять-шесть веков назад. А ведь это одержимых обвиняли в безбожии и подвергали очистительному аутодафе.

Варгас пожал плечами.

– Это просто модель, чтобы объяснить тебе то, что случилось. Они в таком виде существуют достаточно давно. Время для них относительно, что логично – ничто не может вырваться за горизонт событий черной дыры.

– Горизонт… – тихо повторила Ласка. – Горизонт?

– Да, все верно. Может, Гудвил тебе рассказывал. Одного из них когда-то звали Альриком Сладкоголосым, второй называет себя Иаменом, но имена не важны – в грубом приближении это была одна двуликая сущность. Но потом что-то произошло.

В световом круге появилась ярко сверкающая точка, летящая на сближение со связанными червоточиной дырами.

– Мальчик-звезда… – завороженно проговорила Ласка.

Холодный свет падающей звездочки двумя острыми бликами отразился в ее глазах.

Звезда приблизилась к системе, ослепительно вспыхнула, сбрасывая массу… и вместо двух в воздухе закружились уже три сцепленные дыры, правда, третья поменьше, нестабильная и мерцающая.

– Как думаешь, что произойдет дальше?

– Эти две, – девушка ткнула пальцем в две стабильные сингулярности, – они ее поглотят.

– Да, так и будет.

Ласка подняла взгляд и уставилась в лицо Варгасу.

– Ты – эта звезда?

Он снова пожал плечами.

– В этой модели – да. Я не знаю, почему так случилось. Был ли это их выбор, или козни атланта, или, как ты говоришь, нет ни одного варианта будущего, в котором все могло бы пойти иначе. Но я такого точно не выбирал.

– И ты хочешь вырваться? Оборвать этот… мост? Ты думаешь, что в другой реальности это возможно?

– По крайней мере, стоит попробовать.

Ласка задумчиво теребила нижнюю губу. Три черные дыры вращались, но постепенно третья, помоложе, втягивалась в две другие. Ее материя утекала по двум червоточинам.

– Мунташи сказал тебе, как попасть в его мир? Не считая того шаманизма с рекой?

– А как же твои видения, Ласка? – мягко усмехнулся Варгас. – Разве там этого нет?

– Я вижу не все.

– Он говорил о бешеной скачке на идале и о том, что рядом с ним несся Страж Заката в алом, как кровь, плаще. Больше ничего вразумительного.

Ласка вскинула голову. Кажется, услышанное ей сильно не понравилось.

– Так. Значит, завтрашние состязания? Скачки по степи? Ты собрался участвовать в них?

Варгас коротко кивнул.

– И где ты научился ездить верхом?

– Там же, где научился делать это.

Он щелкнул пальцами, и иллюзия – и световой круг, и черные дыры – исчезла.

– А я не умею, – печально сказала Ласка. – В смысле, не звездочки зажигать, а ездить не умею. Будет прикольно сверзиться с идала и угодить под копыта.

– Оставайся с Гудвилом.

Она медленно покачала головой. Андрей нахмурился.

– Тогда он тоже потащится с нами, и весь этот разговор впустую.

– Наверняка, – улыбнулась она. – Наверняка потащится. Он, между прочим, отлично ездит верхом. Ты знал, что у его семьи поместье рядом с Уинчестером? Там даже есть конюшни с настоящими лошадьми.

– Истинный британский джентльмен, – процедил Варгас. – Завидный жених. А ты что там делала? Знакомилась с будущей родней?

– А я там валялась на реабилитации, когда от меня отказались три клиники подряд, – вздохнула Ласка. – Он, кстати, и твою мать лечил, когда она… В общем, неважно. И ты прав, весь этот разговор выеденного яйца не стоит, я прикидывалась припадочной не для этого.

– А для чего?

Полог палатки шевельнулся, и тут Ласка артистично застонала, обвила шею Варгаса руками и навалилась на него сверху, как будто в припадке внезапной страсти.

Гудвил, стоявший пригнувшись у входа в палатку, только крякнул от изумления.

Варгас быстро выпутался из цеплявшихся за него рук. Ткань полога раскачивалась от резкого движения, и ничего больше.

– Не беги за ним, – насмешливо бросила сзади Ласка. – Надеюсь, после этого он одумается и вернется на Землю и даже будет когда-нибудь счастлив.

Эсбэшник все равно выскочил наружу, но там только плясало в низком ночном небе пламя костров и слышался затихающий гул барабанов.

Глава 10 Мангасы. Из дневника доктора Гудвила. Август 2199 года по времени З.К.

«Это, наверное, последняя моя запись или, по крайней мере, последняя в этом мире. То, что должно свершиться, свершится или нет завтра. Либо мы вернемся на Землю с позором (я даже не представляю, как Варгас будет объяснять историю с рудниками), либо… Либо пан, либо пропал, так, кажется, говорят русские? И вступаю я в этот день с неспокойной душой. Не только из-за Эрмин… Ладно, к чему врать, в основном из-за Эрмин. Она пытается удержать меня. Пытается всеми силами, и эта смешная попытка инсценировать любовную сцену… о боги мои, я в полной мере познал значение фразы “испанский стыд”. Нет, это не выпад в сторону Варгаса, упаси бог, но дать так глупо себя использовать этой маленькой чертовке – это надо суметь. Всю дорогу сюда, все время она убеждала меня, что в него влюблена и перед ним благоговеет. Я ей почти поверил, если бы не вечерняя сцена.

Я выскочил из палатки и накинул как мог на себя “завесу”. Варгас бы раскусил ее за три секунды, не такой я могучий психик, если бы он сознательно искал меня. Но он не искал. Он выбежал за мной (sic! полностью одетый, если мне нужны были еще какие-то доказательства), и это меня даже растрогало. Значит, в его словаре остались такие понятия, как дружба, товарищество и совесть. Андрей повертел головой, окликнул меня, а потом тихо выругался и пошел куда-то в ночную степь, в сторону догорающего на горизонте заката.

Я совсем уже запутал вас, мои будущие или, скорее, воображаемые читатели? Наверное, да. Ладно, начну заново и попробую изложить все по порядку.

Оставив Эрмин в палатке с Варгасом – сердце у меня было не на месте, но мой долг самозваного этнографа звал в бой, – я отправился изучать местные обычаи. Поединки борцов, метателей камней и лучников мне не особо понравились, и Коб, ошивавшийся рядом, по секрету сообщил, что тут не самые лучшие воины. Лучшие будут завтра соревноваться в конной скачке, и лишь те, кто сможет трижды на скаку поразить мишени из лука, пройдут в основные состязания. Затем Коб сбежал готовиться к своей ритуальной пляске, где, я так понимаю, играл одну из центральных ролей. Как ни странно, в танце Цаон собирался принять участие и Мунташи, я видел, как он уходит с Кобом в большой шатер, где танцоров готовили к церемонии. А причина моего удивления заключается в том, что это не обычный танец, а нечто вроде религиозного обряда. В нем принимает участие почти сотня человек, все наряженные в особые одежды и яркие маски. Каждый наряд и маска, каждая фигура танца имеет значение. Это мне успел сказать еще Коб, а потом я отловил его молоденького помощника, шан-гри по имени Отчигин. Тот не участвовал в церемонии, так что весь танец любезно простоял рядом со мной и объяснял все фигуры.

Наконец участники собрались. Четырехугольником выстроились барабанщики и музыканты с бубнами и маленькими наручными колокольцами. Разожгли костры и даже факелы, потому что время близилось к вечеру. И на расчищенную площадку, бывшее поле для поединков борцов-агдаши, выступили танцоры. Первым шел человек в синей маске с белыми волосами и бородой, в одежде воина и с длинным копьем, увенчанным хвостом из белого конского волоса. Отчигин объяснил мне, что это и есть Коб, изображавший верховное божество неба. Далее вышли другие боги, богиня огня Удал в кроваво-красном одеянии и бог земли Дзитэна в одеждах зеленых и синих, и судя по тому, что Ульгеня и Эрлика не было среди них, я понял, что передо мной древний обряд, гораздо древнее, чем предполагаемые нововведения Мунташи. Далее следовали сцены творения мира – Удал и Дзитэна создали землю, но на ней царил Хаос, и именно Великий Тхангри, бог Неба, организовал его и даровал часть земель людям, а часть духам и богам. Он же и сотворил первых людей, крылатых созданий, не знавших греха. В помощь людям он создал духов-шонхоров – те тоже были крылаты и напоминали огромных птиц с разноцветным красочным оперением, сделанным из лент и настоящих перьев. Они приносили душу новорожденным младенцам и вкладывали ее в тело и уносили души умерших в небесные чертоги, а также помогали душам шаманов путешествовать по иным мирам. Тут у меня появились первые смутные мысли, но я был слишком увлечен и старался внимательно следить за танцем, так что отложил их развитие на потом.

Все было отлично до того момента, пока с юга, из страны песков и вулканов, не явилось проклятое племя мангасы. Их изображали танцоры в желтых одеяниях и с двойными масками – на лице и на затылке, так что мангасы как бы смотрели в обе стороны. Лица их были уродливы и ужасны – темные, с красными глазами, огромными клыками и вывернутыми ноздрями. Мангасы решили поработить первых людей. Они отрубили им крылья и погнали в свое подземное царство (мне тут же вспомнились злосчастные шахты Оникса). Отчигин, блестя глазами, описывал мне, как страдали люди от мангасы – те стегали йер-су огромными плетками, заставляли трудиться день и ночь, съедали их тела и, что самое ужасное, души, так что те не могли отлететь в небесные чертоги Тхангри даже в смерти. Я так понял, что в течение долгих лет мангасы брали с народа степей жестокую десятину, угоняя в плен десятую часть юношей и девушек, и не возвращался из них никто.

В конце концов взмолились и боги, и духи, и уцелевшие йер-су, и даже разумные звери в пещерах и норах, и в горном селении на свет явился герой. То был сын Тхангри по имени Джора, хотя поначалу никто не знал, что мальчик, рожденный горбатым, уродливым и хромым, сын великого божества. Когда Джора вышел в круг танцоров, меня пробрала дрожь. Он, конечно, старательно горбился и даже подволакивал ногу, но все равно был почти на две головы выше любого из пляшущих. Даже без психических способностей я сразу узнал в нем капитана Мунташи. Вот, значит, как. Вот кем он воображает себя – сыном верховного бога, героем, посланным, чтобы спасти народ йер-су. У этой маски было серебряное лицо и длинные черные волосы, и Джора даже размахивал декоративным луком. Далее последовала череда подвигов – еще не выйдя из детского возраста, Джора прикончил горное чудовище-людоеда, терроризировавшего его родное селение, ловко уронив на него заранее подготовленную каменную глыбу. Потом принял облик злого духа, чтобы заманить других злых духов и утопить в море. Затем повзрослевший батыр принял участие в поединке за руку прекрасной царевны (как несложно догадаться, ее звали Ылдыз), а вступив с ней в брак, принял свое истинное богоподобное обличье и ногу волочить перестал.

Но самое, с моей точки зрения, примечательное в истории Джоры случилось позже. После женитьбы он объединил разрозненные племена йер-су и заключил договор с птицами-шонхорами, и те вышли на битву с мангасы единым воинством. Разумеется, они победили злых духов и заперли их в подземных пещерах и темницах из камня, и с тех пор не ходят проклятые по земле.

Рассказывая это, Отчигин как-то неловко косился на меня: его шустрые черные глазки бегали, и он переминался с ноги на ногу, как будто сам осознавал очевидную и очень буквальную метафору. Конечно же, мы, земляне, – это новое пришествие мангасы для степного народа.

Пляска постепенно заканчивалась, утихали барабаны и бубны, танцоры утягивались обратно в большой шатер, а я, вознаградив моего переводчика и проводника в мир духов, крепко задумался. С одной стороны, это история про нас, землян. Но с другой – это древняя мистерия, имеющая глубокие корни. Я шел к нашей с Эрмин палатке (как хотите, а я не мог допустить, чтобы она жила одна посреди табора диких степняков, в административное здание она тоже идти наотрез отказалась, а вот с моим обществом, как ни странно, быстро примирилась) и сосредоточенно размышлял. Читая и просматривая материалы о планете Опал, и на Земле, и на борту “Сойки”, я понял, что этот мир населяют как минимум два аборигенных народа. Степняки йер-су – десятки разрозненных, но объединенных образом жизни, мифологией и культурой племен. И какое-то странное, неуловимое племя людей пустынь на юге. Наши исследователи нашли там засыпанные песком скальные города, намного более совершенные, чем все постройки йер-су, и явно принадлежащие другой культуре. Нашли и следы этого народа, пустынников даже засекали наши дроны и камеры, но никто так и не вышел пообщаться ни с одной земной экспедицией. Они настолько старательно уклонялись от контакта, а в пустыне настолько не было ничего ценного, кроме развалин их городов, что все как-то о них забыли.

