Охотней всего бы Тезей отсиделся в квартире. По крайней мере, до утра. Солнечный свет создает хоть какую-то иллюзию безопасности, а бродить в темноте по зараженному омниями городу… можно нарваться на еще одну такую же бабку… Биолога передернуло. Проблема заключалась в том, что Хантер не боялся. Нет, Тезей не умел читать мысли – только голос органики, скрип и стук биологических механизмов – но от Хантера не пахло страхом. Похоже, к их ночной прогулке он относился так же, как к походу через лес, – то есть как к необходимости, постылой, но нужной работе.

Светила луна. Лунный свет мертво серебрил окна и стены домов, разбитую мостовую и раздолбанный тротуар. Тени деревьев лежали узорной решеткой, как забранные прутьями окна в гареме какого-нибудь персидского шаха. Тезей шагал из тени в свет и думал о том, почему тогда все они не сбежали. Ладно, наземное оцепление. У многих были аэрокары.

Конечно, военные патрулировали и воздух, но почему хотя бы не пытались? Почему остались в чумном городе и не разнесли омний по всей стране? А ведь могло случиться и такое. Не вороны, дохнущие в лесу, а люди… У людей был дольше инкубационный период. Звери почему-то сдыхали почти сразу, не успевая добраться даже до границы области. Все омниевые котлы располагались в радиусе десяти километров от города. Но вот если бы люди бежали, как бежали потом, когда ударила волна химер… да, тогда нынешняя катастрофическая ситуация выглядела бы как пикник в солнечный день на лужайке. Омнии как вершина эволюции… Земной шар, покрытый омниевым океаном… Тезей содрогнулся.

Хантер не дал ему выспаться после укола, сразу погнал в ночь, хотя биолог вяло барахтался и бормотал:

– Ричард, ну погодите, постойте. Мы ведь сами не знаем, что ищем…

Но Хантер неумолимо выволок его на улицу, и сейчас шагал сзади, в двух шагах, как конвоир, ведущий заключенного на допрос. Шагал бесшумно в своих подкованных сталью сапогах, что казалось почти таким же невозможным, как медленный поток из омний.

– Хантер, почему вы ничего не боитесь? – громко, чтобы побороть грызущий изнутри страх, спросил Тезей. – Может, вы андроид?

Черная длинная тень за спиной хмыкнула.

– Может.

– А, может, вы – химера? Говорят, есть такие… метаморфанты. Мимикрируют под людей, чтобы вписаться в человеческое сообщество. Чтобы жить и питаться в защищенных анклавах, где мало конкурентов и много еды.

Хантера эта мысль, кажется, позабавила – во всяком случае, ответил он громко и весело:

– Для того, чтобы вписаться в человеческое сообщество, Димитри, казаться человеком совсем не обязательно. Лучше как раз нет.

Их голоса гулко раскатывались по пустым улицам. Тезей подумал, что это глупо и что надо красться, а потом подумал, что это сейчас говорит его страх, и зло пнул смятую жестяную банку, невесть сколько лет провалявшуюся у бордюра. Банка загремела, перелетела через проезжую часть и со звоном вписалась в бордюр напротив.

– Вы умней, чем стараетесь выглядеть, – все так же зло бросил Тезей.

Ему хотелось пнуть и Хантера, как эту банку.

– А я не стараюсь.

Биолог открыл рот, но тут Хантер неуловимым движением оказался рядом и сжал его плечо. Он указывал куда-то в темноту. Сейчас они вышли на широкий бульвар – или аллею, – выложенную большими квадратными плитами. Параллельно тянулась гладкая велосипедная дорожка. Когда-то это было любимым местом променада городских мамаш и любимой площадкой городских скейтеров и роллеров. И сейчас из мрака выступали голенастые силуэты качелей и горбатые – горок. Там, где торчали качели и горбатилась горка, что-то двигалось. Что-то небольшое и светлое, оно, кажется, рылось в песочнице рядом с горкой. Зверь? Карлик? Мутант? Умертвие, слепленное, словно в насмешку над человеком, из миллиардов омний?

Тезей схватился за свой гибридный «Керен» с тяжелой, удобно лежавшей в ладони рукоятью. А Хантер вдруг, позабыв про «Вепрь», пистолет и ножи, отстранил спутника и широкими шагами двинулся прямо к песочнице. Тезею ничего не оставалось, как потащиться за ним. Пистолет он на всякий случай по-прежнему держал в руке. Большой палец застыл на сенсорной кнопке предохранителя.

