Леночка – Летарова Елена Витальевна – шла в детсад за дочкой. Она опять засиделась дома, наверное, в пятисотый раз за сегодняшний день пытаясь наладить сетку. Интернет немилосердно глючило, комм не работал – а ей как раз срочно надо было сдавать заказ по графическому дизайну, плюс сегодня был финал фотоконкурса… сегодня. Леночка на секунду задумалась, замедлив шаги. Какое сегодня было число? Точно ли финал? Финал, кажется, двадцатого января… Леночка растерянно оглянулась – стояло жаркое, душное лето.

Вечерело, асфальт и стены домов так и дышали зноем. Почему же январь? Взгляд женщины растерянно заметался, но тут она вспомнила, что дочка ждет. А вот воспитательница, Марья Владимировна, точно ждать не будет. Это был обычный детсадик – Андрюша настоял на том, чтобы не записывать ребенка в виртуальную группу, и автоматический помощник в качестве няни его не устраивал. Леночка протерла вспотевший от бега лоб, но ладонь отчего-то осталась сухой.

Свернув за угол, она простучала каблучками мимо заколоченного киоска, где должны были продавать мороженое. По стене киоска расползлось черное горелое пятно, несколько досок было сорвано. Опять хулиганят мальчишки? Ах, неважно, быстрей-быстрей, застучали каблучки, Машка точно закатит истерику, если мама опоздает, она так не любит этот детсадик, а свою воспитательницу просто ненавидит.

Тополиный пух, сбиваясь в комки, катился по мостовой, а кое-где покрывал землю драным ватным одеялом и немного походил на снег. Снег… Снег и красные пятна на снегу, красные пятна и черная гарь, следы ужасных зверей… Леночка опять потерла лоб, отгоняя беспокойную мысль, пробежала мимо ряда кустов персидской сирени с бурыми засохшими кисточками и распахнула противно скрипнувшую калитку.

Конечно, всех остальных детей уже разобрали по домам. Только Машка, трогательная, в желтом, как одуванчик, платье и желтом платочке, копалась в песочнице под грибком-мухомором. Марья Владимировна стояла рядом, сердито притопывая ногой. Ее крашеные рыжие волосы, собранные в узел, сбились на сторону, а на светлой кофточке виднелось большое серо-зеленое пятно.

– Извините, – привычно забормотала Леночка. – Извините, бога ради, мне срочно надо было сдавать заказ, а дома проблемы с сеткой.

Марья Владимировна фыркнула и, так и не сказав ни слова, развернулась и деревянной походкой пошагала к длинному двухэтажному зданию детсада.

– А у вас пятно… – тихо договорила Леночка, но женщина не услышала или не обратила внимания.

Машка подняла голову. За лето она ничуть не загорела, и Леночка снова подумала, что надо растормошить Андрюшу, вывезти ребенка на море, а то вон какая бледненькая… Она протянула руку и сказала:

– Муренок, пойдем домой.

– Сейчас.

Машка снова сосредоточенно зарылась в песок, ковыряя его маленькой красной лопаткой.

– Что ты там ищешь?

– Папу, – тихо ответила дочка.

Леночка всплеснула руками:

– Папу, горе мое луковое. Папа у нас на работе пропадает. Вот придет, я ему скажу, что родная дочь его уже в песочнице ищет.

Машка упрямо покачала головой:

– Папа там. Днем ему плохо. Ночью он может говорить со мной. Мама, пожалуйста, можно я тут на ночь останусь.

Леночка без слов схватила дочку за руку, вырвала у нее лопатку, отряхнула желтое платьице от песка и потащила Машку к калитке. Та шла покорно, без истерики, только волочила ноги и постоянно оглядывалась на вырытую в песке ямку, как будто и вправду верила, что там ее папа.

– Уберите винтовку, – попросил Тезей. – Здесь нам ничто не угрожает.

Хантер хмыкнул, но послушно закинул на плечо крупнокалиберную винтовку «Вепрь» – и вытащил метательный нож.