Но что, если мы имеем дело с остатками древней могущественной империи? Я вспомнил про Шумер, Аккад, Вавилонию и Ассирию, великие царства древней Месопотамии, от которых нам достались лишь клинописные таблички и засыпанные песком развалины. Это дело для космических археологов, которые заседают на Марсе и пока носа дальше не суют из-за недостатка субсидий, а какое грандиозное исследование могло бы получиться! Что, если эта империя воевала с йер-су и порабощала их так же, как сейчас порабощаем мы, например, для строительства своих великих городов или той же работы на рудниках? И в танце Цаон до нас донеслись далекие отголоски этой трагедии? Если предположить, что теория Варгаса верна, что Мунташи действительно явился из другой ветки реальности, где существуют шонхоры, то его сценарий почти идеально ложится на танец. Опять же, если верования тамошних и здешних йер-су схожи, они просто обязаны были объединиться со своими духовными покровителями-шонхорами в борьбе против коварных землян-мангасы. Во мне даже затеплилась недобрая, подловатая мысль – сколько (и чем) Мунташи заплатили шонхоры, чтобы укрепить эту ересь среди местных, а после и поднять восстание?

Погруженный в эти размышления, я отвел полог палатки, весь в нетерпении и желая поделиться мыслями со своими друзьями… и застал Эрмин, оседлавшую Варгаса и страстно его нацеловывавшую. В первую секунду мне захотелось просто убежать, провалиться под землю и желательно вообще исчезнуть, но потом, когда я уже сидел под “завесой” и любовался на то, как Варгас выкрикивает меня, мне явилось откровение…

Что, если мадемуазель Абеляр не так равнодушна ко мне, как желает показать? Что, если она затеяла этот школьный спектакль с единственной целью – отвадить меня навсегда, заставить вернуться на Землю, забыть про сумасшедшую экспедицию в другую вселенную, где, по ее абсолютному убеждению, меня ждет неминуемая гибель? Если так, если это хотя бы на долю процента правда, то, конечно, я никуда не уйду. И даже если нет…»

Глава 11 Офицер и джентльмен

Ветер, дувший над степью со вчерашнего утра, разыгрался не на шутку, мешая лучникам. Первыми выступали те, кто не планировал участвовать в скачках и все же хотел посоревноваться. Они разбились на две команды и стреляли по стене из кожаных плетеных корзин-сагсов, стремясь выбить как можно больше мишеней. Ветер сбивал с пути стрелы, бросал в глаза лучникам пыль, полоскал хвосты местных мелких лисоподобных хищников, унгэ, пришитые к их шапкам.

После победы одной из команд и вручения призов наступил черед конных стрелков. Надо было проскакать по недлинной полосе, огороженной выкрашенными в белый цвет шестами, и всадить стрелу как минимум в одну из трех круглых кожаных мишеней. Это было уже куда сложнее, чем сбивать корзины. Участники срезались один за другим, и часть из них с шутками, а другие понуро присоединялись к группе таких же неудачников.

Варгас стоял рядом с Мунташи. Они о чем-то переговаривались, но ветер сносил в неспокойную степь их слова, а Ласка, стоявшая рядом с Гудвилом, не давала пояснений. Он мог бы и сам попробовать подслушать, используя свои небогатые психические способности, но не хотелось. Он нервничал. Одно дело просто проскакать на коне, другое – поразить стрелой на скаку мишень.

В детстве отец учил его стрелять из длинного английского лука. Их поместье, гордо называемое Гудвил-манор, было все набито раритетами, антиквариатом и старьем. Еще дед, Томас Гудвил-старший, тронулся на том, что их семья имеет графское происхождение, и всю жизнь пытался найти этому доказательства, перемежая рытье в архивах давно запрещенной охотой на лис и скачками по окрестным полям и болотам. Отец, Говард Александр Гудвил, пытался воспитать сына в той же манере. Томас был младшим из детей и подозревал, что папа совсем отчаялся, ведь жена родила ему четырех дочерей, одну за другой. Когда на свет появился Томас, папаша был на седьмом небе от счастья. Правда, сынок больше интересовался наукой, чем верховой ездой и стрельбой из дедовского ружья, но эту придурь, как полагал Говард, легко можно было из него выбить. Выбить придурь в итоге не удалось, но вбить какие-то представления об искусствах, приличных джентльмену, да, потому что для Томаса это оказалось вопросом выживания в стенах родного дома.

И сейчас, тридцать с лишним лет спустя, он был неожиданно благодарен отцу. Конечно, полудикие идалы далеко не английские скаковые, однако справиться с ними наверняка удастся. Короткие здешние луки – другой вопрос.

От размышлений его отвлек голос Ласки:

– Андре все же невероятно наивен. Как ему удалось сохранить такую незамутненность, я не понимаю.

– Ты о чем? – удивленно вскинулся Гудвил.

– Этот Мунташи явно водит его за нос. Непонятно, правда, с какой целью.

– Думаешь, нет никакого другого мира?

О том, что случилось вчера, они не говорили. Гудвил вернулся поздно, и Ласка старательно делала вид, что уже спит. Он нарочито шумно повозился, расстилая спальник и укладываясь, однако девушка так и не снизошла до разговора.

Ласка нахмурилась и покачала головой. Вид у нее был усталый и бледный, будто проворочалась без сна всю ночь.

– Думаю, есть. Но не думаю, что Мунташи его туда отведет, а если и отведет, то не для того, о чем говорит. Не для помощи.

– Почему? Он же действительно хочет помочь своему народу. А Варгас убедительно продемонстрировал, что помочь может… даже слишком может.

Ласка мотнула головой и вдруг сжала пальцы Гудвила так, что тот чуть не вскрикнул.

– Том… пожалуйста… не надо тебе с нами ехать.

Сердце Аколита пропустило удар или два. Нагнувшись, он внимательно всмотрелся в лицо девушки.

– Почему, Эрмин? Тебя… огорчит моя смерть? Ты так искренне веришь в реальность своих видений? Но ты же ни разу не сказала мне, что будет дальше…

– Потому что не будет никакого дальше, – прошипела она.

– Тогда давай вместе останемся?

Она снова коротко мотнула головой и сказала:

– Смотри.

Мунташи оперся на высокую луку седла и ловко вскочил на идала, снежно-белого – где только откопали такого? Ударив коня пятками, он гикнул и поскакал между шестами, на скаку вытаскивая лук-саадак из налуча. Колчан молотил его по спине. Вот он резко потянулся, вытащил стрелу – движения его были едва различимы в поднявшейся тучи пыли – и выстрелил. Толпа загомонила. Он помчался дальше и выстрелил еще дважды. Собравшиеся зеваки разразились радостными воплями.

– Три из трех! – не смог сдержать возбуждения даже Гудвил. – Ох, мой батюшка, упокой Господь его душу, сейчас бы его расцеловал.

Он обернулся к Ласке. Та стояла, зажмурившись и скрестив пальцы, в такой откровенно детской, беззащитной позе, что у медика кольнуло в сердце. О чем она страстно молила? О том, чтобы Варгас, скакавший следующим, промазал? Или, наоборот, победил?

Времени размышлять об этом не было. Для соревнования чужеземцу – которого Мунташи откровенно и льстиво при местных называл «своим старшим братом Эрликом» – подвели черного в белых полосах и подпалинах идала, самого гордого и породистого. На секунду Гудвил усомнился. Идал мотал головой и всем видом показывал, что не в восторге от будущего наездника.

«Давай, – в свою очередь мысленно взмолился Аколит, – давай, лягни его или укуси, и на этом весь этот дешевый водевиль закончится».

Однако Варгас поднял руку, и его скакун мгновенно угомонился. Потянулся к ладони, прижался лбом, словно от века принадлежал только этому хозяину и никому другому.

«Где он так научился?»

Варгас взлетел в седло, даже не воспользовавшись опорой. Посадка у него была странной – не расхлябанной, как у местных, и не строгой, военной, как учил Гудвила отец. Он как будто слился с идалом, и на секунду даже почудилось, что они – конь и всадник – стали единым целым и окружены одинаковым серебристым сиянием. Аколит даже не уловил тот момент, когда Варгас тронулся с места. Зрение как будто постоянно запаздывало, ловя на месте всадника пустоту, черные и белые полосы идала смешались в одно, и по степи мчалась только серая тень. Выстрелов он не видел. Но, наверное, Варгас стрелял, потому что толпа, ахнувшая было поначалу, затихла.

Словно невидимая пуповина потащила его, Гудвил приблизился к сборищу зевак и уставился на мишени-халхачи. В каждой сидело по три стрелы. По три! Как это вообще было возможно?

Медик к этому времени уже пробился в первые ряды, на время забыв даже о Ласке. И тут по его спине пробежал холодок. Люди в толпе опускались на колени. Гордые йер-су, не желавшие гнуть спину перед земными захватчиками, опускались на колени, увидев шутовские выходки эсбэшника. Это было и впечатляюще, и страшно одновременно, и, кажется, он наконец-то начал понимать Эрмин. Перед ними сейчас был не человек. Не бог, нет, пожалуй, еще не бог, но что-то, уже шагнувшее за пределы человеческого. Странно, что он признал это только сейчас, как будто не было сумасшедшей пляски юпитерианского Красного Пятна и безумства вулканов на Ониксе… Или признавал и раньше, но не хотел верить?

Варгас, как будто не замечая благоговения толпы, уже спрыгнул с идала и принял из рук Коба чашу с цецигу-тосом, местным слабо пьянящим напитком из кобыльего молока. Он рассмеялся, выслушав реплику Мунташи. Ему было весело. И кажется, он совсем забыл о своих земных спутниках.

«Самое время убираться», – отчаянно подумал Гудвил и, развернувшись, принялся пробиваться сквозь ряды аборигенов туда, где минуту назад его ожидала Эрмин. Только ее там уже не было.

Девушка стояла у стартовой черты и спорила с двумя рослыми, по здешним меркам, помощниками в меховых кожухах и с плетками-камчами – последние, видимо, чтобы отгонять чрезмерно любопытных. Те явно не желали давать ей идала.

– Эрмин, пойдем! – громко выкрикнул Гудвил, но его окрик потерялся в гуле толпы.

Эрмин подняла руку почти тем же жестом, что до этого Варгас, и рыжая кобылка решительно вырвалась из рук третьего помощника и потрусила к ней.

Ах да, она же лингвобиолог.

Гудвил мысленно проклял себя за то, что оплатил ей это образование – полученное Эрмин, как ему тогда казалось, лишь затем, чтобы больше походить на бывшую любовницу Варгаса. Но, похоже, Гермиона Абеляр решила распорядиться им с умом.

С вышины раздался недовольный крик. Пестрый сокол-шонхор, обитатель высоты, упал с поднебесья и опустился прямо на вытянутую руку Ласки. На ней не было перчатки, и когти, вероятно, больно впились в запястье, но девушка не дрогнула.

Местные, едва успевшие отряхнуть колени от пыли, снова бухнулись на землю. Даже Варгас обернулся и, как показалось Гудвилу, насмешливо сощурился.

«Ну, – пропел издевательский голосок Эрмин у него в голове, – я теперь королева бала. А ты как?»

«Уходи. Просто уходи», – произнес второй, холодный голос.

Оставь богов и помешанных их забавам. Вернись к матери и сестрам, пока это еще возможно, пока они не умерли от старости или не сошли с ума от тоски, как мать Варгаса. Марта была права – ее сына уже нет, он потерялся в том заброшенном индейском колодце еще тогда, когда ему едва исполнилось пять лет. А Эрмин потерялась в хитросплетениях судьбы и собственного безумия, неправда, что можно вылечить одержимых, глупая, идиотская мысль.

Это был голос разума. Следовало его послушаться. Томас всегда полагался на этот голос, во время всех эскапад отца и дурацких выходок деда, когда сама реальность начинала расплываться – разум всегда оставался его последним прибежищем.

«Уходи».

Теперь это прозвучало иначе. Он поднял голову. Эрмин сидела на каурой кобылке, держа на руке связанного «путами» сокола, и смотрела прямо на него. Гудвил уже не мог различить собственных мыслей и ее приказов, поэтому просто пожал плечами и двинулся к линии старта.

Он не помнил, как ему протянули повод и как он оказался в седле. Очнулся, когда привычно пришпорил коня, понял, что шпор на ногах нет, но идал – невзрачный, в серую и грязно-белую полоску – все равно тронулся с места и поскакал, убыстряя аллюр. Гудвил сидел в неудобном, жестком и высоком седле как прикованный, до мишеней оставалось не больше трех десятков метров, и тут он понял, что у него нет ни лука, ни стрел – но внезапно Варгас на своем царском идале оказался рядом, и в руках Аколита появился саадак и три стрелы. Две он тут же неловко выронил, а одну приладил к тетиве и выстрелил не целясь. Стрела запела, рассекая воздух, и, даже уже промчавшись мимо мишени, по реву толпы Гудвил понял, что попал.

Идал постепенно замедлял шаг, мир возвращался в фокус, и вместе с ясностью восприятия вернулись и сомнения. Что теперь? Радоваться? Огорчаться? Впрочем, решить это медик так и не успел, потому что впереди, в группе уже прошедших состязания пеших и всадников, началось какое-то волнение. Он легонько поддал шенкелей, и Невзрачный – так Гудвил решил его называть – послушно затрусил в нужную сторону.

Группу йер-су с примкнувшими к ним Варгасом и Мунташи разрезал строй солдат-землян в черной форме ВКС. Там же находились и оба коменданта, майор Фрэнк Огилви с «Эгира» и полковник Эяль Бен-Шимон с «Кари». Лицо Огилви побагровело от ярости, сухая физиономия Бен-Шимона была невозмутима и холодна, как моря Оникса. Судя по всему, они препирались с Варгасом, который как-то обогнал Гудвила на своем полосатом скакуне и сейчас напирал лошадью на злобно пыхтящего Огилви.

