Опять за окном раскинулся закат, нарочито красный, как фальшивое пламя в камине.

— Паршиво выглядишь, Марко. Плохо провел ночь?

— Не моя фаза лунного цикла, генерал.

Вот и все, что было сказано вслух, но из разговора двух ридеров вслух произносится лишь малая часть.

Я знаю, что ты знаешь, и я знаю, что ты знаешь о том, что я знаю. Молчаливый и быстрый обмен. Слов не нужно, и хорошо. Так, вероятно, общаются волки, столкнувшиеся на границе территорий: ощеренные зубы, встопорщенная на загривке шерсть — и все ясно. Один зверь отступает, второй остается на месте. Если, конечно, соперники не сочтут себя равными и не вцепятся друг другу в глотку. Миллионы лет эволюции замкнулись в кольцо. Все опять сводится к длине клыков и быстроте реакции, Марко. Ты можешь сидеть в моем кресле, а я — устроиться на краешке стола и крутить цигарку из венерианской махорки, но клыки остаются клыками, и мои еще достаточно остры.

Генерал сунул самокрутку в рот, оттянул пальцем слишком тесный воротничок мундира и щелкнул зажигалкой. Сделанная из пулеметной гильзы времен Великой войны безделушка стоила целое состояние. Прослеживалась в действиях Висконти эдакая поза — паршивый табак, немыслимо дорогая зажигалка, — намекавшая на то, что генерал в очередной раз ломает комедию. Так совсем юный Тони, наследник ветхой патрицианской славы и новеньких миллионов, браво маршировал под «Semper Fidelis» и с показушной серьезностью тянул носок. Так создавалась легенда о безвестном сержантишке, выскочившем из грязи в князи — однако нынешний, изрядно поумневший Марк Салливан уже не верил в легенды. Прошлое рода Висконти уходило во мрак, где копошились неприятного вида чудовища. Тони мог сколько угодно изображать ковбоя или храмовника, но на самом деле был тем же, кем и Марк, — заложником собственных генов.

— Хватит иронизировать, Салливан. Лучше скажи, что ты об этом думаешь. — Генерал выдохнул струйку синеватого вонючего дыма и ткнул пальцем в сторону раскинувшейся на полкабинета голограммы.

По мнению Марка, картинка сильно смахивала на двух сцепившихся иглами ежей. Только вместо яблок, груш и прочей ежиной добычи на каждую иголку было нанизано по звездной системе. Автор модели постарался соблюсти пропорции, хотя звезды, конечно, пришлось увеличить на много порядков. Где-то в правом боку того ежа, что поменьше, топорщилась игла с наколотым на нее Солнцем. От кончика иглы, Пузыря Уилера, кружащего на расстоянии в четверть астрономической единицы от барицентра Солнечной системы, и до основания — железного сердца ежа, боевой станции «Церерус» — было порядка полутора тысяч световых лет. «Церерус» плыл сквозь красные туманы М42, мерцали справа и чуть сверху гиганты пояса Ориона — Альнитак, Альнилам и Минтака, а еще правее и ниже поблескивал белый фонарик Ригеля. Намного ближе к Солнцу наливалось красным яблоко Бетельгейзе. Ежиная игла до него не дотягивалась. Она утыкалась в систему оранжевого карлика HD43256, расположенного в полутора световых годах от Бетельгейзе. Туда же устремлялась и иголка второго, более крупного ежа, мягкое брюшко которого располагалось в туманности Голова Ведьмы. Мягкое, но не беззащитное. Двойником «Цереруса» плыла через туманность боевая станция «Лакшми» — один из лемурийских центров, самый близкий к «Церерусу» и оттого самый неприятный. Часть исходящих от «Лакшми» туннелей пересекалась с гиперсистемой «Цереруса». Лакомые яблочки Гелеоса, Аль-Суфи, Нагни, Амона — солнц Терры, Шельфа, Либерти, Триполи и еще полутора десятков планет Приграничья — были насажены на иглы обоих ежей. Не затухающая больше полувека война во многом объяснялась этим огорчительным обстоятельством.

Движением руки Марк приблизил «Церерус» и всмотрелся в его бронированное лицо. «Церерус», как и многие неприступные крепости, пал жертвой предательства — и в роли троянской лошадки выступили психики молодого еще тогда ордена. Сто шестьдесят лет назад станция принадлежала лемурийцам.