С земли город выглядел не так невинно, как с высоты. Многие здания были разрушены, по уцелевшим прошелся огонь, и виднелись щербины от выстрелов. Тротуар взломан, словно сквозь него пробивались корни неведомых растений, и разбит танковыми гусеницами. В красном свете заката горели редкие уцелевшие стекла. Ни зверей, ни людей на улицах не было видно, лишь черным крестом завис в небе ворон Хантера, перешедший в автоматический режим. Слабо пахло гарью и тлением и сильнее – мерзким дрожжевым духом реки.

Первого человека они встретили, уже пройдя несколько кварталов. В бывшем бурно разросшемся парке с вымощенными плитами дорожками и неработающими фонтанчиками послышался прерывистый шум. Хантер мгновенно скользнул в тень тополей и лип – лес был ему привычней города. Тезей замедлил шаги и, прищурившись, вгляделся в сгущавшиеся беловатые сумерки. Ночь наступала здесь быстро, как на юге. Только что верхушки зданий золотил закат, а теперь бах – и почти ночь, белесая, как брюхо дохлой рыбины. Когда-то здесь светили фонари, но теперь они черными покосившимися прутами торчали по обе стороны от дорожки, сливаясь с деревьями парка.

Впереди шагало какое-то существо и что-то за собой волокло. То, что волочилось, и издавало грохот. Тезей пригляделся. Это была старая, драная продуктовая сумка на колесах – с такими бабки ходили на рынок и в магазины во времена его детства. Тезей чуть не расхохотался от облегчения. Бабка, обычная бабка ковыляла по парку, бабка в теплом не по погоде пальто и разбитых – то ли сапогах, то ли валенках. Сгорбившись, она упрямо семенила в темноту.

– Контакт третьего рода, – пробормотал себе под нос Тезей и ускорил шаги.

Ему хотелось расспросить местную. Возможно, эта женщина помнила его еще школьником…

«Скажите, как вы пережили нашествие химер? Как существуете в городе, отрезанном от мира рекой из омний? И, самое главное, что удерживает эту реку на месте, не дает ей выплеснуться на городские улицы и сожрать все: деревья парка, и вашу сумку с продуктами, и вас…»

Конечно, спрашивать надо было не так, – вполне возможно, женщина выжила из ума и ничего не соображала.

– Эй! – окликнул ее Тезей, поспешая за старухой.

Та не остановилась и не замедлила шага. Может, не расслышала? Сойдя с разбитых плит на мокрую от вечерней росы траву, Тезей пошел быстрее. Он с трудом удерживался от того, чтобы побежать, но не хотелось пугать старушенцию.

Обогнав ее, он вышел на дорожку у следующего фонаря, преграждая старухе путь.

– Эй, как вас там…

Грохот тележки смолк. Женщина остановилась и медленно подняла обвязанную черным вдовьим платком голову. Лица под платком не было. В сером сумеречном свете там копошилась вязкая серо-зеленая масса. Тяжелые капли падали на пальто, стекали струйками, как размазавшееся голубиное дерьмо. В нос ударил резкий запах дрожжей. Старуха вытянула дрожащую руку…

– А-а! – вскрикнул Тезей, отшатываясь.

Бабка деревянно шагнула к нему, оплывая, теряя форму. За ее драповым плечом нарисовался силуэт Хантера. Охотник вскидывал к плечу винтовку.

– Нет! – вскрикнул биолог, прикрывая лицо руками и уже зная, что остановить Хантера не успеет.

Грохнул выстрел. Темный куль, окончательно утративший сходство с человеком, грохнулся на плиты дорожки. Продуктовая сумка, заскрипев колесиками, покатилась куда-то в темноту. А Тезея окатило тепловатыми, кисло пахнущими брызгами. Тезей знал, что для него они безопасны, – но все же, взвыв, принялся отчаянно трясти руками и скрести кожу, пытаясь стереть, смыть, содрать…

…Он не знал, сколько дней, недель или месяцев провел за плексигласом, – скорее, все же недель, потому что первая волна химер ударила по Пущино в январе, а Вечерский появился раньше.