Тучи, то и дело скрывавшие луну, разбежались, и игровую площадку залил яркий мертвенный свет. Сидевшее в песочнице существо обернулось, подняв к мужчинам бледное личико в ореоле пушистых светлых волос. На существе была пижама с маленькими слониками, и Тезей мог бы поклясться, что половина из этих слоников – синие и половина – красные, хотя луна скрадывала цвета.

– Машка, – выдохнул он, падая на колени в холодный сырой песок. – Машка? Ты откуда взялась?

– Привет, дядя Дима, – спокойно сказала девочка, возвращаясь к своему занятию. – Я хочу поговорить с папой. Мама и тетя Маша-воспитательница мне запрещают копать. И все равно папа днем занят. А ночью он может поговорить.

Ямка перед ней была уже довольно глубокой. Когда Тезей наклонился над углублением в песке, ему на мгновение показалось, что там мелькнуло что-то белое, длинное, словно огромный крысиный хвост или древесный корень.

– Машка, пойдем домой, – произнес он немеющими губами и протянул руку.

Сердце замерло и пропустило два или три удара – он ожидал расползающегося, мокрого и мерзкого прикосновения, но ладонь Машки была просто маленькой и твердой, хотя и совсем ледяной.

– Ты замерзла, – с облегчением сказал он. – И мне очень надо поговорить с Леной. С твоей мамой. Пойдем?

Девочка серьезно посмотрела на него снизу вверх. Глаза у нее были большие, темные, Андреевы глаза.

– Пойдем, – согласилась она и первая выбралась из песочницы, по-прежнему сжимая облепленную песком лопатку.

Ленка проснулась посреди ночи от шума и долго протирала глаза – приснилось, нет? Раньше легкая на подъем, теперь она вставала со скрипом, со стонами, спала бы и спала, кажется, всю жизнь проспала бы, если бы не Машка. Но шум все же не примерещился. Опять Муренок на кухне возится? И что ей не спится, утром рано в садик… Со вздохом откинув одеяло, Ленка нашарила на стуле халат, нащупала босыми ступнями тапочки и, не включая света, потопала на кухню. Свет включать и не надо было – в окна светила луна, большая и белая, как лампа. Надо было экономить энергию. У них в подвале стоял резервный генератор, из запасных институтских. А так весь город сидел без электричества.

Миновав темный коридор, Ленка привычно прижалась к левой стене, чтобы не вписаться плечом в слишком большой, не по кухонным габаритам холодильник, – и тут по глазам ударило. Вот Машка, разбойница. Ленка вскинула руку, заслоняясь от слишком яркого света, и уже начала:

– Ну Маш, ну что опять такое… – как вдруг осеклась.

На кухне был кто-то еще. Двое. Андрей – радостно и тревожно стукнуло сердце. Неужели Андрей наконец-то пришел со своей чертовой работы? Андрей и Димка, они часто заходят вместе… Ленка испуганно заморгала и запахнула халатик у горла рукой, ну вот еще, Димка зашел, а она такая расхристанная…

– Ленка, – сдавленно сказал сидевший на табурете у стола человек.

Это и вправду был Димка, какой-то изменившийся, постаревший Димка. Но второй не был Андреем. Второй, высокий и как будто слишком резко очерченный, в ковбойской куртке и сапогах, он стоял у окна. Хотя лампа светила ему в лицо, Ленка почему-то видела лишь силуэт. Она стала плохо видеть по ночам, странно – вроде бы куриная слепота проявляется с детства и усиливается не ночью, а в сумерках…

– Дима, это ты? – неуверенно спросила Лена. – Подожди, я сейчас чай поставлю. А где Андрей?

– Иди спать, мама, – негромко, но твердо попросила Машка, стоявшая рядом с Димой в своей детской пижамке со слониками. – Я сама чай.

– А как же?

Но тут Лена поняла, что ей действительно сильно, просто до ужаса хочется спать. Зевнув, она приветливо кивнула Диме, пробормотала:

– Ну вы тут как-нибудь сами, – и побрела обратно в спальню, придерживаясь за стену рукой.