Как и земляне, лемурийцы не сумели изобрести сверхсветового двигателя или передатчика. Система коммуникаций в Протекторате зависела от гиперсети не меньше, чем транспорт. Сигналы шли через гипертуннели и поступали на терминалы центральных станций, таких, как «Церерус» и «Лакшми», а уже оттуда ретранслировались на ИНК-станции отдельных планет. Спустя тридцать лет после «кровавой пятницы», когда орден установил на Земле подобие порядка и обновил дряхлеющий космофлот, эта особенность связи в Лемурийском протекторате привлекла внимание верховного магистра Альфреда Стеньге. Лемурия — огромное тело с точечными нервными центрами. Достаточно поразить один такой центр, чтобы парализовать всю иннервированную им область гиперсети. Магистр довольно усмехнулся в седеющие усы и засел сочинять приветственную ноту аютаке «Цереруса», господину Агастье Пади.

Все последующее викторианцы окрестили операцией «Пир во дворце», хотя, по мнению Марка, это здорово смахивало на похождения трех наполеоновских маршалов на Таборском мосту в пересказе остроумца Билибина. «Господа, — говорит один, — вы знаете, что Таборский мост минирован и контраминирован и что перед ним грозный tete de pont и пятнадцать тысяч войска, которому велено взорвать мост и нас не пускать. Но нашему государю императору Наполеону будет приятно, ежели мы возьмем этот мост. Поедемте втроем и возьмем этот мост». — «Поедемте», — говорят другие; и они отправляются и берут мост»[5]. Правда, вместо французских маршалов на «Церерус» прибыла мирная делегация землян, но в остальном все совпало, включая мантии, страусиные перья и уверения в самых дружелюбных намерениях. Из пятидесяти членов делегации тридцать восемь очень удачно оказались викторианцами, сильнейшими психиками ордена. Пока их коллеги заговаривали зубы лемурийским дипломатам, психики рассредоточились по станции и напрочь парализовали все боевые расчеты. Двое захватили терминал ИНК-связи и отослали сообщение на Землю. Еще через пять часов из гиперканала вывалился земной космофлот, и «Церерус» был взят без боя. Прогремевший в сети через пару лет блокбастер «Тридцать восемь» довольно подробно отобразил события того дня, хотя режиссер изрядно приукрасил действительность. Никакого особого героизма не потребовалось ни при взятии «Цереруса», ни позже, в войне за Приграничье.

Во время своего злосчастного визита на Землю лемурийцы утверждали, что войны в Протекторате не ведутся уже больше ста лет. Их слова блистательно подтвердились. На планетах гиперсети «Цереруса» обнаружились лишь слабые полицейские гарнизоны, которые почти мгновенно пали под координированными ударами земных флотилий. Перед завоевателями раскинулся новый Эльдорадо. Ресурсы. Технологии. И не растянувшимися на световые годы караванами, а сразу. Из Пузыря Уилера как из рога изобилия сыпалось богатство. Захватившие Рим варвары кутались в императорский багрянец и пировали среди обломков статуй. Пережившие кризис корпорации Триады полностью восстановили былую мощь, а орден… из просто спасителей викторианцы превратились в почти мессий. На время.

Двадцать связанных с «Лакшми» планет тлели, как незатушенные уголья. Ни на одном из завоеванных миров так и не обнаружилось ни завода по производству биокораблей, ни нужных специалистов. Оккупационные гарнизоны за годы затишья подрастеряли бдительность, а лемурийцам некуда было спешить. Лемурийцы обучали солдат и строили боевой флот. А когда наконец построили, тлеющие угольки вспыхнули пожаром.

— О чем задумался, Салливан?

Марк отвернулся от тревожной голограммы. Висконти уже успел докурить самокрутку и слезть со стола. Хромота генерала, как и многое другое, служила лишь для отвода глаз. Когда необходимости морочить голову собеседнику не возникало, Висконти вышагивал на своем протезе шустрее пьяницы, поспешающего в кабак.

Сейчас генерал остановился у окна, заложил руки за спину и уставился на вечерний город. Опять была весна. Где-то в парке белели венчики жасмина. Над Тибром носились чайки, а в темнеющем небе разгорались ленты воздушных трасс.

— Как вы думаете, генерал, кто создал гиперсеть?

Висконти отвернулся от окна и недоуменно хмыкнул:

— Предтечи, надо полагать.

— Встречал я одного Предтечу. Он в основном специализировался на резьбе по дереву.

— Опять твои шуточки?

— Нет, я вполне серьезен, — спокойно сказал Марк. — А вот вы всерьез полагаете, что получится во второй раз провернуть тот же фокус? Вы, должно быть, считаете лемурийцев полными идиотами. Они не подпустят к «Лакшми» ни одного психика. Тем более не подпустят меня.