В тот дикий хор, что звучал в мозгу Дмитрия днем и ночью и из-за которого хотелось разбить себе голову о прозрачные стены, влилась новая нота. Всего лишь еще одно сердцебиение, голос еще одной крови, недовольный перестук эритроцитов и тромбоцитов в слишком быстром потоке… слишком, неестественно быстром. Это сердце билось намного чаще, чем положено человеческому, а в клеточных ядрах происходила странная, лихорадочная работа: нити ДНК непрерывно менялись и перестраивались, никак не приходя в равновесие. Нота прозвучала диссонансом в общем звучании, и Дмитрий поднял голову.

У стекла рядом с Летаровым и его сотрудниками стоял… все же человек, и этот человек был ему знаком. Черты лица стали резче и крупнее, а рыжие волосы – короче, но глаза сохранили пронзительную голубизну, и по лбу и щекам были рассыпаны все те же крупные веснушки.

Человек сказал что-то, глядя на Дмитрия. Тот не расслышал слов из-за дикой какофонии в мозгу, но сумел прочесть по губам часть фразы: «Введите ему…»

Быстро обернувшись, Дмитрий взглянул на иглу у себя в запястье и тянущуюся от нее трубку. Его уже давно кормили внутривенно. Он хотел умереть, но ему не давали умереть, держали здесь для опытов. «И если сейчас появился Вечерский, – думал он, продираясь сквозь собственные мысли, как сквозь дикий лес, – значит…»

Что значит, додумать он не успел, потому что прозрачная жидкость в трубке окрасилась в золотистый цвет. Обожгло запястье, по телу разлилось тепло, словно после пары глотков виски, а сквозь разноголосицу в мозгу пробились слова: «Дмитрий. Дмитрий, вы меня слышите? Если да, кивните».

Он дернул головой, как китайский болванчик, неотрывно глядя на Вечерского. Тот кивнул ему в ответ и произнес у него в голове знакомым с детства высоким, холодноватым голосом: «Я ввел вам «Вельд». Это позволит наладить телепатическую связь между нами, потому что слов вы, очевидно, не слышите. Дмитрий, я хочу вам помочь. Но для начала необходимо понять, что с вами произошло…»

«Хотела лиса помочь серому зайчику», – всплыла откуда-то глумливая фраза, но ее тут же смыло потоком невероятного, радостного облегчения. Наконец-то он сможет с кем-то поговорить!

…Кран даже не зашипел – из него только высыпалось несколько крупинок ржавчины. И, конечно, ни струйки воды. Устало вздохнув, Тезей опустился на пластиковый кухонный стул.

Они сидели на чужой кухне, в чужом доме, в чужом, фальшивом городе, только прикидывавшемся мирным городком его детства. Хантер уже одолжил ему флягу с виски, и Тезей, как смог, отскреб омерзительное дрожжевое месиво, заляпавшее лицо и руки, – но все еще опасался, что какие-то капли на нем остались.

– Не прикасайтесь ко мне, – сказал он Хантеру.

Тратить запас питьевой воды на мытье было нельзя. Значит, оставалось только дождаться, пока кончится действие антидота, и нейтрализовать колонии – так, как умел только он, Тезей. А пока надо было отсиживаться на этой пустой кухне, в квартире, из которой сбежали хозяева. А может, не сбежали. Может, были убиты. Замок не был взломан, но тут могли похозяйничать и мародеры с универсальными ключами, и армия, и бог знает кто еще.

Хантер, светя фонариком, прошел в хозяйскую спальню и бесцеремонно раскинулся там на кровати, подняв целое облако пыли.

– Вы бы поосторожней, – предупредил Тезей.