Ноги отчего-то заплетались. А в остальном все было хорошо. Вот только Андрей не пришел – жалко…

Тезей давно знал, что никакой он не герой. Какой там Минотавр – он и с норовистой коровой бы не справился. Он боялся, как все, и даже больше всех, потому что лучше понимал, чего и почему боится. Но здесь, на этой знакомой кухне, когда включился свет и из коридора вышла Ленка – или не совсем Ленка, или совсем не Ленка, – страх отчего-то кончился. «Может быть, – подумал он, – с Хантером так же? Может, когда-то давно он испытал столько страха, что теперь страх в него просто не лезет, не укореняется, не приживается, как на нем самом не прижились выплеснувшиеся из убитой старухи колонии омний?»

Но как раз Хантер подошел к бару – был у Летарова неплохой бар, – вытащил оттуда бутылку «Чиваса» и, отвинтив крышку, шумно отхлебнул. Потом оглянулся на девочку. Машка стояла у подоконника и дышала на стекло. По стеклу от дыхания расползалось мутное пятно, хотя на улице было и не холодно. Надышав пятнышко размером с ладонь, Машка нарисовала на нем пальцем картинку: двое больших человечков, головы – кружочки, руки-ноги – палочки, и между ними человечек поменьше. Так обычно совсем маленькие дети рисуют себя с папой и мамой. Сквозь палочные руки, ноги и головы проступила освещенная луной ночь.

– И давно у вас так? – спросил Хантер по-русски без всякого акцента.

В другое время Тезея бы это удивило. Сейчас неожиданные способности проводника он воспринял, как данность, – еще одна капля безумия в этом безумном мире.

– Много дней, – ответила Машка.

Нарисованные человечки медленно исчезали вместе с пятном влаги, но Тезей знал – они остались там если не навсегда, то надолго. Достаточно лишь снова подышать на стекло. Жаль, что в жизни все не так…

– Мама думает, что это один день. Но я знаю, что много, просто одинаковых.

«День сурка», – подумал Тезей, едва удерживаясь от глупого смешка.

– А это точно твоя мама? – хрипло проговорил Хантер.

Машка вскинула голову. Сначала Тезей подумал, что она плачет, но глаза у нее были сухие, только блестели подозрительно ярко.

Сам он от такой мамы на край света сбежал бы или еще дальше. Лицо осталось Ленкино, хотя и увядшее, съежившееся, как нераскрывшийся бутон шиповника. Щеки впали, почернели губы, остро выпятились скулы – и все же лицо было нормальное, человеческое, не считая затянутых беловатой пленкой глаз. Но вот от шеи и дальше… несмотря на то, что она быстро запахнула халат, Тезей успел заметить расползавшиеся по телу серо-зеленые пятна проказы.

– Не мучай ее, – тихо попросил Тезей.

– Это мама, – упрямо набычившись, заявила Машка. – Просто она болеет. Ночью. А днем папа их всех лечит. Но ночью он устает, и еще ему надо говорить со мной, поэтому ночью все больные.

Она протопала к мультиварочной плите и включила чайник. Мультиварка послушно бикнула, нагревая воду.

Машка обернулась, морща лоб.

– Дядя Дима, вы малиновый любите, я знаю. А вам какой? – вежливо спросила она, обернувшись к Хантеру.

– Дядя Ричард не будет пить чай, – быстро ответил за него Тезей.

Лучше охотнику эту воду не пить, пускай и кипяченую. Лучше бы ему вообще ни к чему в этом городе не прикасаться. Впрочем, входя в квартиру, Хантер предусмотрительно натянул перчатки – будто вор, собиравшийся обокрасть и задушить хозяев. Знал, что их тут ждет? Догадывался?

– Дядя Ричард будет пить виски, – широко улыбнувшись, поддержал его охотник и плюхнулся в кресло. – Ты ведь не против, малышка?

Девочка сердито нахмурилась:

– Я не малышка. И это папино кресло.

– А папа часто приходит?

По лицу Машки пробежала тень – словно облако, закрывшее солнце.

– Папа вообще не приходит. Он очень занят. Ему надо всех лечить. Всех… – она на секунду замолчала, как будто подбирая правильное слово, – всех держать.

– Держать? То есть удерживать? От чего?

– Нет. – Девочка мотнула головой. – Просто держать.