– Кто дал вам право… – хрипел майор.

Но главным в их паре был явно не он.

Все так же холодно и скучливо Бен-Шимон произнес:

– Нам поступило донесение. Заключенный, капитан Мунташи, обвиняемый в организации вооруженного восстания, собирается бежать при вашем пособничестве во время скачек.

– Донесение от кого? – не менее ледяным тоном поинтересовался Варгас.

– А это как раз не имеет значения, – парировал Бен-Шимон.

Гудвил завертел головой. В толпе мелькнул малахай Коба. Неужели старик-шаман? Нет, вряд ли, зачем ему вредить своим, а Мунташи здесь явно принимали за своего… В спину медику, между лопаток, уперся чей-то взгляд. Он резко обернулся. Ласка, подъехавшая на своей рыжей и все еще не отпустившая сокола, торжествующе и зло улыбнулась ему.

– Нас предупредили, что вы попытаетесь нам помешать, полковник Варгас. Однако, боюсь, ваши полномочия закончились, – продолжал военный, пристально глядя на эсбэшника. – Нам бы не хотелось вступать в конфликт с ЦТС, но тут моя юрисдикция. Заключенный не был казнен семнадцать лет назад исключительно потому, что некому было вынести соответствующий приказ. Теперь есть. Вы получили от Мунташи всю необходимую информацию?

Солдаты уже оттеснили толпу и окружили мятежного капитана. Тот, как ни странно, не сопротивлялся и выглядел удивительно спокойным и сосредоточенным. Он смотрел на Варгаса. Кажется, между ними происходил неслышный диалог, но медик не решился вмешаться или попытаться подслушать.

Вместо этого он смотрел на Эрмин. Ее торжествующая ухмылка чуть поблекла и стала еще злее.

– Да, получил, – в конце концов с явной неохотой проговорил Варгас. – Хорошо, полковник, я умываю руки. Делайте то, что должны.

Гудвил не смог сдержать удивленный возглас, и все оглянулись на него.

– У вас есть что-то добавить? – презрительно сощурил по-рысьи желтые глаза Бен-Шимон.

Добавить было нечего. Полковник сделал знак солдатам. Те вырвали у Мунташи лук и колчан, стащили его с коня и погнали к казармам, скрутив руки за спиной. Йер-су расступались. Кто-то склонял голову и прикасался рукой к груди – местный жест глубочайшего уважения, – а кто-то и плевал ему вслед.

* * *

Вечером в палатке, при тусклом свете полевого фонаря, Гудвил наконец-то обратился к Ласке:

– Ну а теперь скажи, что ты сделала это ради меня.

В тканевые стены скреблась ночь, скреблась ветром, песком и жесткими стеблями местной травы, пахнущей одновременно тимьяном и полынью.

Ласка сидела на развернутом спальном мешке, поджав под себя ноги и упираясь подбородком в стиснутые кулачки. Чем-то, возможно, упрямством, эта поза напомнила Гудвилу Варгаса.

– Отчасти, – коротко ответила Ласка.

– А от другой части?

– Может, мне просто хотелось исполнить свой гражданский долг? – криво, опять почти по-варгасовски, усмехнулась она.

Какое же влияние оказывает на всех этот проклятый человек, если даже Эрмин, непокорная, дерзкая Эрмин, неосознанно ему подражает?

– При чем тут твой гражданский долг? – устало проговорил Гудвил.

Он тоже сидел на спальнике, неудобно вытянув длинные конечности и опираясь спиной о рюкзак. Интересно, как они вообще собирались скакать очертя голову в другой мир, не взяв с собой ни запаса воды, ни сменной одежды, ни палаток, ни оружия?

– Потому что он предатель, – зло повторила Эрмин. – И якшаться с ним – не желать себе добра. Ты же видел все эти его махинации? «Давайте выпьем чашечку жертвенной крови за здоровье моего старшего брата Эрлика». Тьфу.

Она и правда плюнула на незастеленное дно палатки.

– Он потакал местным в их суевериях, это вполне понятно, если хотел заслужить их доверие… – начал Гудвил.

– Он уже один раз его заслужил. И бездарно просрал, судя по тому, как ликовал кое-кто в толпе. Думаешь, мало йер-су погибло в его дурацкой атаке и еще раньше, в горах? Но дело даже не в этом. Предатель один раз – навсегда предатель. Он изменил присяге, он бросил своих новых друзей йер-су под пули, а теперь он делает то же самое с Варгасом.

– Так ты о нем пеклась?

Гудвил ощутил привычный укол ревности – глупо, но в последнее время это стало дурной привычкой.

Ласка смотрела ему прямо в глаза. В ее собственных, чернильно-черных и широко распахнутых, плясали знакомые бесенята.

– О нем. И о нас. Пока он помнит себя и даже считает тебя кем-то вроде друга. А если забудет… Если действительно станет тем, кем Мунташи и все эти вонючие степняки хотят его видеть, принося свои грязные жертвы? Что тогда? Хочешь ощутить себя червем, невзначай раздавленным пятой бога?

Медик покачал головой и сказал то, во что ему сильно хотелось верить:

– Ты драматизируешь. Можно выпить хоть сто литров бычьей крови, богом от этого не станешь и себя не забудешь. Он человек… запутавшийся и почти сломленный той силой, которая на него свалилась, но все же человек.

– Пока человек.

Секунду помолчав, она упрямо добавила:

– И все равно предателей надо карать. Мунташи получит свое заслуженно.

– Ох, Эрмин, Эрмин, – покачал головой англичанин. – Предателей, может, и надо карать. Но кто тогда ты?

– И я предательница, – сердито блеснула глазами она. – Даже дважды предательница, если считать Адама. Так что, как видишь, экспертизы в этой области мне хватает. И вполне вероятно, я тоже получу по заслугам.

Больше они этой ночью не говорили.

Глава 12 Казнь

Мунташи расстреляли через два дня, на рассвете, просто и буднично. О казни не объявляли, и все же в поле за казармами собралось много народу. Гудвил не понимал, зачем командующему базой понадобилось это представление. Могли бы покончить с ним прямо во дворе, огороженном высоким забором с колючей проволокой, куда не пускали никого из местных. Нет, перебежчика выволокли на степной простор, поставили спиной к забору, напротив выстроили стрелковое отделение. Неподалеку переминался с ноги на ногу и гарнизонный врач, который должен был констатировать смерть преступника.

Занимающийся рассвет только подчеркнул синяки и ссадины на опухшем лице заключенного. Похоже, его несколько раз сильно избили. Низкое солнце пялилось ему прямо в глаза, правый заплывший, а левый нормальный, и левый глаз Мунташи щурился, словно он пытался пробиться взглядом сквозь солнечные лучи и посмотреть, кто же явился на его казнь.

Гудвил знал, что Варгас – сейчас невозмутимо восседавший на своем полосатом скакуне в первых рядах толпы – эти двое суток не сидел без дела. Правда, деятельность его была довольно странной. По мнению Аколита, любой военный адвокат попытался бы построить защиту на невменяемости бывшего капитана. Варгас, напротив, попытался доказать, что Мунташи не лжет. Что заключенный – вовсе не тот Айанчи Мунташи, который прибыл восемнадцать лет назад на Опал в составе 2-й стрелковой роты, а потому не подлежит военному суду Земной Конфедерации. Он заставил Бен-Шимона предоставить ему отпечатки пальцев и генетическую карту Мунташи, а Гудвилу пришлось взять у заключенного пробу крови и слетать на орбиту, к диагносту «Голубой Сойки», для независимой экспертизы. Непонятно, на что надеялся эсбэшник, но отпечатки и полногеномный анализ полностью совпали. Физически, по крайней мере, сегодня казнили именно капитана Айанчи Мунташи, уроженца Внутренней Монголии, бывшего командующего 2-й стрелковой роты. Узнав результат анализа, Варгас, казалось, утратил всякий интерес к капитану и вот только сегодня утром соизволил посетить казнь.

Полковник Бен-Шимон лающим голосом зачитал приговор. В толпе кашляли, чихали, потели и чесались, где-то в задних рядах продавец цецигу-тоса звонко предлагал свой товар, и Гудвил подумал, насколько, в сущности, ненужно и ничтожно все происходящее. Он думал о том, что через двести-триста лет, когда человечество вместе с йер-су, дай-то бог, создаст на этой планете настоящую цивилизацию, там, где они стоят, будут проходить скоростные трассы, ведущие от полей солнечных батарей в пустыне к городам в прохладных предгорьях. О том, что забудут не только о Мунташи, чья кровь вот-вот прольется в пыль, но, скорей всего, и обо всех этих людях, собравшихся поглазеть на его казнь, и о нем, и об Эрмин… Незначительный эпизод истории, недостойный даже того, чтобы остаться в хрониках нового мира. И на мгновение ему стало холодно, словно не капитан-отступник, а он сам стоял сейчас на пороге смерти.

От размышлений его отвлек какой-то звук. Ах да. Приговоренному дали последнее слово. Одновременно он заметил Ласку, пробивающуюся к нему сквозь толпу. Мунташи с усилием выпрямился во весь рост и заговорил на языке йер-су. Его голос резко и четко прозвучал в тихом рассветном воздухе, раскатился над степью, и толпа выдохнула. Странно, но Гудвил понял, что тот говорил, – столько людей мысленно повторили его слова, что их психическое эхо еще долго носилось над степью, как настоящее эхо в амфитеатре.

Ласка оказалась рядом. Мунташи сказал: «Мой старший брат завершит мое дело. Жертвую ему мою кровь и мою жизнь. Славься, могучий Князь Преисподней!»

– Товсь… Целься… Пли! – зло прокричал сержант, командующий стрелками.

Выстрелы защелкали, заглушая слова. Мунташи упал. Взгляд Гудвила метнулся к Варгасу. Тот держал что-то в поднятой руке – кажется, ту самую чашу-аягу, с содроганием понял медик. Будто в ответ на последнюю речь перебежчика Варгас медленно поднес чашу к губам и отпил. Ласка вновь больно сжала ладонь Гудвила, глядя на эсбэшника одновременно с ужасом и с восхищением.

* * *

Он все же зашел попрощаться тем вечером, когда первые, нежно-розовые перья заката начали разгораться в небе. Лицом он был уже где-то не здесь и смотрел на своих недавних спутников как будто издалека.

Ласка с Гудвилом тоже собирались – делать на Опале им было больше нечего. Они в молчании паковали рюкзаки, Гудвил заботливо укладывал инструменты, сворачивали совершенно ненужные больше спальники, все что угодно, лишь бы не обсуждать то, что произошло утром.

Варгас, нагнувшись, приподнял полог и вошел. У него на плече тоже висел небольшой рюкзак, на поясе – привычный меч, больше никакого оружия, да оно ему было и не нужно.

Гудвил выпрямился.

– Ты все же поскачешь?

Великие конные состязания перенесли из-за казни, но сегодня Коб объявил, что скачки благословлены богами земли и небес – в том числе чтобы почтить память икбичи Мунташи. Икбичи. Пророк или предтеча – так это можно было перевести. Если бы Гудвилу не было настолько тошно, он бы непременно задумался о значении этого титула, но думать вообще не хотелось.

Варгас пожал плечами, от чего рюкзак сполз, и эсбэшник перехватил его уже в полете.

– У меня есть выбор?

– Выбор всегда есть.

– В самом деле?

Под его взглядом медику стало совсем неуютно, впрочем, не впервые.

– Ты ничем ему не обязан, – тихо проговорил британец, глядя в пол. – Он мог кричать что угодно, мог хоть глотку себе перерезать и заявить, что это жертва в твою честь, а ты не обязан вестись. Говорю тебе как друг. Если, конечно, ты считаешь меня другом.

Варгас ничего не ответил ему, а вместо этого вдруг сказал:

– Гермиона, пойдем.

И та потянулась за своим рюкзаком и за кобурой с пистолетом – им она обзавелась позавчера. Говорила, что выменяла на ярмарке на свои кольца, хотя последнее было сомнительно. Скорей, отвела торговцу глаза и украла. Гудвилу пистолет, маленький гибридный «Глок», сразу не понравился, но возражать он не стал. Все они были тем вечером не в духе и сильно на нервах.

Медик вздрогнул и быстро вытянул длинную руку, преграждая девушке путь.

– Ты не можешь взять ее с собой.

– Это как раз ее выбор, – тихо ответил эсбэшник.

– Томас, – сказала Ласка.

Она давно его так не называла.

– Томас, ты знал с самого начала. Я пойду с ним. Ты вернешься на Землю. Это не обсуждается.

Гудвил яростно пнул ящик с инструментами и заорал:

– Еще как обсуждается! Зачем она тебе? Все равно все пошло через задницу, Мунташи с нами нет, некому провести тебя в другой мир, если он вообще существует! Вы просто будете бессмысленно носиться по степи…

Он умолк под холодным взглядом Варгаса.

– Если мы будем просто носиться по степи, – без выражения произнес эсбэшник, – то чего ты вообще дергаешься, Аколит? Поскачем и вернемся.

– Ты не знаешь, что задумала эта орда. Что они сделают с тобой и с Эрмин…

Варгас тихо рассмеялся. Гудвил почувствовал, как глупо и стремительно краснеет. Конечно, с Варгасом никто ничего не сделает, а пока Эрмин под его защитой – и с ней тоже.

– Я еду с вами, – рявкнул он.