Свой фонарик он положил на стол. Луч отражался в оконном стекле, слепя глаза. Глупо – мало ли кто выбредет на свет из темноты. Но Тезей нутром и сознанием, медленно освобождавшимся от действия антидота, чувствовал – никто не выбредет. Всем они здесь безразличны. У этого города есть тайна, но это не их тайна, и два чужака, случайно упавшие с неба в своих прыжковых ранцах, никому здесь не интересны. Примерно так же он чувствовал себя в лесу, только там к безразличию примешивалась тупая, упорная агрессия. А здесь агрессии не было. Лишь темные прямоугольники домов на фоне темного неба, редкие рассыпанные над ними звезды и… тоска, что ли? В ушах и в висках начинало тонко гудеть. Тезей сжал голову руками и язвительно спросил себя: «Неужели ты думал, что без этого обойдется? Ага, как же, держи карман шире. Ты знал, что так будет. И Алекс знал. Иначе бы отправил одного Сизифа… то есть Хантера… ты со всеми своими убогими уменьями только под ногами у него путаешься, и если бы не твоя гнусная мутация…»

Хантер завозился на кровати и, растягивая слова, спросил:

– А все-таки, Димитри, какого черта он загнал сюда тебя?

«Мысли он, что ли, читает?» – тоскливо подумал Тезей, глядя в темноту и пустоту за окном.

– Я знаю местность, – сказал он вслух. – И Вечер… Ликаон полагал, что мог уцелеть кто-то из моих бывших знакомых. Это облегчило бы контакт с местным населением.

Охотник громко хмыкнул:

– Ага, контакт был успешный, на все сто. До сих пор с себя местное население соскребаешь. Не парь мне мозги, умник. И не называй его собачьей кличкой, чужих ушей тут нет. Ты ведь с ним, кажется, давно знаком?

«Чего он добивается?»

– Давно, – вслух ответил биолог.

– И с каких же пор он заделался Ликаоном?

Тезей встал со стула и, подойдя к окну, прижался горящим лбом к прохладному стеклу. Шум в голове нарастал, в нем уже пробивались отдельные мелодии. Надо будет вколоть антидот, как только убедится, что омний на коже нет…

– Ликаон принес Зевсу в жертву своего маленького сына, – проговорил он сквозь стиснутые зубы. – И накормил бога человеческим мясом. За это он был превращен в волка…

– Пф-фа! – презрительно фыркнул Хантер.

Охотник валялся на кровати, закинув руки за голову, и, задрав ногу, с преувеличенным вниманием разглядывал свой сапог из желтой телячьей кожи – словно ничего интересней в мире не было.

– Вам смешно, Хантер?

Голоса прорывались сквозь течение мыслей, раздирая в клочки сознание.

Охотник обернулся к нему. То ли из-за отраженного света фонарика, то ли из-за того, что в голове все поплыло от боли, но Тезею показалось, что глаза человека сверкнули красным, как у зверя.

– Нет, Димитри, мне не смешно. Во-первых, я не люблю, когда приносят в жертву младенцев. Во-вторых, хорош тот бог, который сначала жрет человеческое мясо, а потом наказывает тех, кто старался ему угодить. В-третьих, я в курсе про волка, но к чему прикрывать голую жопу пижонскими кличками? «Царь аркадский Ликаон» – это, конечно, звучит получше, чем «вельдовый торчок»…

Первая мысль Тезея была: «Какой еще волк?»

Вторая: «Откуда он знает про аркадского царя, ведь я не говорил…»

А вместо третьей мысли в голове взорвался разноголосый, оглушительный хор чужих жизней.

…Дмитрий хлопал глазами, как сова на свету. Отчасти он и чувствовал себя совой, притом рухнувшей с ветки башкой вниз. Оказывается, после того, как ты пролежал несколько недель в стеклянном боксе, прикрученный к койке, внешний мир отрезвляет не хуже, чем удар дубинкой по темечку. Даже голоса в голове примолкли. Под деревьями лежал снег. Черная протоптанная тропинка вилась между серо-бурыми стволами. С белесого неба каркали вороны. Впереди, за зарослями вербы и ивняка, за сухими прибрежными камышами катилась еще не замерзшая река. Пахло снегом. До этого Дмитрий не знал, что у снега есть запах, – но после стерильности бокса запахи атаковали его.