Вечерний свет резче очертил морщины, спускавшиеся от крючковатого носа генерала к подбородку. От этого выражение лица Висконти казалось брюзгливым. Он повел массивными плечами. Нет, все-таки тесен мундирчик. Пора менять на просторную мантию верховного магистра.

— Ты бы, Салливан, хоть закрывался, — буркнул генерал. — О начальстве думают либо почтительно, либо под блоком.

— Если бы я закрывался, вы бы решили, что я плету заговор.

— А ты не плетешь заговора?

— Для плетения заговоров надо быть компанейским человеком. Я не люблю толпу.

Глаза старого викторианца блеснули.

— Марко, помнишь себя три года назад, в этом же кабинете? Нет, я догадывался, что соображалка у тебя работает, но в первую минуту ты показался мне серым, как мышь. Из тех чистюль, что поступают в университет на государственную стипендию, зубрят с утра и до утра, а потом устраиваются в какую-нибудь контору и каждый месяц откладывают по пятьсот юно на старость. И вдруг ты полез меня читать. Ты, с подпороговым ридингом, эмпатишко не из самых сильных, — меня, коммодора ордена. И вот тут-то я понял, что ты наглый. А наглые мне нравятся. И только потому, что ты мне нравишься, Марко, я отвечу на твой вопрос. У нас нет выбора. А теперь оторви-ка задницу от моего кресла и подойди к карте.

Марк оторвал задницу от генеральского кресла и подошел к переливающейся цветными огоньками голограмме. Пока он шел, все ярче разгорались, наплывали из глубины миры Приграничья. Казалось, прищурься — и различишь голубые океанические просторы Шельфа или рыжие пустыни Либерти.

— Лемурам некуда спешить, — прозвучало из-за спины Марка.

Генерал уже уселся за стол и исподлобья смотрел на карту.

— А зачем им спешить? Средняя продолжительность жизни мартышек — триста стандартных лет. Они потеряли «Церерус», когда нынешние их лидеры были молодыми и впечатлительными политиками. Теперь ребята заматерели, но былого страха не забыли и ошибок тогдашнего руководства повторять не собираются. Их изначальный замысел был таков: отвоевать все двадцать планет Приграничья, чтобы полностью отсечь нам возможность добраться до «Лакшми», а потом ударить одновременно с двадцати плацдармов и свалить «Церерус». Но я им помешал. Я, понимаешь ли, зубами впился в Терру. А хватка у меня бульдожья. Пока Вачински от меня не избавится, Терру я им не отдам. Пусть «Лакшми» чувствует, как я точу зубы на ее жирный бок.

Марк задумчиво глядел на сине-голубой шарик, вращающийся вокруг оранжевого карлика. Гелиос, незаметная звездочка в созвездии Эридана, в двух сотнях парсеков от украшенного бордовыми занавесями кабинета. Терра, так похожая на Землю.

Марк знал, в чем состоит план его собеседника — и план этот Марку не нравился. Что дозволено верховному магистру Стеньге, то совсем не обязательно удастся лишь недавно произведенному в генералы ордена Висконти.

А замысел генерала был прост до идиотичности. Уже четвертый год лемурийский флот сосредотачивался на отвоеванных планетах Приграничья для одновременного удара на «Церерус». Если верить разведданным, все силы Лемурии стягивались в один здоровенный кулак — или, точнее, в девятнадцать острых кулачков. Удар с одного направления земляне легко бы отразили. Для того чтобы перекрыть девятнадцать каналов, не хватило бы даже мощи «Цереруса».

Лемурийская контрразведка не справлялась с психиками, поэтому дату начала операции командование тщательно скрывало даже от своих офицеров. Атаку на «Церерус» должны были координировать с «Лакшми». По плану генерала, достаточно было повторить фокус Стеньге — временно парализовать «Лакшми», чтобы земная эскадра через гиперканал Терры прибыла на станцию и захватила ее. После чего лемурийцы окажутся между молотом и наковальней, «Церерусом» и «Лакшми», и под прицелом земного космофлота. Лишенные связи на своих девятнадцати мирах, неспособные скоординировать атаку, лемурийцы либо сдадутся, либо погибнут. Если бы одной наглости хватало, чтобы добиться победы, Висконти уже возглавлял бы триумфальный парад в столице Лемурии. Ну а пока генералу даже не известно было, где находится эта столица.

Красный бархат портьер чуть раздувался и вновь опадал. По кабинету гулял сквозняк, хотя окна оставались герметично закрытыми.