– Нет, не едешь! – взвизгнула Ласка, ощерившись, как ее лесная тезка.

– Я буду ждать снаружи, у старта скачек, – врезался в перепалку Андрей. – Но недолго. Когда солнце коснется этого их хвостатого шеста, мы начинаем.

И вышел, снова закинув рюкзак на плечо и придерживая оттопырившийся на боку меч.

Едва полог за ним опустился, как Ласка выдрала пистолет из кобуры и прицелилась в Гудвила.

– Клянусь богом, Томас, я ногу тебе прострелю, если ты не останешься здесь.

– Ты не сняла его с предохранителя.

Взгляд девушки на мгновение метнулся к оружию, и этого мгновения Гудвилу вполне хватило, чтобы выхватить ствол у нее из рук.

– Ты не умеешь стрелять, – терпеливо сказал он, – не умеешь выживать в глухомани и даже на лошади ездишь хреново. Животное слушается тебя, только пока ты держишь «путы», а это быстро выматывает. Поедешь со мной.

– Нет.

– Почему? Потому что я якобы умру?

– Ты не якобы умрешь, – оскалившись, проговорила она. – Но дело даже не в этом. Почему, по-твоему, я вообще поперлась сюда?

Гудвил развел руками. За все эти месяцы – фактически годы, если считать перелет, – медик так и не понял, зачем Гермионе Абеляр понадобилось лететь с ними на Оникс и на Опал.

– Эти твои пророчества, – нерешительно произнес он. – Ты постоянно твердила мне, что должна быть с Варгасом, но так и не сказала зачем…

Тут он уставился на пистолет в собственной руке. Зачем ей пистолет? Для защиты, но от кого – от степняков, от военных? Или не для защиты? И почему она никогда не говорит, что будет после того, как они пересекут границу между мирами, если граница, конечно же, существует?

– Томас, ты же умный, – хмыкнула Ласка. – Додумайся сам.

Она подхватила рюкзак и, обойдя Гудвила, точно столб, тоже выбралась из палатки. Медик сунул пистолет за пояс, подобрал свое снаряжение, попытался вспомнить, взял ли канистру с водой, не вспомнил и в каком-то нелепом ступоре двинулся следом.

Глава 13 Закат

(Здесь и далее: дневник доктора Гудвила, отложенная мыслезапись, время и место не определены)

«Когда я добрался до недавнего ринга, а ныне старта больших скачек, Эрмин и Варгас были уже в седлах. Он на своем полосатом красавце, она на каурой кобылке, которую так и назвала Рыжей. Мне подвели Невзрачного и даже помогли приторочить к седлу рюкзак. Коб так же молчаливо протянул мне бурдюк с водой и какую-то незамысловатую провизию, и я упаковал все в седельные сумки. Они все знали, что это прощание. Маленькие гноящиеся глазки Коба помаргивали, его юный помощник даже шмыгал носом.

– Благодарим тебя, чужеземец, – сказал мне старик-шаман, до этого не выражавший особой симпатии. – Ты помог многим из народа йер-су. Пусть боги будут к тебе благосклонны.

И стоявшие рядом закивали головами, и это было приятно – я бы помогал лечить раненых и так, и без всякой признательности, но с признательностью куда теплей на душе.

Впереди уже кричали табунщики, или кто они там, и махали желтыми флажками, выстраивая конников в неровный ряд. Нас было много, человек тридцать. Варгас и Эрмин впереди, и я тронул Невзрачного с места, пытаясь пробиться к ним, но тут прозвучал низкий рев рога, кто-то пронзительно взвизгнул, засвистело, заулюлюкало, и вся орда сорвалась с места.

В первые минуты все неслись толпой, а йер-су еще и стегали соседей и их коней камчами. Пару раз чуть не досталось и мне. Я бы с удовольствием отстал, но Эрмин была там, с Варгасом, и я только бил пятками коня, как мои дикие соперники. Над нами поднялось огромное облако желтой пыли, на какое-то время закрывшее солнце. В нем стучали копыта, орали всадники, ржали и падали кони, происходило какое-то месиво – и, когда слегка расчистилось, нас осталось не больше дюжины. Невзрачный оказался на удивление дельным идалом. Поначалу он пытался филонить, но потом понял, что отступать некуда, и теперь стлался над степью, как серая тень. У самого горизонта тянулась синяя зубчатая полоса – горы, а над ними в багрянце и пламени рушилось вниз огромное, странно огромное солнце. Странно потому, что Процион отсюда смотрится обычно как шляпка большого серебряного гвоздя, намного меньше нашего Солнца, видимого с Марса. Сейчас он затопил полнеба, и туда, в закат, рвались всадники. Варгас на своем полосатом мчался первым. Он оторвался на несколько лошадиных корпусов, за ним было не угнаться, – и мне казалось, что тень, несущаяся за ним, лежит у него на плечах, как черный плащ.

Эрмин я быстро нагнал. Она недовольно обернулась на меня, сверкнула глазами, поддала пятками и прижалась к кирпичного цвета гриве. В небе раздался крик. Это сокол-шонхор летел над ней, серый крест в пылающих небесах. Йер-су отставали, один за другим, словно по молчаливому соглашению – а может, действительно между ними и Варгасом было какое-то соглашение. Не прошло и нескольких минут, как вокруг нас осталась лишь безжизненная, молчаливая степь, а впереди, над горами, огромная рана заката.

Внезапно Варгас развернул своего идала и помчался налево, вдоль цепочки гор. Я не мог понять, в чем дело, и начал вглядываться. Сначала мне показалось, что над землей поднялась мерцающая фата-моргана, как иногда бывает в пустынях, – участок жаркого, дрожащего воздуха, отражающий то, что находится перед ним или далеко за ним. Будто гигантская рука опустила между Варгасом и горами кривое зеркало, и в зеркале пылала фигура одинокого всадника, и тень плащом неслась у него за плечами, только не черная, как у Андрея, а алая, пропитанная кровью солнца. Конник был далеко и выглядел намного больше любого человека: исполинская фигура, сравнимая с вершинами на горизонте. Приглядевшись, я понял, что он несется по горной цепи, словно жокей по холмистому полю. Более того, он явно двигался нам наперерез, неуклонно сближаясь с Варгасом. Я наконец-то сообразил, отчего тот повернул, – неудивительно, если на вас надвигается конный гигант с плащом, закрывающим полнеба. На полусогнутой руке всадника лежало копье.

Эрмин рядом со мной взвизгнула и пришпорила свою кобылку, явно пытаясь поравняться с Варгасом. Сокол над ней вновь пронзительно закричал.

– Стой! – заорал я – и вслух, и мысленно.

Эрмин налетела на меня, ее кобыла почти грудь в грудь столкнулась с Невзрачным. Яростно блеснули в закатном свете глаза лошади и всадницы, опять поднялась пыль. Пахнуло конским и человеческим потом. Лицо Эрмин было перекошено.

– Томас, отдай пистолет!

Я чуть не расхохотался и натянул повод.

– Собираешься стрелять в этого великана? Опомнись, он размером с дом.

– Отдай!

Я все еще не был уверен, что это не какая-то шутка местной перспективы или игра текущего над степью разогретого воздуха. Однако всадник приближался. Теперь он казался меньше ростом, но все же был огромен, раза в три выше Варгаса, и конь его, снежно-белый скакун с красной гривой, был намного больше полосатого. От головы и плеч всадника, от его плаща исходило багрово-алое сияние. Варгас явно пытался обойти его по дуге и приблизиться к горам, но не тут-то было – всадник его обгонял.

– Кажется, нашему приятелю понадобится помощь, – выдохнул я.

Я сам не был уверен, что на мистического конника подействуют пули или лазерный разряд, но судя по тому, как он приподнял и наставил копье, Андрея не ждало ничего хорошего. Я развернул Невзрачного, намереваясь скакать к Варгасу, и тут случилось несколько вещей одновременно – Эрмин перехватила мой повод и так дернула, что я чуть не вылетел из седла, Варгас выхватил из ножен черный меч, а над степью и горами прогремел голос. Он звучал и в воздухе, и у меня в голове, он гудел и давил на перепонки, как удар колокола – нет, как будто я забрался внутрь медного колокола, а кто-то снаружи лупил по нему железкой. Я вскрикнул, выпустил повод и зажал уши, будучи твердо уверенным, что сейчас из них брызнет кровь.

Голос говорил на чужом языке, и все же я понимал его так ясно, будто он выражался на чистейшем уэссекском диалекте, на той форме староанглийского, которую пытались вдолбить в меня и отец, и дед.

“Чигиру, ступай прочь, я не дам тебе пересечь черту. Тебе не обрушить стены между мирами и не впустить зло в мои владения”.

Я тряхнул головой, пытаясь вытрясти из ушей этот грохот. Мир после слов гиганта как будто онемел и застыл, или, может, меня контузило, и я временно потерял слух. В звенящей тишине и как будто со стороны я увидел, как Эрмин отпрянула от меня, все так же скалясь, но теперь сжимая в руке пистолет, который вытащила у меня из-за пояса. Я, кажется, заорал, но не услышал собственного крика. Она вогнала пятки в бока бедной Рыжей и стрелой понеслась вперед, туда, где Варгас замедлил ход своего идала. Конник, обогнавший его, разворачивался. Вся степь, плоская как стол, лежала сейчас перед ними полем для поединка. Всадник все так же сиял, плащ за его плечами горел ярче заката – или это и был закат, сдернутый с неба? Гигант опустил копье, и наконечник его смотрел теперь прямо на Варгаса.

Мысли в моей голове, помнится, неслись очень быстро. Я успел подумать, что если попытаюсь догнать их, то загоню Невзрачного, и что безумием было лезть сюда без проводника, и что Варгаса опять приняли за кого-то другого (что значит “чигиру”?), и что, конечно, меч не поможет ему в схватке против великана, и Андрей неизбежно погибнет, потому что противник его не был человеком.

Потом я увидел Эрмин, летящую к нему через степь, и летящего над ней сокола. И подумал, что она рискует собой, чтобы помочь Варгасу, и мне стало стыдно и страшно. Я пришпорил Невзрачного и помчался следом, когда моя Эрмин, моя Ласка, холодно и твердо сказала у меня в сознании: “Уходи. Его надо остановить”.

И тут меня осенило. Вот зачем ей понадобился пистолет. Вот почему она никогда не рассказывала, что будет дальше, когда мы пересечем черту.

Она пришла сюда не затем, чтобы помочь Варгасу.

Она пришла, чтобы попытаться его остановить. И если не сможет, убить.

Почему?

“Почему? – мысленно проорал я, и, кажется, еще что-то, вроде: – Не делай этого”.

Варгас не отвернул и не остановился. Он пришпорил своего полосатого скакуна и помчался навстречу закатному воину, держа меч на отлете, хотя что может катана против огромного, горящего пламенем солнца копья?

Сокол упал с небес и впился когтями в морду полосатого. Идал дико заржал и взбрыкнул, мотая головой, и тут раздался выстрел. Полосатый вскрикнул почти по-человечески, его ноги подломились, и он медленно – почти как в слоу-мо в каком-нибудь древнем виде, настолько нереальным это казалось, – завалился на бок, увлекая с собой всадника. По его выгнутой шее растекалось красное пятно.

“Вот и все”, – безжизненно произнесла Эрмин у меня в голове.

Вот и все. Гигант в алых доспехах и плаще не замедлился, он мчался вперед, наставив на упавшего идала и Варгаса копье. Я был уже близко, очень близко, между Варгасом и Эрмин, – не подозревал, что Невзрачный явит такую прыть.

“Давай убираться отсюда, Томас. Давай же!” – голос Эрмин был нетерпелив и зол, впрочем, она говорила со мной так почти всегда.

Я знал, что она сильнее, что она может остановить и меня, и Невзрачного “путами”, и как мог накинул “завесу”. А потом, когда всадник уже занес руку, чтобы метнуть копье, заставил своего верного идала перемахнуть через лежащего на земле и никак не могущего вытащить из-под коня ногу Варгаса, развернулся и встал между этими двумя, между человеком и Стражем Заката. Что-то со страшной силой ударило меня в бок. Я опустил взгляд, увидел торчащее из-под ребер древко копья и, уже падая с Невзрачного, успел подумать, что Эрмин все предвидела верно. Какая же она все-таки молодец, моя девочка! И с этой мыслью я соскользнул во тьму».

Интерлюдия Несуществующее. Закат

Сокол, летящий над степью, расцвеченной лиловыми, багровыми и алыми полосами заката, мог бы увидеть, как падает с идала пронзенный копьем рыжебородый человек. Как второй, придавленный тушей коня, с усилием выбирается на свободу и как вскидывает тусклый черный меч навстречу летящему на него гигантском коннику. Как, будто забыв об ушибленной ноге, отпрыгивает в сторону, когда всадник проносится мимо, и одним ударом распарывает брюхо его скакуна. Но кровь не льется в пыль, не падает на сухую траву. Вместо этого узкая черная рана на белой шкуре начинает расширяться. Всадник пролетает по инерции еще два десятка метров, а рана – дыра с неровными пульсирующими краями – все растет, будто втягивая в себя пространство и воздух, плоть и свет. Конный кричит. Его крик разрывает небо над степью, разрывает сосуды в ушах и в носу девушки, которая как раз соскочила со своей рыжей кобылки и бежит к упавшему, пробитому копьем человеку. Она теперь совсем рядом с тем, что еще несколько секунд назад было всадником, а сейчас похоже на разверстый зев невероятной гравитационной аномалии, засасывающей в себя остатки прежнего Стража и все вокруг.