Мультиварка пискнула и выдвинула чашку с чаем на подносе. От чашки сильно и сладко пахло малиной, как в огороде у Димкиной бабушки, когда несобранные ягоды уже раскисали на солнце и шлепались на землю, размазываясь бордовой кашицей.

Тезей взял чашку и сделал глоток.

– Как ты это делаешь? – спросил Андрей.

Было поздно. Слишком поздно. Дмитрий научился читать по губам, но сейчас уже не могло помочь ни чтение по губам, ни пляски с бубном на площади, ни массовые гекатомбы. С каждым днем становилось все хуже: хуже военным, оборонявшимся от шедших волна за волной химер, хуже гражданским, которым запретили выезд из города, хуже всем. Но хуже всего ему, Дмитрию. Он уже давно понял, что слышит только зараженные генботом организмы. Казалось, вот бы оно, спасение, – убраться в Москву, в Питер, да хоть в Сан-Диего, где не было никакой эпидемии омний, где не было даже пробирок с чертовым вирусом. И – блаженная тишина. Но шел месяц февраль, а вместе с ним с запада и с севера шли химеры.

Химеры были безмозглыми тварями, иначе обогнули бы город с юга. Но они перли именно с севера, из Приокско-Террасного, из-за реки. Будь они людьми, можно было бы сказать, что в Приокско-Террасном у них база. Их расстреливали с воздуха, их жгли напалмом и лазером, их травили такой страшной химией, что горожанам приходилось выходить из дома в тех же самых чумных – точнее, омниевых – респираторах и выданных военными противогазах.

Но твари перли и перли, сквозь минные поля, сквозь мотки проволоки, магнитные ловушки и пулеметную стрельбу. Части андроидов отступали от Серпухова. Только река еще хоть как-то удерживала наступление химер, но то, что вылезало из нее, легко прорывалось сквозь линии обороны и издыхало уже прямо на городских улицах, порванное пулями и иссеченное огнем. Туда же валились крылатые, сбитые ПВО твари, в своем падении иногда поджигая дома. Это было как в книжках про Вторую мировую – на крышах дежурили патрули, только тушили они не зажигательные бомбы, а трупы летюг, змееносцев, гарпий и вилий.

Снег стал черным и пах гарью и едкой химией. Группки людей перебегали от одного институтского корпуса к другому, швыряясь камнями, арматурой и палками в уцелевшие стекла: так они мстили биологам, обрушившим на них несчастье, мстили мелко, злобно и совершенно бессмысленно. Из окна лаборатории на восьмом этаже НИИ Дмитрий видел сплошную линию огня – это военные подожгли реку. Языки пламени взлетали вверх, до низких туч, на их фоне проступали изломы зданий и обглоданные стволы деревьев, и город казался одним из кругов ада – не ледяным, а огненным. Время льда еще не пришло. Но скоро огонь погаснет, и тогда…

А главным был гудевший в ушах непрерывный, неумолчный набат. Все химеры были заражены генботом, и музыка их жизни – и смерти – медленно, но верно сводила Дмитрия с ума. Пока твари не прорвались в город, звуки хоть как-то глушило расстояние. Но когда они окажутся близко…

Вечерский сбежал две недели назад, при первом известии о приближении химер. Смылся на вертолете с охраной. И Дмитрия, своего вундеркинда, своего «биохакера», прихватить хотел, только Дмитрий спрятался в подвале. В институте были большие, разветвленные подвалы на несколько уровней, прямо бомбоубежище на случай Третьей мировой. Он прятался там два дня, и Вечерский убрался несолоно хлебавши. А Андрей, невозмутимый, словно покойник на собственных похоронах, сидел сейчас на подоконнике, дрыгал ногой и спрашивал:

– Как ты это делаешь?

…Тогда, у мерзкой, наполненной ведьминым студнем ямы, Дмитрий не убил омний. Он испугался. Приказ «умрите», как выяснилось, слишком тяжелый приказ, чтобы отдать его даже бессмысленной и ядовитой клеточной массе. Можно прихлопнуть впившегося тебе в руку комара. Можно отравить тараканов. Можно даже убить человека. Но когда ты слышишь музыку жизни, такую сильную и полную, в ушах, заставить ее замолчать страшно. Он, внутренний Дмитрий, съежившийся в маленьком оставшемся ему закутке сознания, отчаянно заметался в поисках выхода. Ему хотелось, чтобы омний не было. Чтобы они превратились во что-то безвредное. Сухостой, бурелом, чертополох. И отчего-то ясно вспомнился бабушкин малинник, сначала осенний, безлистый, раскисший и черный, а затем, еще четче, летний, гудящий мухами и пчелами, с зелеными зубчатыми листьями, налитыми соком ягодами и сладким, знойным, плывущим над кустами запахом…

Когда Дмитрий открыл глаза, посреди зимнего снежного луга, на дне ямы, зеленели кусты малины, покрытые сочными красными ягодами.