— Антонио, вы уверены, что нас не подслушивают?

— Конечно, подслушивают, Марко. Меня всегда и везде подслушивают. Я уже привык. Вачински повсюду таскает с собой двух «заглушек» и, говорят, мучается от постоянной мигрени. А я предпочитаю иметь свежую голову на плечах.

— Свежая голова на плечах, конечно, приятней, чем несвежая на блюде.

— Что?

Марк не шевельнулся, но голографическое изображение гиперсети мигнуло и погасло, сменившись другой картинкой. Смуглая большеглазая физиономия. Чем-то посол лемурийцев напоминал индийца, сухого и вежливого. Эдакий Махатма Ганди, вестник мира. Только мир, вымечтанный Ганди, привел к распаду страны и непрекращающейся войне. Как правило, наилучшие намерения этим и оборачиваются. Вот и появление лемурийского посла раскололо орден, а с ним и всю Земную конфедерацию на две неравные части.

Верховный магистр скончался три месяца назад, и с тех пор в Капитуле шла непрерывная грызня. Два волка, Карел Вачински и Антонио Висконти, намертво сцепились в борьбе за магистерское кресло. Впрочем, Вачински на волка не тянул — по мнению Марка, глава «мирной» фракции здорово смахивал на шакала. Проблема в том, что в курии обнаружилось немало таких шакалов, и все они радостно щерили зубы, когда Вачински говорил «фас». А Висконти был волком и был одиночкой. В этом они с Марком походили друг на друга.

Вачински для победы нужен был подписанный мирный договор. Висконти — успешная война. И то, и другое еще недавно относилось к области чистой фантастики, но с появлением лемурийского посланника чаша весов все увереннее начала клониться в сторону Вачински.

Что касается самого посла, то он представлялся тишайшей воды человечком, больше всего, кажется, озабоченным судьбой останков предыдущего посольства.

Похоже, его соплеменники не ощущали особой разницы между одной потерянной жизнью и миллионами. Гуманность, доступная лишь самым благополучным. Двести лет назад убитых лемурийцев с почестями похоронили на военном кладбище в Амстердаме. К несчастью, с тех пор кладбище ушло под воду, и посол Лемурии, Лионель фон Бьюлик, разъезжал на катерке по заливу и следил за работой водолазов. Компанию послу неизменно составлял магистр Средиземноморского округа Карел Вачински.

Если курия подпишет мирный договор, Терра будет сдана и военные планы генерала заодно с претензией на титул верховного магистра накроются крышкой. От гроба. Орден, в отличие от добродетельных лемуров, не щадил проигравших.

Марк оглянулся на сидевшего за столом человека. Со всеми своими придурями, с нелепой антикварной зажигалкой и даже при том, что именно он отправил Марка на Вайолет, — Висконти ему нравился. А не этим ли в конечном счете все и решается?

— Вы помните «кровавую пятницу», Антонио? — медленно произнес Марк. — Страшно подумать, где бы мы были сейчас, если бы не акция нескольких самоотверженных фанатиков.

Еще секунду генерал недоуменно смотрел на него, а затем восторженно хлопнул ладонями по столу и расхохотался.

Ночной сад террасами скатывался к воде. Пальмы, кипарисы, ближе к берегу — широколапые ливанские кедры, но все это казалось смутными тенями, кроме трепещущих белых звездочек магнолий. На растения декларация о чистоте генома пока не распространялась. Светящиеся цветы пахли навязчиво и сладко, не уступая своим более скромным предкам. Далеко в море, как воздушная гимнастка на трапеции, раскачивалась розоватая луна.

Террасу освещали бледные фосфоресцирующие шары без подвесок. Шары перемещались в воздухе под упорным дыханием бриза. Ветер дул от согревшейся за день земли к воде, и в конце концов шары скапливались у края веранды, утыкались в плети дикого винограда или вылетали в сад. Тогда приходил старый слуга и загонял их обратно пальмовым веером. Все эти манипуляции изрядно раздражали Марка, но ночью дом выглядел лучше, чем при дневном свете. Днем вилла казалась заброшенной, ветхой и какой-то пыльной — так и ожидаешь, что по вымощенному мраморной плиткой полу пронесет сухие листья или даже пожелтевший, как вечность, газетный листок. Газеты Флореан Медичи коллекционировал и с гордостью демонстрировал свою коллекцию Марку. Он теперь все делал с гордостью, как будто эти маленькие достижения — отрытая в антикварной лавочке газета, или фарфоровая трубка с надколотой чашечкой, или выписанный с Терры куст бархатных роз — и составляли смысл его жизни. «А пожалуй, так и есть, — подумал Марк. — Стальным стержнем Флореана Медичи была работа. Оставшись не у дел, он быстро пришел в негодность, как пылящаяся в сарае газонокосилка или двадцать лет не включавшийся комм».