– Отойди! – кричит тот, кто нанес удар черным мечом.

Он делает несколько шагов к девушке. Девушка вскидывает руку. Из носа ее текут красные капли, собираются в струйку, сбегают по подбородку. Смоляные курчавые волосы встали дыбом над головой, по ним пробегают электрические искорки. Она по-прежнему сжимает в руке пистолет.

– Нет, – полурычит-полувсхлипывает она. – Ты не должен был пройти! Ты погубишь всех!

– Отойди от дыры! – орет мечник.

– Нет, Горизонт, – говорит она. – После ничего нет. Ничего.

Девушка поднимает пистолет и стреляет несколько раз подряд. Того, кого она назвала Горизонтом, выстрелы не убивают, но откидывают назад и задерживают – на долю секунды, которая нужна была ему, чтобы подскочить и протянуть девушке руку. Но теперь он не успевает, и черноволосая исчезает в гравитационном колодце. Дыра заглатывает последние сантиметры материи и тоже схлопывается.

Мечник остается один. Совсем один, потому что нет над степью никакого сокола.

Глава 14 Ржавые земли

…Костерок горел неверным синеватым огнем. Он никого не грел, потому что не было холодно, и ничего не освещал, потому что было светло. Кирпичного цвета небо над красновато-желтой пустошью источало свет, но не закатный, а, скорее, свет отдаленного пожара.

Гудвил открыл глаза и обнаружил, что лежит на расстеленном спальнике. Спальник был расстелен поверх конской попоны, остро пахло лошадиным потом. Над головой равномерно сияло пожарное зарево. Рука его автоматически ощупала бок. Копья не было. Была медленно пульсирующая нашлепка биопласта. Медик нахмурился. Недостаточно было вытащить древко и налепить биопласт из его аптечки, чтобы залечить такую рану. Недостаточно даже инъекции самых мощных антибиотиков. Наверняка внутренние повреждения были смертельными. Он должен был умереть.

Он повернул голову. Варгас сидел у костра на снятом с идала седле и жарил мясо, нанизанное прямо на острие его катаны. Гудвил заморгал. Открыл рот. Обнаружил, что в горле сухо, как в Синайской пустыне, и хрипло прокаркал:

– Андрей… Где Эрмин?

Он хотел и одновременно боялся услышать ответ на свой вопрос, потому что Варгас был не из тех, кто прощает предательство.

Сидевший у костра обернулся. Его глаза пылали тем же закатным заревом, что и небо над пустошью, не различить, где белок, где радужка. Правое предплечье и нога были замотаны эластичными бинтами, тоже из аптечки. Что поразительней всего, исчезли татуировки. Оказывается, медик уже настолько привык к надписям, вытатуированным на руках и на лице Варгаса, что просто не замечал их, а теперь, когда они пропали, лицо это стало странно юным и голым, как будто эсбэшник внезапно побрился.

– Где Эрмин? – уже уверенней повторил Гудвил.

Он приподнялся на локтях, ожидая, что тело пронзит резкая боль. Однако боли не было. Совсем. Только какое-то онемение, словно Варгас накачал его дикой дозой обезболивающего (но обезболивающего точно не оставалось, все извели еще на Ониксе) или словно половина сенсорных нейронов решила уйти в долговременный отпуск.

– Я бы скорее задал вопрос, где мы, – ответил Андрей.

Потом критически осмотрел кусок мяса, поморщился и впился в него зубами.

– Жесткое, – посетовал он. – Хотите? Хотя не уверен, что вам сейчас полезно есть.

– Что за пикник вы тут устроили? Что произошло? Где всадник? Кто вытащил копье? Где Гермиона? – зло выпалил Гудвил, не переводя дыхания.

Варгас по-прежнему смотрел на него без выражения этими нечеловеческими глазами цвета заката.

– Пикник, – в конце концов отозвался он, – из моего идала, который сдох, хотя и не должен был. Впрочем, тогда еще мы были не здесь. У нас остался только ваш серый, вон пасется…

Он махнул рукой с мечом вправо, где и правда бродил, обкусывая сухую траву, Невзрачный. При этом идала вовсе не пугала туша полосатого, валявшаяся неподалеку и неаккуратно разделанная, хотя кони должны чувствовать такие вещи.

– Верное животное, – с одобрением продолжил Варгас, расправляясь со следующим куском. – Мог бы ускакать, пока я разбирался со Стражем, но остался рядом с вами. Чем-то вы ему приглянулись.

Гудвил завертел головой. Все так же синела на горизонте цепочка далеких гор, и небо было… почти таким же и все же неуловимо другим. Здесь росли редкие, скрюченные деревца. На мертвых ветвях не было видно листвы. Трава, рядом с костром притоптанная, дальше поднималась высоко, ее желтые и серебристые метелки колыхались под ветром. Правда, медик так и не смог определить, откуда дует ветер – он дул, кажется, сразу со всех направлений, с вершин лиловых, окружавших равнину гор. Гудвил нахмурился. Он точно помнил, что горы были на закате, а на востоке от них должен был оставаться Тавнан-Гууд с мелкой мутной рекой, с длинными бараками базы «Кари», с импровизированным лагерем беженцев и космодромом. Но ничего похожего не было видно, хотя вряд ли за полчаса или чуть больше бешеной скачки они могли уехать настолько далеко.

– Где мы? – спросил он.

Варгас громко хмыкнул.

– Хороший вопрос.

– Где Эрмин?

– А вот этот похуже. Я не знаю.

– Она ускакала назад?

Закат в глазах Варгаса резко блеснул, словно отразившись в озерной воде или как будто по низкому небу прошла комета.

– Я хотел ее спасти. Но не смог.

Гудвил замолчал. Онемевшее тело ничего не подсказывало. Наверное, сердце должно было забиться чаще, в кровь выброситься адреналин, он должен был бы захлебнуться воздухом… но не почувствовал ничего.

– Почему рана не болит? – хрипло произнес он.

– Потому что формально вы мертвы, Томас, – мягко ответил Андрей. – Ваша рана смертельна. Но на «изнанке» умереть нельзя, если, конечно, я вам этого не позволю. На моей «изнанке», а мы именно тут и оказались после того, как Страж отправился в преисподнюю, прихватив с собой, к сожалению, мисс Абеляр.

Варгас что-то явно недоговаривал, но медику было уже все равно. Он вновь опустился на спальник и уставился вверх, в ржаво-рыжую, продуваемую ветром бездну.

– Я вытащил древко и налепил, что нашел, из вашей аптечки, – продолжил эсбэшник.

Невзрачный, прервав свой ужин, подошел к Гудвилу, негромко стуча копытами. Фыркнул. Тяжелая теплая голова наклонилась, конские губы мягко ткнулись ему в плечо.

– Не идал, а собака, – с одобрением произнес Варгас. – Но, возвращаясь к теме, мы тут, похоже, застряли надолго. Видите ли, Томас, если мы выйдем с «изнанки», вы умрете. Это, может, меня бы и не остановило, но я понятия не имею, где тут выход.

– Спросите у своего черного двойника, – равнодушно ответил Гудвил.

Он поднял руку и попытался оттолкнуть Невзрачного, но не тут-то было, идал упрямо топтался рядом и шумно дышал ему в ухо.

– У этого… Иамена.

– Сильно не уверен, что он тут есть, – ответил Варгас, и голос его, как ни странно, показался медику веселым. – «Изнанка»-то, конечно, моя, но вселенная эта уже не наша. Мы на другой стороне. А теперь расскажите, пожалуйста, почему мисс Абеляр так упорно не желала меня сюда пускать?

Гудвил устало прикрыл глаза. Почему, почему… почему умерла она, такая молодая, такая яркая, живая, а он остался, завис между жизнью и смертью в компании эсбэшника-полубога, которому, похоже, суждено уничтожить их мир? По крайней мере, Эрмин была в этом уверена. Ради меньшего она бы на такое не пошла… на предательство… наверное, не пошла бы. Или она просто мстила за своего Адама, которого продолжала любить все эти годы? Теперь уже не узнать.

– Я посплю, – вслух произнес он. – Что-то я неважно себя чувствую. Как придумаете способ отсюда выбраться, разбудите.

И действительно очень быстро уснул. Невзрачный остался стоять рядом, охраняя его сон…

* * *

…«Должно быть, мы провели на “изнанке”, как называл это место или эту местность Варгас, несколько дней, хотя для меня они слились в одни бесконечно длинные и безотрадные сутки. Коммы здесь не работали, как и любая вообще электроника, в чем я убедился, попытавшись измерить себе давление и частоту пульса. Солнца в оранжево-красном небе тоже не наблюдалось. Вечный закат, переходящий в сумерки. Плоская как стол равнина. Синяя оторочка гор. Вот и все цвета и оттенки. Ни птичьего крика, ни тени облаков, лишь ветер, дующий постоянно и мощно, клонящий верхушки травы. Через какое-то время я начал мысленно сочинять этот дневник, потому что ничем другим было не заняться.

После пиршества на костях полосатого Варгас растолкал меня и заставил взгромоздиться на Невзрачного. Тот вел себя как настоящая цирковая лошадь, даже подогнул ноги, помогая мне, словно я усаживался не на коня, а на верблюда. Будь моя воля, я бы никуда не двинулся с места. У меня совершенно пропало желание шевелиться и жить. Варгас, напротив, был весел и резв, как дитя. Он вел себя словно сорвавшийся с поводка щенок, то убегал вперед, то возвращался и тормошил меня, как будто ему стукнуло не тридцать семь (а если считать по фактическим годам, то и за шестьдесят), а все пятнадцать. Впрочем, для его веселья были и объективные причины. Кроме татуировок, он избавился от постоянно воспаленной заплатки на груди, которая придавала ему сходство с Железным Дровосеком из сказок Баума. Теперь там был самый обычный шрам, а под шрамом, хотите верьте, хотите нет, билось человеческое сердце – по крайней мере, насколько я мог определить без диагноста, пульсикометра, стетоскопа и вообще хоть каких-либо инструментов. Этим Варгас сейчас выгодно отличался от меня.

Мы двигались к горам. Андрей не знал, где точно находится выход отсюда, но помнил, что надо пройти ущелье с отвесными стенами. Почему-то мне показалось, что это как-то связано с тем местом, где он провел десять лет и откуда его вытащил Энди. Я еще раз задал вопрос и получил довольно странный ответ. Я спросил: “Андрей, может, все-таки расскажете, чем занимались, пока были в коме?” Его лицо исказила довольно неприятная усмешка, вразрез с прекрасным настроением последних дней, и он ответил: “Вы бы лучше спросили не чем я занимался, а чем я при этом был”. Бо́льших подробностей мне добиться не удалось.

Мы шли на юг, или, по крайней мере, так утверждал он. Поскольку тут не было солнца, не было и теней и никакой возможности определить время дня или направление. Мне не хотелось ни есть, ни пить, я вис на шее идала, и только безграничное терпение и деликатность Невзрачного не давали мне упасть под копыта. На стоянках – Невзрачному ведь тоже надо было отдыхать – Варгас вливал в меня немного воды. Он предлагал мне сушеную конину, которой так щедро снабдил меня при прощании Коб, но мясо не лезло в глотку. К тому же зачем еда мертвецу? А что я мертв, не было сомнений. В первый же день я попытался нащупать у себя пульс и ничего не нашел. Сейчас, когда все кончилось, я склоняюсь к мысли, что путешествовали мы не в реальном мире, а в какой-то версии видения или сна, вроде того, что “скрипач в зеленом” наслал на Варгаса в его коме. Или мы действительно оказались в Царстве Мертвых? Но почему тогда никаких мертвых, кроме меня, вокруг не было? Почему это ничем не напоминало психозапись Мунташи – ни реки, ни озера с протянутым над ним конским волосом, ни грязи, ни водяных чудищ. Ни моря Бай Тенгиз. Вообще никакой влаги, кроме тухлой воды из моего бурдюка. Это меня, впрочем, не смущало, страна мертвых так страна мертвых. К концу нашего путешествия я был уже настолько неадекватен, что искренне надеялся встретить тут душу Эрмин или хотя бы ее тень. Кажется, я воображал себя кем-то вроде великого музыканта Орфея, который отправился за духом возлюбленной в царство мрачного Аида. Это было вдвойне глупо, потому что мрачный Аид терпеливо вышагивал рядом, помогал мне не грохнуться на землю, когда сознание начинало плыть, ухаживал за мной на привалах и был совсем не мрачен.