– …Ты мог бы убить их, – говорил Андрей, болтая ногой и глядя на него выпуклыми черными глазами. – Мог бы убить моргановских химер, мог бы превратить их во что-то безвредное. Я знаю. Вечерский пытался скрыть, но я все знаю.

Его губы немо шевелились, беззвучно выговаривая слова, а в голове Дмитрия – бом-бом-бомбом – гудел набатный колокол. Пламя над рекой взметнулось ярче, огненной лентой отразившись в глазах сидевшего на подоконнике человека. Его халат был в мерзких серо-зеленых пятнах, или так просто казалось от переменного освещения? Институтский резервный генератор пахал едва-едва. Электричество включалось на пару часов в день, бесперебойно снабжались энергией только самые нужные установки: «кельвинаторы», ламинары с обратной тягой, комнаты с инкубаторами и центрифугами.

– Неважно, как ты это делаешь, – улыбнулся Андрей и закашлялся.

Из его рта вылетели алые брызги, замарав и без того грязный халат. Заметив взгляд Дмитрия, он снова улыбнулся и кивнул.

– Да. Я тогда не вколол себе генбот, потому что так и не заразился, – сто раз проверял кровь, омний ни следа. Зато ввел их себе сейчас. Я помню – третий день.

Румянец на его щеках не был отражением огня, терзавшего город. Он сгорал от собственного внутреннего жара. Омниевая лихорадка, второй день – холодно и отстраненно отметил Дмитрий, навидавшийся этих симптомов. Блеск в глазах, пятна на щеках, убыстренная речь, затрудненное дыхание. Все признаки налицо. Подняв руку, он прикоснулся ко лбу Андрея. Лоб был горячий. Летаров не отодвинулся, продолжая улыбаться. Из десен его сочилась кровь, неприятно розовя зубы.

– Третий день, я помню. Когда я буду умирать, вколю себе вирус. Может, и мне повезет?

Дмитрий мог бы напомнить, что его случай – единичный, что все остальные, получившие генботовую вакцину на третий день болезни, умерли. Но он не стал напоминать. К чему? К чему говорить, что никого Андрей, скорей всего, не спасет, что лучше бы он шел домой и провел последние дни с Ленкой и со своей ненаглядной Машкой? Каждый сам делает свой выбор. Дмитрий развернулся и зашагал прочь из лаборатории, навстречу усиливающемуся набату.

У чая был вкус и запах малины. Горячий отвар обжег язык – мультиварка постаралась на славу. Тезей отставил чашку, положил руки ладонями вверх на стол и глухо сказал:

– Кажется, я начинаю понимать.

Он действительно начинал понимать, хотя, конечно, требовалось еще связать в одну логическую цепочку шатающихся по городу омниевых умертвий, Машку, Андрея и ту ямку в песочнице – но в голове уже что-то мелькнуло, словно белый корень на дне раскопа.

Подняв глаза, Тезей посмотрел на Машку. Девочка стояла у дверей кухни, лицом к ним и спиной к коридору, как будто защищая от них то, что лежало сейчас в спальне и притворялось ее матерью.

– Маша, нам очень надо поговорить с твоим папой.

Шмыгнув носом, Машка угрюмо спросила:

– Зачем?

– Нам надо узнать, как он всех… лечит и держит. Понимаешь? Чтобы мы тоже смогли лечить и держать.

Девочка встрепенулась:

– Вы поможете ему? Чтобы ему было легче?

– Одному всегда нелегко, – некстати встрял Хантер.

– Мы поможем, – не обращая на него внимания, кивнул Тезей. – Мы будем держать вместе с ним, если потребуется. Нам только надо знать, как.

Машка несколько секунд смотрела на него недоверчиво – а потом, наверное, все же поверила, потому что широко и светло улыбнулась и, хлопнув в ладоши, умчалась в прихожую. Как выяснилось, за лопаткой.