Впрочем, нынешним вечером сенатор взбодрился. То ли вино разогрело его, то ли последние новости — а новости пошли такие, что могли бы гальванизировать труп.

— Ваш генерал окончательно спятил! — сердито выпалил сенатор.

Рука его дрожала, и вино в бокале дрожало вместе с рукой.

На первый взгляд Флореан Медичи не ошибался. Последние действия Висконти нельзя было объяснить ничем, кроме безумия. Генерал назначил встречу с лемурийским послом. Лионель фон Бьюлик заявился в Замок, но выйти из Замка ему не удалось. Посла вынесли по частям. Голову, по слухам украшенную розочками из бумаги и с печеным яблоком в зубах, водрузили на серебряное блюдо, аккуратно упаковали и отослали аютаке «Лакшми» Нииле Парвати. А вот чего бывший сенатор не знал и что отлично было известно Марку — операция прошла не совсем удачно. Лемуриец, уже накрытый двумя операторами и с дротиком снотворного в спине, все же успел раскусить капсулу с быстрым ядом. Иначе, конечно, голова отправилась бы на «Лакшми» чуть позже.

Марк усмехнулся и качнул бокал. Красные тяжелые капли поползли по хрустальной стенке.

— Напротив. Антонио совершенно нормален. Лемурийцы ведь рационалисты и гуманисты. Им очень сложно понять, что их прародина населена оторванными кровожадными ублюдками, которые будут драться до последнего в ущерб собственным интересам. Вот генерал им эту нехитрую истину и продемонстрировал.

— Не морочьте мне голову, молодой человек! Единственное, что ваш Висконти продемонстрировал, — это решимость любой ценой дорваться до власти. И плевать, что мирные переговоры сорваны, что мы теперь вполне можем потерять не только Терру, но и «Церерус», и все Приграничье. Главное, что его политические противники выставлены дураками…

— Тонко подмечено. Одним выстрелом двух зайцев… точнее, мартышку и крысу.

Бывший сенатор возмущенно уставился на Марка.

Трехлетней давности затея со свободной экономической зоной обернулась, как Салливан и предполагал, полным крахом. Флореан Медичи угодил под трибунал по обвинению в шпионаже и предательстве и провел несколько незабываемых месяцев в политической тюрьме ордена на Лиалесе. К счастью для старика, Марк вовремя вернулся с Вайолет, а разведке ордена срочно требовалось разобраться с «заглушками». Если бы сенатор представлял, как связаны воображаемый, гнилью разящий кровосток и его внезапное освобождение, вряд ли Марка допустили бы на освещенную шарами веранду. Впрочем, как знать. Говорят, благодарность не чужда и некоторым политикам.

— Кем этот солдафон себя вообразил?! — взорвался Флореан.

Рука бывшего сенатора дрожала уже так сильно, что он вынужден был поставить бокал на стол.

— Юлием Цезарем? Царем Леонидом? Он хотя бы осознает, что после его… вивисекции об автономии можно забыть? Если лемурийцы победят в этой войне, они полностью ассимилируют человечество, сотрут с лица Земли!

— Если.

— Что?

— Это же вы у нас любитель примеров из истории? Когда Филипп Македонский заявился к воротам Спарты, он предложил горожанам сдаться примерно в таких выражениях: «Сдавайтесь, потому что если я захвачу Спарту силой, если я сломаю ее ворота, если я пробью таранами ее стены, то беспощадно уничтожу всех жителей». На что спартанцы спокойно ответили: «Если».

Бывший сенатор тяжело уставился на собеседника. Ветер мазнул Флореана по высокому лысеющему лбу. Взвились и упали легкие седые волосы, и Марк вновь подумал, что перед ним сидит глубокий старик.

Пожевав губами, Флореан произнес:

— Вы мало изменились за последние восемнадцать лет, Марк. Все так же любите ставить старших на место. Только, извините, Висконти — не Леонид, и вы — не Лисандр. Мы не можем выиграть эту войну.

— Посмотрим.

Марк пригубил вино. Каприйское горчило. Даже хорошего вина сенатор не мог себе позволить. Марк подумал, что в следующий раз надо будет прихватить пару бутылок, и оглянулся на освещенные окна. Он искал глазами тонкую тень. Лаури хлопотала в доме над закусками.