Тем вечером – я говорю о вечере условно, это было просто время стоянки, – мы опять сидели у синеватого костерка. Таким пламенем горели местные безлистые деревья, деревья, которые, кажется, никогда и не были живыми. Я бы мог поклясться, что они сделаны из горючего камня. Они даже не потрескивали в огне, а сгорали спокойно и ровно. Сидел в общем-то только Варгас, а я лежал. Варгас на сей раз не жарил мясо. Он варил похлебку в походном котелке. Он задался целью все-таки меня накормить и вот варил эту дурацкую похлебку из сушеного мяса и крупы, которые нашлись в узелке, выданном мне на дорогу Кобом. Я так и не понял, почему Андрей заботился обо мне. Проще всего было меня бросить, оседлать Невзрачного и за день домчаться до гор. Я все равно был покойником. Тогда мне это даже казалось ироничным. Ему следовало оставить меня здесь, на ржавой равнине, ведь должен же быть хоть один покойник в мертвом царстве? Но Варгас, как пес зубами, вцепился в свою вновь обретенную человечность и твердо вознамерился вернуть мне долг. Позже мне приходило в голову, что он не из благодарности так старался. Я и спас-то его почти случайно, это не было взвешенным, рациональным решением, я действовал чисто инстинктивно. Да и черт вообще знает, спас ли, может, копье Стража Заката не причинило бы ему ни малейшего вреда. Нет, скорей, ему изо всех сил хотелось думать, что того Варгаса, холодного полубога, способного одним движением обречь на гибель пятьдесят тысяч человек, он оставил в нашей старой вселенной, а этот Варгас – рубаха-парень, милейшая душа… обычный, старый как мир самообман. Хотя я все равно ему благодарен.

Так вот, я валялся на спальнике, положив голову на седло, рядом пасся и пофыркивал Невзрачный, ухитрявшийся в невероятных количествах поглощать местную несъедобную траву, после него оставались целые проплешины. И мы с Варгасом разговорились. Не помню, с чего начался разговор, мне запомнилось только его завершение.

– Если вы были Эрликом, Андрей, то где же усы? – хихикая, спросил я.

Сознание у меня изрядно плыло, и смешили меня в тот момент очень странные вещи.

– Какие усы? – спросил Варгас, отворачиваясь от костра.

Глаза его так и остались этого странного закатного цвета, но это было теперь единственной его странностью.

– Как же? У Эрлика, судя по описанию, длинные курчавые волосы, пышная борода и черные усы, которые он закладывает за уши. И вокруг него свита из драконов…

– Глотателей, – улыбнулся Андрей, помешивая палкой свое варево.

Я видел где-то, что русские так варят уху – опускают в рыбный суп горящую палку для аромата дымка.

– Неважно. Вы так и не показали нам лицо всадника в мыслезаписи Мунташи. Это было ваше лицо или того, усатого и бородатого?

– А это так важно?

– Наверное, важно, если вы это захотели скрыть.

– А если ваше?

Он все-таки ухитрился поставить меня в тупик, и я заморгал. Варгас тихо рассмеялся. Он был очень весел в те дни, как я уже упоминал. Его вопрос навел меня на кое-какие мысли, и я решился спросить:

– Почему вы похожи?

– Мы – это кто? – сощурился он, поднимая голову от дымящего костра и котелка.

– Вы и Иамен. Вы и Эрлик.

– С чего вы взяли, что мы похожи?

– Линда говорила, что вы с тем черным человеком в пустыне были похожи, только он на вид старше. С Эрликом вас постоянно путают…

Он пожал плечами.

– Не увиливайте, – уже настойчивей проговорил я. – Я понимаю, что в нашем мире довольно мало околобожественных сущностей, но рост, черты лица – откуда сходство?

Андрей уставился на палку в своих руках, словно это была яблоневая ветвь в цвету или невесть какой магический артефакт.

– Один мой неприятный знакомый, обладатель трех пар ангельских крыльев, – в конце концов проговорил он, – был большим поклонником бритвы Оккама. Вы врач, Гудвил, и изучали биологию. Если люди похожи, то что скорей всего это значит?

– Что они родственники? – брякнул я. – Но…

– Но мне известно, что господин Иамен имел честь родиться в России, то ли в конце девятнадцатого, то ли в начале двадцатого века. Моя мать тоже из России. Так что почему бы нет? Что касается Альрика Сладкоголосого, то он явился откуда-то из будущего и занял тело сына датского конунга. Викинги постоянно наведывались в Гардарики, в общем, и тут генетическое родство исключить нельзя. Вот если бы их отловить и взять пробу крови…

Он улыбнулся почти мечтательно, так, что даже полумертвому мне сделалось не по себе. И все же этот разговор меня взбодрил. Дискуссии в строго научном русле мне всегда нравились больше, чем чертовщина и потусторонние байки.

– То есть вы предполагаете, что определенная внешность в вашей генетической линии соответствует определенному набору способностей? Психических или схожих?

Андрей взглянул на меня.

– Не думал об этом в таком ключе, но почему бы нет?

Я довольно хмыкнул. Ах, какой материал для исследования… кажется, именно в тот момент я впервые снова почувствовал себя живым и впервые захотел чего-то – да хоть заполучить эти чертовы пробы крови.

– Ладно, считаем, что готово, – Варгас перебил поток моих мыслей, ловко подцепив котелок палкой и сняв с огня. – Кулинар я так себе. Будете это месиво?

И я не отказался. Невероятно, но густой и сытный кулеш, который получился у Варгаса, был даже довольно вкусным. В первый раз за проведенное здесь время я не провалился в сон, как в смерть, а просто мирно заснул.

А на следующий день мы вышли к обрыву…»

* * *

– …Ну все, Варгас. Вы мужественно дотащили меня сюда. Ваша совесть чиста. Теперь точно все.

Они стояли на краю пропасти, или, точнее, на краю плато, которым и оказалась вся ржавая равнина. От гор их отделяло лишь несколько миль и примерно триста ярдов обрыва, под которым тянулся скальный лабиринт. Выглядело это так, словно великан, забавляясь, сложил колоссальную головоломку, чтобы помешать путникам выйти к горам.

Невзрачный тряс головой и, недовольно фыркая, пятился от края. Триста ярдов отвесного утеса и каменные осыпи внизу.

– Спускайтесь сами, – повторил Гудвил. – Оставьте меня здесь. Я не полезу вниз, в таком состоянии я просто сорвусь и разобьюсь в лепешку, а лучше быть ходячим мертвецом, чем лежачим и расплющенным.

Варгас смотрел на обрыв и лабиринт так, словно эти особенности ландшафта своим существованием наносили ему персональное оскорбление.

– Не было тут никаких пропастей и скал. Равнина переходила прямо в горы, и должно быть ущелье…

– Но его нет, – констатировал Гудвил и устало опустился на землю.

Он уже почти поверил, что выберется отсюда. Даже почти этого захотел, несмотря на все потери. Вернуть себе безразличие было трудно, но необходимо, чтобы хотя бы один из них смог спастись.

– Надо поискать спуск, – решительно заявил Андрей. – Давайте двинемся вдоль края и посмотрим.

«Господи, дай мне спокойно умереть», – подумал Гудвил и все же, понукаемый Варгасом, встал и взгромоздился на Невзрачного.

Они двигались вдоль края плато долго, два или три дневных перехода, проведенных в молчании. Нигде – ни расселины, ни осыпи, ведущей вниз, ни тропы, ни крутого, но все же проходимого склона. Все та же отвесная стена, все те же рассыпанные внизу гигантские буквы каменного алфавита, из которых – Гудвил был уверен – при должной сноровке легко можно было сложить слово «вечность».

На третий день Варгас заявил, что сделает парашют. Медик уже решил, что утратил способность удивляться, но тут все же отвесил челюсть. Глядя на эсбэшника, извлекающего из рюкзаков мотки веревки и спальники, он покачал головой.

– Вы никогда не сдаетесь, да? Не признаете поражения? Это основное свойство вашей натуры?

Варгас, сидевший на корточках и пытавшийся состегнуть магнитные молнии спальников, криво улыбнулся.

– Вы решили переквалифицироваться в психоаналитика, Том?

Гудвил сел на край обрыва, поболтал ногами и бросил вниз камешек.

– Но это же необычайно интересно. Такая непоколебимая уверенность в себе и полная непрошибаемость встречается только у людей недалеких, – сказал он и запустил вниз второй камень, кирпично-рыжий, как и вся эта унылая местность.

Камень ударился о груду обломков внизу, прокатился немного и затих, слившись с толпой собратьев. С такой высоты это невозможно было разглядеть, но Гудвил видел…

Охряное небо повисло над ними, нанизываясь на пики вершин всего в нескольких милях впереди. Даже ветер затих и, похоже, прислушивался.

– А вас я недалеким никак не назову.

– Спасибо.

– Пожалуйста. И все же вы ведете себя странно. Это у вас с Сердолика? Или раньше?

– Раньше.

Варгас ухитрился пристегнуть друг к другу два спальника, ярко-синих, единственное по-настоящему яркое пятно в этой стране полутонов. Теперь он дырявил их края и протягивал через дырки веревку, делая стропы, а также зачем-то сделал несколько дырок в центре продолговатого полотна. Даже при небогатых познаниях Гудвила в физике и аэродинамике он не сомневался, что эта конструкция не сработает. Слишком небольшая высота, неправильное крепление, недостаточная поверхность, нет разгона… да и умная синткань, предназначенная для того, чтобы сохранять температуру тела, плотно облегать во время сна, защищать от физических повреждений, явно не годилась на парашют. Медик не сомневался, что если Варгас спихнет его с обрыва, то ткань купола просто опутает его, и он камнем рухнет вниз. Зато прямо в саване, что тоже в принципе неплохо, хотя бы не придется соскребать мозги с останцев внизу. Этакий готовый труп в мешке, бери да хорони. Ему живо нарисовалась картина, как Варгас, ругаясь, копает своим черным мечом каменистую почву, пытаясь организовать приятелю достойные похороны. Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, он продолжил допрос.

– Раньше, чем поступили в Академию? Раньше первого прорыва? Раньше, чем угодили в тот колодец?

Варгас поднял голову от работы и смерил спутника неопределенным взглядом.

– Я в него не угодил. Меня в него скинули. И мне было пять лет, так что я не помню, что было раньше.

Гудвил нахмурился. Линда, когда отчаялась помочь свекрови, позвала на помощь его. Марта Варгас совсем сдала после того, как ее непутевый младший сын увел за собой Плясунов, все рвалась его искать в индейском колодце и твердила, что он до сих пор где-то там. Вероятно, в каком-то смысле так и было.

– Андрей, что может заставить вас свернуть с намеченного пути?

– В смысле, что может заставить меня не привязывать вас к стропам и не сталкивать вниз со скалы? – довольно мерзко ухмыльнулся Варгас.

– Это частность. Ответьте хотя бы в общем, и я спрыгну сам.

Он взвесил в руке еще один камешек, но так и не бросил. Ему действительно было интересно узнать ответ.

Варгас свел брови к переносице, как будто действительно размышлял над вопросом. Потом покачал головой.

– Извини, Томас. Ничего. Вообще ничего.

– А вы хоть когда-то по-настоящему проигрывали? Вы в курсе, что иногда стоит принять поражение? – безнадежно воззвал Гудвил.

– Никогда. Поэтому ничего вам не будет, вставайте.

Медик секунду прикидывал, не сигануть ли вниз безо всякого парашюта, смешав энергичному мерзавцу карты, но Варгас был так настойчив, так полон энтузиазма, что Гудвил на секунду даже его пожалел. Что ж, пришло время этому парню узнать, что мир не вращается вокруг него и его прихотей. Хотя бы так.

– А Невзрачный?

– Будет ждать вас здесь. Когда-нибудь вы воссоединитесь, – с самой злокачественной улыбкой пообещал Варгас, натягивая на плечи Гудвила хлипкую на вид конструкцию из ремней от рюкзака и веревок.

Парашют бесполезным мешком повис за спиной.

– Ну, давайте, вы обещали.

– А, пропади оно пропадом, – громко сказал медик и шагнул со скалы, нависавшей козырьком над пропастью.

В первую секунду его закрутило, рыжая земля, утес и небо поменялись местами, а потом вдруг плечи резко, до хруста в костях, рвануло, и падение замедлилось. Скальный лабиринт закачался внизу, медленно надвигаясь. Гудвил, искренне полагавший, что не выживет, лихорадочно попытался вспомнить, как правильно приземляться, свел вместе ноги, согнул в коленях и рухнул почему-то на бок. Разыгравшийся ветер еще несколько ярдов протащил и его, и парашют по земле, больно царапая о камни. Потом все затихло. Он отстегнулся и встал на дрожащих ногах. С обрыва махал ему и торжествующе орал Варгас, а до гор оставалось всего ничего…

* * *

«…Еще час Андрей сползал по скале. Я-то, грешным делом, полагал, что он слетит вниз белкой, бог он, в конце концов, или нет? Похоже, все-таки нет. Варгасу пришлось снять ботинки, хрупкая порода крошилась у него под пальцами, и выглядело это так, будто он с минуты на минуту грохнется вниз. Однако он полз, упрямо нащупывая опору босыми ступнями, dug his heels in, как сказал бы мой незабвенный дедуня – короче, вел себя как упрямый осел, то есть как всегда.

Мы лишились одного рюкзака, раскуроченного на ремни для парашюта, веревки и большей части припасов. Да и все это просто некому было тащить после расставания с Невзрачным. Я едва ноги волочил. Варгас шагал сзади, страхуя меня на случай падения. Мы вошли в лабиринт и впервые за все эти жуткие дни оказались в тени. Скалы отбрасывали сизые тени, хотя солнца по-прежнему не было видно. Еще тут было намного холодней, чем наверху, словно и вправду мы шли не между осколков камня, а между льдин. Естественно, в первые же полчаса мы заблудились. Сверху путь между глыбами еще как-то прорисовывался, но здесь, где камень поднимался над нами на высоту в три-четыре человеческих роста, вычислить направление оказалось совершенно невозможно. Горы тоже было не разглядеть, только очередную скальную стенку, россыпь обломков под ней, поворот, выход? Нет, не выход. Меня шатало. Очень хотелось пить. Вода почти кончилась, и Варгас отдал мне всю воду, хотя ему она была явно нужнее – он-то не умер. Сейчас, вспоминая те дни, я осознаю, что так и не понял его. Этот человек, или не человек, готов был пожертвовать собой ради меня – но одновременно готов был пожертвовать целой вселенной ради своих прихотей. Мне так казалось тогда, кажется и сейчас. Бог или дьявол – или попросту сумасшедший? Впрочем, к дьяволу, истинному дьяволу, мы еще вернемся.