Обернувшись к столу, Марк заметил устремленный на него печальный и проницательный взгляд сенатора. И неожиданно обозлился. Какое право у этой старой обезьяны так на него таращиться? Если бы не Лаури, если бы чертов политикан не был отцом Лаури, если бы Лаури так его не любила — Марк не пошевелил бы для него и пальцем. Сенатор обязан жизнью дочери… и ее другу, которого терпеть не может.

— Вы думаете, Марк, что я вас недолюбливаю, — сказал Флореан.

— Угадали.

— А и не надо гадать. Вы до сих пор не научились скрывать свои мысли. У вас на лице слишком много написано. В тех кругах, куда вы сейчас залетели, это большой минус.

— Ошибаетесь, Флореан. Психики давно уже не верят ни лицу, ни глазам собеседника. А то, что у меня творится в голове, я скрыть сумею.

— Вы молоды и самоуверенны, Марк, — вздохнул сенатор. — Я тоже когда-то был таким. И как видите, обжег крылышки. Однако вы правы. Я вам не симпатизирую, но я беспокоюсь о Лауре. Она и так оставила мужа… как бишь его? Фарид, Фархад…

— Фархад.

— Пусть будет Фархад. Она порвала с ним, чтобы опекать меня…

— Я так не думаю.

— Я знаю, что вы думаете. Молодость и самоуверенность. Вы думаете, что Лаура вас любит.

Марк ощутил непреодолимое желание выплеснуть вино из бокала в глаза старику.

— Может, это и так, — недовольно произнес сенатор. — Настают трудные времена, и я не сумею защитить свою дочь. Мне бы хотелось верить, что вы сумеете. Но пока мне кажется, что вы только втянете ее в неприятности.

Дверь на террасу открылась, поэтому Марк сказал совсем не то, что собирался сказать.

— А вот и Лаури. — Он встал и отодвинул кресло. Светловолосая девушка улыбнулась Марку и уселась на предложенное место. Маски на ее лице не было. В открытую дверь вкатился робослуга с кофейником, чашками и подносом с пирожными.

Они гуляли по маленькому пляжу. Впрочем, прогулкой это не назовешь — пять шагов вперед, пять шагов назад. С обеих сторон на клочок берега, усыпанный галькой, наступали черные заросли. Побелевшая луна бросила на воду полотнище света. Волны терлись о камни, словно котенок о хозяйскую ногу. Терлись, ластились и отступали, и разговор получался как это морское качание — вперед и назад, без видимой цели, если не считать целью эрозию побережья.

Пять шагов, и девушка в светлом платье остановилась. Из темноты на нее нацелились колючие ветви барбариса. Лаура обернулась — сделала она это аккуратно, стараясь не напороться на колючки, с осторожностью человека, привыкшего к собственной уязвимости. Ее спутник стоял в двух шагах позади и, засунув руки в карманы плаща, смотрел на море. В зрачках молодого человека отражалась белая ополовиненная луна. Девушка тряхнула головой, отчего выбившиеся из свернутого на затылке пучка локоны рассыпались по плечам, и резко сказала:

— Что тебе нужно от меня, Марк?

— Разве это не очевидно?

— Нет. Совсем не очевидно. Кто я для тебя? Игрушка? Ценный приз?

Лаури подождала ответа, но Марк молчал.

— Иногда мне кажется, что так и есть. Ты достиг всего, чего хотел. Ты в ордене, в Ученом совете, к тебе прислушивается курия. Отец говорит, что тебя прочат в магистры. Самый молодой магистр за последние сорок лет. Изумительно! А я тебе нужна как полное и окончательное подтверждение успеха. Как медаль. Или талисман на удачу.

— Это неправда.

— Неправда, Марк? Тогда почему я чувствую себя фарфоровой куклой, которую ты выкопал в куче хлама на блошином рынке? Добрый дядя подобрал куколку, отмыл, склеил и поставил на полку. И иногда протирает тряпочкой, чтобы блестела ярче.

Салливан криво усмехнулся, или просто губы его дернулись в нервической гримасе.

— И что должна означать эта метафора?

— Она должна означать, что мы взрослые люди, Марк. Либо уже оттрахай меня, либо отпусти. Все эти походы в театры, церемонное держание за ручку, поцелуй у ворот… цветы. Кто сейчас дарит цветы?

— Я дарю.

Лаура сделала два шага вперед и почти уткнулась в грудь Марка. Ее светлая макушка была вровень с его губами, и викторианцу стоило большого усилия не поцеловать эти теплые, пушистые волосы. Дочь сенатора положила ладони ему на плечи. Ее лихорадочно блестящие глаза надвинулись, потемнели.

— Марк. Мне не нужны цветы. Мне нужен ты. Целиком. Или никак. Ты что, не понимаешь? Сломанной вещи нужен хозяин. Если не ты, найдется кто-то другой…

Не отвечая, викторианец попятился, и на секунду ладони Лаури зависли в воздухе. Она уронила руки и отвернулась.

— Странная сегодня луна, — проговорила Лаура через некоторое время.

Голос ее почти не дрожал.

— Как будто ее пополам разрубили. Плывет корабликом.

Луна действительно легла на воду. Белое сияние померкло, тени слились с тенями. Кроме одной. Той, что металась под ногами Марка, хотя хозяин ее стоял неподвижно. Он протянул руку и сжал колючую ветку — не замечая или, напротив, очень хорошо чувствуя, что из проколотых пальцев потекла кровь.

— Обычная луна. Слушай, я не о том хотел поговорить.

— А о чем же?

— На днях я выступаю перед Ученым советом. Я попрошу у них грант на продолжение работы, и грант мне скорее всего дадут. Через пару месяцев я открою новый институт, буду продолжать свою тему. Хочешь поработать вместе?

— Марк, я три года в лабораторию не заходила.

— Я читал твою диссертацию. Говорил с твоим бывшим шефом. Он очень хорошо о тебе отзывался.

— Я не занималась генетикой.

— Это будет работа на клеточном уровне. Мы уже добились успехов в трансплантации нескольких генов, отвечающих за телепатию.

— То, что ты накопал на Вайолет?

После очень короткой паузы Марк подтвердил:

— Да. То, что я накопал на Вайолет.

— Это означает эксперименты на людях?

— Только на добровольцах.

— На добровольцах-срочниках? Добровольцах-заключенных? Я знаю, как работает орден. — Когда Лаури оглянулась, ее глаза уже не блестели. Лицо стало сосредоточенным и каким-то жестким.

— На добровольцах из общего населения. — Марк отпустил ветку и сунул руку в карман. — Думаешь, мало желающих заделаться психиками?

— Думаю, много.

— Мы хотим пойти дальше — выяснить, что происходит на уровне белкового синтеза и сигнальных механизмов в нервной системе. Мне казалось, тебе будет интересно.

— Хочешь развлечь дамочку, чтобы она не скучала и не приставала к тебе с сексуальными домогательствами?

— Глупости. Хочу, чтобы ты работала со мной в команде. Мне нужен кто-то, кому я могу доверять.

— А ты можешь мне доверять? Мне казалось, ты никому не доверяешь с тех пор, как вернулся со своей чертовой Вайолет.

Марк улыбнулся:

— Я и раньше был не из доверчивых.

Лаури снова приблизилась и остановилась в полушаге:

— Но мне ты доверяешь?

— Тебе — да.

— Тогда поцелуй меня. Я не кусаюсь.

Марк нагнулся и коротко коснулся губами губ девушки. Та шепнула: «Нет, не так». Прильнув к Марку, она обняла его за шею, зарыла пальцы в волосы и нашла губами его губы. Марк почувствовал гладкость ее зубов, и мягкую шероховатость языка, и чуть терпкий привкус слюны — кажется, Лаури успела кинуть в рот пару прошлогодних барбарисовых ягод. Он и сам не заметил, что целует ее, целует жадно, зло и сильно. Галька заскрипела у них под ногами, волны нахлынули, прощально улыбнулась тонущая в море луна…

Марк невероятным усилием расцепил руки и отшвырнул девушку от себя. Та вскрикнула, неловко приземлившись на камни.

Он провел ладонью по лицу и только потом выдавил:

— Извини. Ты в порядке?

— В полном. — Голос у Лаури был злой. — Я все же не из фарфора. Вот только набойка с каблука слетела. Жаль.

Девушка держала в руках слетевшую при падении туфлю-лодочку и с огорчением ее рассматривала. Салливан подошел ближе, наклонился, приглядываясь.

— Найду я твою набойку.

— Темно. Я завтра отдам починить. Это прошлогодняя коллекция Файнберга. Черт, Марк, неужели ты не мог изувечить что-то другое?

Все еще негодуя, Лаура потянулась, чтобы обуть туфлю — и замерла. Марк выпрямился и провел рукой над галькой. Девушка протерла глаза, потому что ей померещилось, как что-то маленькое, что-то блестящее поднялось над землей и влетело прямо в ладонь Марка. Когда она отняла руки от лица, викторианец уже стоял рядом на коленях и протягивал ей стальную подковку набойки.