Когда я решил, что сейчас упаду и наконец-то издохну, Варгас резко остановился. Поначалу я этого даже не понял и продолжил волочиться вперед и только через несколько секунд осознал, что не слышу звука его шагов позади. Я обернулся. Он выпрямился и, приложив руку козырьком к глазам, пялился в небо.

– Что вы там увидели? – прокряхтел я.

– Шонхора.

– Что? – удивленно переспросил я, потому что до сих пор мы не встречали здесь никаких птиц. – В смысле, сокола?

– В смысле, шонхора, – с легким раздражением, как показалось мне, ответил Варгас.

Я уже открыл рот, но тут понял, о чем он.

Над скальным лабиринтом пронеслась тень.

Это была не птица. Даже не гигантская птица. Если честно, больше всего он напоминал огромного археоптерикса со старых изображений, только оперение у него было не тусклое и не сорочье, черно-белое, а радужно-яркое. Вытянутое рыло или клюв – снизу не разобрать. Широко распахнутые крылья, размахом не меньше пятнадцати футов. Узкое торпедообразное тело, длинный черно-красный хвост, когти на крыльях, похожие на пальцы. Я разглядел все достаточно подробно, потому что шонхор летел очень низко, прямо над верхушками останцев. И он кричал. Это не был крик птицы или древнего ящера, в нем отчетливо слышались слова.

– Этого не может быть, – глупо произнес я.

– Ну почему же, – тихо ответил Варгас. – Мунташи ясно сказал, что шонхоры ходят между реальностью и миром духов. И йер-су в это верят. Так что почему бы и нет?

Он явно звал нас, и мы пошли за ним, я – ковыляя, Андрей – нетерпеливо сдерживая шаг. Шонхор кружил над скалами, указывая нам путь. Местность постепенно повышалась, склон становился круче, скальные буквы уступали место каменистым осыпям. И мы вышли, почти что вышли к горам. Я уже видел открывшееся перед нами ущелье, точно как в описаниях Варгаса – отвесные голые стены из синевато-лилового камня, насколько видит глаз, бесплодная сухая земля и сумрак в конце, сумрак, но не ночь. Нам предстояло пересечь его, чтобы оказаться в мире живых. Шонхор унесся вперед – я, кажется, так ни разу и не заметил, чтобы он взмахнул своими цветастыми крыльями, он как будто парил в невидимых воздушных потоках, – а мы двинулись следом. Но дорогу нам преградили».

Глава 15 Разговор со Смертью

Человек в черном сидел на камне, сидел и держал в руках ножны с катаной. Простые, ничем не украшенные ножны. Поначалу Гудвилу показалось, что он огромен, что тень его заполняет все ущелье, но, сфокусировав взгляд, медик понял, что сидевший ростом не выше Варгаса. Более того, они с Варгасом были очень похожи, как могли быть, например, похожи старший и младший братья или дядя и племянник. Незнакомец выглядел лет на десять старше Андрея, лицо чуть более загорелое, в темных волосах седина, у глаз – водянисто-светлых – расходящиеся лучики морщин.

Гудвил остановился. В горле пересохло настолько, что почти невозможно было выдавить из него слова, и все же медик спросил:

– Андрей, это он? Это Иамен?

Варгас не ответил. Гудвил оглянулся через плечо. Его спутник стоял как вкопанный и смотрел на человека в черном со странным выражением. Очень цепко смотрел. Гудвил в университетские годы участвовал в турнирах по фехтованию, и обычно так смотрели опытные – намного более опытные, чем он, – противники. Они оценивали. Оценивали перед тем, как нанести серию неуловимо быстрых ударов, ведущих к победе, потому что эти соревнования Томас никогда не выигрывал.

– Да, это Иамен, – хрипловато ответил вместо Варгаса тот, кто сидел на камне. – А вы, вероятно, Томас? Томас Гудвил, доктор медицинских наук? Практически мой коллега.

Тут он улыбнулся, и снова это была улыбка, похожая на улыбку Варгаса, похожая, но не его.

– Доктор и Смерть, вечный сюжет, верно?

Он отвел взгляд от лица Гудвила и снова обернулся к эсбэшнику.

– Можно один вопрос перед тем, как вы накинетесь на меня с мечом – что вы, очевидно, собираетесь сделать. Итак, зачем вы приволокли его сюда? Зачем вообще тащите за собой? Это какой-то новый, неведомый мне вид человеческого жертвоприношения? Особо сладкая мана, подарить надежду тому, у кого нет никакой надежды? Но мне казалось, таких, как вы, интересует кровь. Вряд ли вам удастся выкачать кровь из несвежего покойника.

Варгас опять ничего не ответил, а Гудвил почувствовал слабое возмущение. Очевидно, этот Иамен в грош его не ставил. Забавно, но испуга он при этом не ощутил. Ну, покойник. Ну, несвежий покойник. Андрей ведь его не обманывал и не утверждал, что может спасти или вылечить. Просто зачем-то упрямо тащил с собой.

– Послушайте, вы, – громко сказал он. – Да, вы, можете считать себя смертью или хоть самим чертом, но я пока еще здесь. Не говорите обо мне как о неодушевленном предмете или падали.

Человек в черном остро улыбнулся.

– Уж позвольте я сам решу, как о вас говорить. И если вы тешились иллюзией, что ваш приятель вас как-то спасет, то нет. Убивать он умеет отлично, а вот дарить жизнь – увы. Верно, Андрей? Или как вас там? Какие имена приняты в вашем племени?

Варгас сделал несколько шагов вперед, отстранил возмущенно сверкавшего глазами Гудвила и встал перед камнем.

– Меня зовут Андрей Гарсия Варгас.

– «Меня зовут Айанчи Мунташи», – передразнил черный человек. – Так он, кажется, отвечал? Но вы вроде бы не поверили? Позвольте и мне не поверить. Я довольно долго сомневался, но знаете, есть один очень четкий признак. Здешним богам не нужны кровавые жертвоприношения. Не нужны были, пока эти боги существовали, и не нужны моему папаше до сих пор. Вера, молитвенный трепет, призыв в битве, мольбы о помощи, последний смертный вздох с упованием на будущую вечность – о да. Кровь – нет. Лей ее хоть галлонами в океан, Мананнану, Эгиру, Посейдону или Николаю Угоднику это до лампочки. Но есть кое-кто, кому очень не до лампочки, верно?

– О чем он, Андрей? – прокаркал Гудвил.

– Я говорю об энергии страдания, – откликнулся вместо Андрея его черный двойник. – В материальном мире кровь, в тонком – боль и страдания разумных существ, ведь так? Это составляет пищу демонов? Как бишь там вы талдычили своему внушаемому братцу: «Но я не собираюсь кормить демонов гаввахом и не думаю, что тебе стоит это делать». Отличные слова, жаль, что расходятся с практикой.

Голос Иамена, вроде бы негромкий, разносился по ущелью, с легкостью перекрывая вой ветра. Андрей молча смотрел на него, не соглашаясь, но не делая и попыток возразить.

– Когда вы свалились в тот колодец, – продолжил человек в черном, – заброшенный колодец инков… Допускаю, что пятилетним ребенком вы могли не понять, кому именно приносили кровавые жертвы в ваших видениях. Но с тех пор вы заметно подросли. И судя по злосчастной судьбе йер-су, работавших на шахтах Оникса, отлично все поняли. Если бы не эти пятьдесят тысяч жизней, вряд ли бы вы так легко разделались с местным Стражем. Расскажите мне одно – как вы выбрались из меча?

– Перестаньте бредить, – с неожиданной мягкостью ответил Варгас. – Не был я ни в каком мече.

– А по-моему, были. И звали этот меч Тирфингом. Добавлю, что засадил вас туда князь Свартальфхейма по имени Дьюрин, любящий дедушка одного моего давнего приятеля.

Гудвил наконец-то понял, почему эсбэшник отзывался о своем черном двойнике без всякого уважения. Тот, несомненно, страдал шизофренией в острой форме, отягченной бредовыми состояниями. Он перестал следить за беседой и опять уставился в небо, надеясь снова увидеть шонхора. Он сам не смог бы объяснить, на что ему сдался шонхор, почему именно яркий крест его крыльев заставил поверить, что они выберутся из этой безотрадной страны… Между тем Иамен продолжал гнуть свое:

– Князь Дьюрин утверждал, что заключил в меч могучего демона. Я думал, таких не осталось – только воспоминания. Только страх в религиях некоторых народов. Но вот поди ж ты…

Сощурившись, он уставился в лицо Варгасу, словно надеялся обнаружить там клыки или, возможно, рога и чешую.

– Одно мне непонятно, Андрес, – как демон из меча оказался в маленьком мальчике? Вряд ли он поджидал вас на дне колодца. Как вы все-таки его подцепили и когда поняли, что в вас живет?

– Может, – все с той же вкрадчивой мягкостью и с легкой улыбкой ответил Варгас, – вам не следовало оставлять своего приятеля наедине с таким могучим мечом? Князь Ингве, кажется, особым умом не отличался. Может быть, лишившись княжества, он понес меч в ближайший ломбард? Проиграл его в карты? Пропил? Как знать.

Черный человек нахмурился и потер лоб. Похоже, слова Варгаса о печальной судьбе приятеля ему совсем не понравились.

– Ну что, Иамен, – продолжил эсбэшник, уже не скрывая насмешки, – сразимся на мечах? На метательных ножах? На музыкальных инструментах? Ты ведь знаешь, чем это кончится.

– Знаю, демон. Не знаю только, зачем ты так упорно рвешься туда, куда тебя не пускают. Что тебе тут не сидится? Остался бы в своей Церкви, воссел бы на место Нимрода. Больше тридцати миллиардов душ, чем не обеденный стол?

– Я не демон.

– Неважно, – ответил тот, кто называл себя Иаменом. – Демон. Древний. Предтеча. Тварь из другого мира. Да хоть Шолотль Псоглавец. Неудивительно, что атлант принял тебя за того, за кого принял, не так уж много тут осталось мощных инфернальных сущностей.

Кажется, Иамен вернул себе спокойствие и больше не хмурился. Он взялся за рукоять меча.

– Ты все еще можешь повернуть. Если этот смертный так тебе важен – я могу даже обеспечить ему существование вне этого места. Жизнь не верну, но он останется подвижным… и относительно целым.

– Какое роскошное предложение, – проперхал Гудвил, отвлекаясь от своих наблюдений за равнодушным небом бледно-песочного цвета.

Кажется, из-за хребта шла буря. Песок желтой стеной поднимался над горами, и их синеватые, лиловые вершины сделались на фоне этой желтой стены почти черными. Ветер дул в лицо, горячий ветер другой, живой стороны.

Гудвил шагнул и встал рядом с Варгасом.

– Зачем всем так надо, чтобы он повернул? Вам, Эрмин… Почему бы просто не отпустить человека туда, куда он так хочет попасть? Подальше от вас и от вашего батюшки, кажется, Эрлика?

– Не лезьте не в свое дело, medicinae doctor, – хмуро ответил Иамен.

Он тоже чувствовал бурю, ерошившую волосы у него на затылке.

– Пользуйте людей или коров, в этом вы более компетентны.

Он соскочил с камня и потянул из ножен меч. Катана, так похожая и не похожая на клинок Варгаса, точно так же, как похожи и не похожи были эти двое. Почему-то серебряный клинок уродовали большие ржавые пятна, и Гудвил мимолетно удивился – разве серебро ржавеет? Или это фальшивое серебро, какое-то напыление?

– Я не хочу снова вас убивать, Иамен, – негромко сказал Андрей.

– Вы только что прикончили здешнего архонта и пятьдесят тысяч смертных заодно. Что же вас смущает?

– Просто пропустите меня.

– Если пересечете границу – погубите этот мир. Не сразу, но раньше или позже.

– А вы, Смерть, его защищаете?

– А я всегда его защищал.

Варгас неожиданно отступил на шаг и опустился на сухую, усыпанную песком землю. К своему клинку он так и не притронулся.

– Вы бы подумали: может, мир, где бог – Владыка Мертвых, а защитник – Смерть, защищать вообще не стоит? – сказал он.

– Андрей, зачем вам туда? – вмешался Гудвил.

Жизнь и смерть миров казались отсюда такими же абстрактными понятиями, как доказательство теоремы Ферма. Но буря приближалась, в лицо уже задувало мелким желтым песком, песчинки скрипели на зубах, и надо было определиться – то ли брести назад, на ржавую бесплодную равнину, то ли прорываться вперед.

– Эрмин говорила, что вы как-то связаны с этим существом и с его отцом и что это вас убивает. Но ведь это неправда? Вы ей солгали?