— Что за фокусы?

Без слова Марк отобрал у нее туфлю и очень осторожно, очень бережно, одной рукой придерживая щиколотку Лаури, другой надвинул легкую лодочку на узкую ступню. На секунду он задержал обе руки на тонкой и теплой голени. Его пальцы сжались… и, прежде чем Лаури успела отстраниться, Салливан прижался лицом к ее коленям.

— Господи, Марк!.. — Девушка положила руку на черноволосую, все сильнее и сильнее вжимающуюся в ее колени голову и успокаивающе забормотала: — Марк, ну что ты, ну что, хороший мой?… Подумаешь. У всех бывают проблемы. Мы найдем врача…

Молодой человек вздрогнул всем телом и оторвался от Лаури. Темные глаза блеснули в нескольких сантиметрах от ее лица. Она не смогла разгадать их выражения.

— А ведь тебе меня жаль, — протянул Марк. — Как трогательно. Тебе. Жаль. Меня.

Девушка отшатнулась, закрывая лицо руками — словно это могло чему-то помочь.

— Нет, Марк, пожалуйста, не читай меня! Не надо!

Он помедлил и сказал:

— Хорошо. Не буду. Если ты обещаешь подумать насчет работы.

— Я подумаю, — выдохнула Лаури.

— Вот и отлично. — Марк легко поднялся с колен и так же легко поставил девушку на ноги.

За ними белела лестница, ведущая к дому. На последней ступеньке Марк, все еще придерживающий спутницу за талию, опустил руки и нежно и коротко поцеловал Лаури в висок.

Той же ночью, примерно часом позже, произошли еще два события.

Во-первых, «Хонда-Хаук», некоторое время парившая над одной из улиц Ниццы, тронулась с места и медленно полетела, держась на высоте третьего этажа. Улица была из центральных, с обшарпанными желтыми особняками восемнадцатого и девятнадцатого веков. В этот поздний час прохожих почти не осталось, кроме двух развеселых девиц, бредущих по брусчатому тротуару. Люминесцентные шары фонарей здесь висели редко, и девушки то вываливались в полосу света, то снова ныряли во мрак. Одна обнимала другую, и обе казались изрядно пьяными. Их облегающие платья по последней фестивальной моде пестрели кадрами из программы. Одно имитировало африканскую саванну, по плотно обтянутым ягодицам ночной бабочки крался лев. Ее подруга предпочла космическую тему, под низким лифом что-то бесшумно взрывалось — возможно, лемурийские биокорабли, подбитые отважными землянами. На перекрестке бабочки поцеловались, и первая, со львом, свернула налево, а вторая зашагала прямо.

«Хонда» тоже была непроста. Дорогая машинка, со стелс-технологией, она успешно сливалась с желтой штукатуркой домов. Лишь когда «хонда» низко опустилась над переулком, стала заметна скользящая по брусчатке тень. Девушка со львом не оглядывалась. Она неуверенно перебирала длинными ногами и напевала что-то немелодичное. Голос эхом носился между слепыми стенами второсортных отелей.

Дверца «хонды» бесшумно отъехала вверх, и на тротуар спрыгнул молодой человек в черном плаще. В загаженном переулке камер видеонаблюдения не установили — и зря, потому что, поставив аэрокар на режим ожидания, молодой человек решительно зашагал за полуночницей.

В тридцати пяти километрах южнее по побережью, в одной из верхних спален маленькой виллы, девушка в светлом платье сидела перед развернутой панелью комма. Она уже набрала текстовое сообщение, и палец ее медлил над желтым прямоугольником кнопки Send. Сквозь виртуальную клавиатуру смутно просвечивало покрывало кровати. На покрывале лежала туфля-лодочка со сбитой набойкой. На палевой коже туфли темнело несколько бурых пятнышек.

Адресатом сообщения значился «Скайуокер». Послание неуверенно мерцало, готовое сорваться и по шифрованному каналу скользнуть на коммутаторную ИНК-станцию, а оттуда проследовать к пункту назначения. По указанному в адресе провайдеру человек сведущий легко бы догадался, что речь идет о Терре, район Нью-Токио.

Мерцающие буквы складывались в два слова: «Я согласна».

Подумав, девушка снова опустила пальцы на клавиатуру и добавила еще четыре: «Если он не пострадает».

Как будто удовлетворившись результатом, Лаури отослала сообщение.