– Не утруждайте себя, Гудвил, – неприятно усмехнулся Иамен. – Он не скажет. Но если вам интересно мое мнение, он просто хочет попасть домой. Восемнадцать столетий назад его поймала чужая воля и заключила в гномий клинок. Конечно, не воля князя Дьюрина. Думаю, тут постарались все, от Однорукого с Одноглазым до Ямы с Шивой, ведь в одном старые боги сходились – они ненавидели чужаков. Чужакам нужна была кровь тех, чья вера поддерживала жизнь в этом дряхлом ареопаге, они просто-напросто конкурировали за ресурс. Что конец света для одних, веселая пирушка для других. Верно, демон?

– Перестаньте уже называть меня демоном. То, что вы таскаете в своем мече, ничуть не лучше, – огрызнулся Варгас. – Вам настолько не хватает мужества признать его своим, что вы его от себя отделили. А я вот как-то пока держусь, хотя иногда, конечно, приходится убивать тысяч двадцать-тридцать туземцев.

Иамен покосился на свой меч и хмыкнул.

– Ваша правда. Ну, будете драться? Доставайте клинок.

– Зачем?

Варгас улыбался, как будто знал что-то, неизвестное собеседнику.

– Вижу, в вашей голове созрел какой-то блестящий план, – неприятно оскалился Иамен. – Давайте, похвастайтесь.

– Вы провели в этом мире, который мы делим сейчас на троих, довольно много времени. Суетились, обрыв зачем-то устроили на месте равнины, раскидали лабиринт из камней.

Варгас взял в ладонь горсть песка и принялся пропускать его между пальцев. Песок тек тонкой струйкой, как в стеклянном теле песочных часов.

– Говоря о троих, – он поднял в голову и взглянул в глаза противнику, – я имею в виду не себя, вас и Томаса, а себя, вас и вашего батюшку. Который был настолько любезен, что укатал меня в кому на десять лет, но заодно и кое-что показал… Я был мечом. Я переходил из рук в руки. Не так уж это и приятно. Я не возвращался в ножны, не отведав крови, а это плохо действует на человеческую психику. Я уничтожал миры. Последним моим владельцем был свартальв-полукровка по имени Ингве[33]…

Гудвил не верил своим ушам, но приходилось верить. Черный не врал и не бредил – как минимум, в этом искаженном мире его слова не были бредом. Либо бредили они все, все трое.

– Как-то раз он тащился со своим спутником по имени Иамен по этой же самой пустыне. И Иамен, сдуру разговорившись, поведал ему об одной своей интересной особенности. Их с отцом не двое. Один. Когда в царстве мертвых есть Смерть, в нем нет Эрлика Черного. И наоборот.

С каждым его словом человек – или не человек – по имени Иамен становился все мрачнее.

– Но царство все же принадлежало Эрлику, пока сюда не занесло еще и меня. И Эрлику не очень нравилось, когда сынок бродил по его владениям. Долго вы здесь протянуть не можете.

Тут он обернулся к Гудвилу и посмотрел на него снизу вверх. В глазах его по-прежнему горело красное пламя, только сейчас оно не казалось закатом. Скорее, огнем далекого пожара.

– Посмотрите, Томас, на его меч. Ничего не замечаете?

Гудвил уставился на меч. По клинку, все быстрее и быстрее, ползла ржавчина. Светлых пятен почти не осталось.

– Вам так не терпится сразиться со мной, потому что очень скоро здесь окажетесь совсем не вы. И кто знает, может, с Эрликом мы договоримся – не зря же нас постоянно путают, – с улыбкой закончил тот, кого еще так недавно Гудвил считал Андреем.

– Встаньте. Возьмите меч, – процедил Иамен.

Варгас только помотал головой, и тогда человек в черном сделал выпад.

Гудвил немного смыслил в фехтовании, но движения не уловил. Серебряно-ржавый клинок распорол воздух там, где еще мгновение назад сидел Варгас, только Варгаса уже в этом месте не было. Он, скрестив руки, стоял у противника за спиной. Разворот, удар, и снова шипит разрезанный воздух.

– Я быстрее, – выдохнул Андрей, если, конечно, это было Андреем. – Помните, пятьдесят тысяч душ? Неплохой запас маны.

«Да он просто издевается», – подумал Гудвил с невольным восхищением.

Он не понимал сам себя. Черный человек назвал Варгаса убийцей, демоном и еще каким-то Предтечей, сказал, что тот может уничтожить их мир. Демон или нет, но эсбэшник точно был лжецом. Почему же он, доктор медицины Томас Гудвил, до сих пор на его стороне? Потому что раз за разом пытался приживить ему кожные графты, пытал его лошадиными дозами иммуносупрессоров, кожа гнила и отшелушивалась, но Варгас все сносил молча? Потому что они порой вечерами пили чай на Лиалесе, в тесной каморке Гудвила, и болтали о науке, о генетике одаренных, об истории и о причудах курии и его преосвященства Кальдерры? Потому что Варгас не побоялся войти в клетку к одержимому, потому что увел Плясунов, потому что хотел спасти – наверняка ведь хотел – Эрмин? Потому, что впавшая в деменцию старуха с растрепанными седыми волосами плакала и пыталась найти сына на дне колодца? Потому что Варгас тащил его на себе, отдал ему воду, сделал идиотский парашют? Было ли все это притворством? Существовал ли вообще человек по имени Варгас? Гудвил не знал, но ему очень хотелось узнать.

– Перестаньте! – выкрикнул он безо всякой надежды, что его услышат.

Мечник в черном, однако, услышал. Он прекратил свои безнадежные выпады и, крутанувшись, смотрел теперь прямо на Гудвила. Он дышал тяжело, хотя при такой сноровке еще не должен был запыхаться. По его лицу разливалась болезненная бледность, а глаза, казалось, сделались еще светлее, цвета горного хрусталя.

– Он просто хочет попасть домой, – уже тише проговорил Гудвил. – Что, если вы с Эрмин не правы?

– Что, если правы? – негромким эхом откликнулся Иамен.

И тут его… его не стало. Вместо невысокого мечника в черном перед ним стоял совсем другой человек с очень похожим лицом. Он выглядел моложе. Старше Варгаса, но моложе того, кто назывался Иаменом. На нем было что-то вроде серого военного френча или тюремной униформы, неуловимо напоминавшей и форму СБ. Ни сединки в волосах. И взгляд… совсем другой взгляд. Чище неба. Бледнее света звезд. Меч в его руках был ржавым – без единого серебряного пятнышка.

– Мой сын очень нетерпелив, – произнес он. – Привык решать любые дела дракой.

Голос тоже был другой, без усталости и хрипотцы, равнодушный, казенный голос, будто человек этот прожил на свете триллионы лет и все ему было глубоко безразлично.

– Как я говорил, все в этом мире и в других мирах – вопрос выбора, – сейчас он обращался уже к Варгасу. – Для электрона, человека, бога и демона в равной мере. Как правило, выбор совершаешь не ты. Но есть такая минута в жизни, ее высший миг, ее средоточие, когда живое существо может само дать ответ на вопрос – да или нет, направо или налево, быть или не быть.

– И для кого же настал этот момент? – тихо и зло спросил Варгас.

С Иаменом он говорил совсем не так. Он говорил с ним свысока, а сейчас словно столкнулся с равным – или более сильным.

– Может быть, для тебя, – равнодушно ответил бледноглазый. – Может, для меня. Или для нас обоих. А может, для него.

Тут он развернулся к Гудвилу, и Гудвил похолодел. Взгляд этих хрустальных глаз… Безмятежный, холодный, как вечность, взгляд бога.

– Давай предоставим решать ему. Слушай, Томас. Ты можешь остаться в моем мире. И я верну тебе жизнь. Но тогда остается и он.

– У тебя забыли спросить, – так же зло и совсем по-мальчишески огрызнулся Варгас.

Бледноглазый медленно обернулся к нему.

– Это все еще мой домен. Ты пришел сюда совсем недавно и не знаешь его. Я не могу убить тебя, но могу сделать так, что ты никогда отсюда не выйдешь. В конечном счете это тюрьма. Моя тюрьма.

На секунду Гудвилу показалось, что он снова лежит на спальнике у синего костерка, рядом фыркает верный Невзрачный – ах, и почему он не назвал его Верным? – а Варгас жарит шашлык из своего полосатого иноходца. Видение было очень реальным. Гудвил не сомневался, что так и будет, всегда, навсегда…

– Либо, – снова раздался голос бледноглазого бога, – он решит отправиться с тобой. И тогда его жизнь и смерть принадлежат тебе, чужак. Но решать будет он.

Гудвил моргнул. Они по-прежнему стояли в ущелье. Ветер усиливался. Ветер завывал в скалах, словно трубы Страшного суда решили пропеть последний гимн в истории человечества. Небо совсем пожелтело, затянулось пыльной пленкой.

– Решай, – проговорил Эрлик.

Эпилог Слуга двух господ

…Представим дворец. Дворец этот подобен огромной черной горе, стоящей в воронке из огня и пепла. Воронка Миров вращается, втягивая в себя звезды и целые галактики.

Во дворце есть тронный зал с колоннами из золота и огня. Его потолок чернее самой тьмы. Вдоль стен выставлены часовые, полулюди-полуящеры в доспехах греческих гоплитов, только доспехи и щиты у них силовые, копья бьют струями пламени, а мечи – если извлечь их из ножен – окутаются сетью молний. В центре зала ступенчатое возвышение. Ступени из базальта охраняет небольшой багровый дракон, обвивший их кольцом. На возвышении стоит трон из оплавленного железа и человеческих костей и костей нелюдей. По правую руку от него, опираясь на меч, высится воин в шипастом доспехе, с лицом, закрытым забралом. По левую – фигура в черной мантии, чьи контуры расплывчаты и постоянно меняются. На троне восседает хозяин дворца. В каком-то аспекте он демон с огромными рогами и черно-красной лоснящейся кожей, с парой нетопырьих крыльев, сложенных за спиной. В каком-то – сухопарый человек средних лет со смуглым узким лицом и бородой-эспаньолкой, в роскошном бархатном камзоле. В каком-то он и есть этот трон, и весь замок по имени Пламя Бездны, и воронка, поглощающая миры. Его зовут Бельфегор.

Двери зала, огромные створки, обитые медью и украшенные чеканными узорами и барельефами, распахиваются, и быстрым шагом в них проходит человек. Или, скорее, не человек – высокое создание в золотых доспехах и с тремя парами крыльев из чистого света. Гоплиты опускают копья, но хозяин дворца делает знак, и крылатого пропускают к возвышению. Подойдя, он преклоняет колено. Свет, струящийся от его лица, мешает разглядеть черты, но наверняка они нам знакомы.

– Славься, герцог Бельфегор, – звучно произносит он. – Деяние свершено. Твой сын, маркграф Андрас, вернулся из Миров Смерти.

В каком-то аспекте Бельфегор расправляет черные крылья с прожилками из чистого пламени, и они заполняют весь зал. В каком-то задумчиво почесывает подбородок когтистым пальцем.

– Благодарю за твои усилия, Светоносный, – говорит, или рычит, или трубит он. – Ты хорошо послужил мне. Возможно, твои амбиции будут удовлетворены и Миры Смерти склонятся перед тобой.

Крылатый опускает голову и чуть заметно улыбается.

…Представим гору. Возможно, гора эта зовется Олимпом, но расположена она не на Земле и не на Марсе, а в месте, называющемся Эмпиреями. Гора окружена свинцового цвета грозовыми тучами, которые то и дело пробивает разряд молнии.

На вершине горы расположен дворец из белого мрамора, с мощными дорическими колоннами. За колоннадой открывается обширный зал. Пол тут вымощен плитами с серыми, черными и синеватыми прожилками, но, если встать на него, отчего-то покажется, что под ногами раскинулось штормовое небо. Здесь тоже стоит трон, к которому ведут белейшие мраморные ступени. По правую руку от трона расположилась рослая женщина с головой совы, в доспехах и со щитом. По левую – поджарый воитель с мечом. Лат на нем нет, лишь набедренная повязка-перизома. Говорят, что их носили греческие солдаты под доспехами, из чего можно сделать вывод, что воитель сбросил доспехи и предпочитает драться обнаженным, словно берсеркер из северных земель.

На троне, простом, каменном и таком же белоснежном, как ведущие к нему ступени, восседает бородатый силач в золотой тунике. В левой руке его скипетр с орлом. Правая сжимает подлокотник. Его зовут Зевсом, или Дием, или Царем Богов – хотя последний титул некоторые желали бы оспорить.

Свет озаряет капители колонн, бежит по мраморному полу, и в зал вступает высокое существо в золотых латах и с шестью лучезарными крыльями. Совиноголовая и воин напрягаются, видя чужака, но их господин делает знак, и крылатый свободно проходит к трону. Подойдя, он преклоняет колено. Свет, струящийся от его лица, мешает разглядеть черты, но наверняка они нам знакомы.

– Славься, Зевс, Повелитель Богов, – звучно произносит он. – Деяние свершено. Сын твоего врага, маркграф Андрас, вернулся из Миров Смерти.

Зевс поднимает скипетр, и по нему змеями текут бледные молнии.

– Благодарю за твои усилия, Светоносный, – говорит он, и его слова громовым раскатом разносятся по огромному небесному чертогу. – Ты хорошо послужил мне. Возможно, твои амбиции будут удовлетворены и Миры Смерти склонятся перед тобой.

Крылатый опускает голову и чуть заметно улыбается.