К примеру, Вечерский, шагавший рядом и придерживавший его под локоть – не дай бог, подопытный свалится с непривычки, головку о камень расшибет, – так вот, Вечерский пах чем-то мускусным, пряным, а еще по́том, а еще элитным мужским парфюмом, странно сплетавшимся с мускусной струей. А еще зверем. От земли пахло снегом и укрытой под снегом раскисшей листвой. От реки пахло водой и тиной. И ко всему примешивался назойливый, кислый запах дрожжей. Дмитрий завертел головой. Вечерский крепче сжал пальцы у него на локте и усмехнулся, когда его подопечный точно определил направление.

Между последними деревьями и зарослями камыша у реки лежала узкая полоска луга. По весне ее затапливало паводком, а сейчас из-под снега торчали высокие сухие стебли борщевиков и пастушьей сумки. Дрожжевая вонь ударила по ноздрям. А в голове, сметая все остальные мелодии, грянул торжественный и строгий хорал. Красота и строгость этой музыки, похожей на мелодический рев органа, никак не сочеталась с уродливой ямищей посреди луга. В этой яме с ржавыми краями кипело серо-зеленое месиво, то же самое, что Дмитрий видел в легких несчастной лаборантки, только без красно-черных кровяных сгустков.

Он чуть не упал – удержали пальцы Вечерского, клещами сжавшие локоть. Обернувшись, он беззвучно прокричал: «Как?»

«Вороны, – холодно прозвучало в ответ. – Вороны, собаки, кошки, мыши и крысы. Но главным образом, конечно, вороны. Они клевали зараженные трупы. А потом разлетались по окрестностям и дохли, и падали в снег, давая начало вот этому».

Вечерский дернул подбородком в сторону ямы. Дмитрию стало страшно, как не было еще никогда, даже после суматошного звонка из больницы или на вскрытии в морге. Его не пугала так даже собственная смерть – до того, что хотелось развернуться и сломя голову побежать к реке, прыгнуть в воду и грести что было сил на другой берег. Но он испугался не ямы и не того, что сулила наполнявшая ее серо-зеленая масса. Он боялся следующих слов Вечерского. И эти слова пришли, неизбежные и неумолимые.

«Вы рассказали мне о том, что случилось в госпитале. Вы думаете, что заставили тех людей умереть».

Дмитрий передернулся, как лошадь, ужаленная слепнем.

«В госпитале к тому моменту остались уже только умирающие, так что можете себя особенно не винить – они и так были обречены. Но мне лично во всей этой истории интересны два аспекта…»

Органная фуга в голове звучала все громче, все настойчивей. Он боролся с желанием сжать руками виски.

«Первое, – отчего-то легко перекрывая музыку, сказал Вечерский, – анализ показал, что гены погибших смешались с вирусной ДНК генбота и с последовательностями омний, которые ассимилировал генбот. Тут есть любопытный момент: почему генбот, попав в человеческий организм через омнии, не спас новых носителей? Создается впечатление, что Sacharomyces omnipresens ему больше по вкусу, чем Homo Sapiens. В поединке человек – омнии наш «генетический компьютер» решительно сыграл на стороне омний, и это очко не в нашу пользу…»

Слова терялись и теряли смысл. Дмитрий смотрел на подтаявший снег. Лечь бы, зарыться.

«И второе, – невозмутимо продолжал Вечерский, как будто не замечая состояния своего спутника. – Я предполагаю, что вы можете воздействовать только на организмы, зараженные генботом. По-моему, вы и есть мой биохакер, Дима. Вы то, что я несколько лет пытался получить в своей лаборатории. А теперь я хочу это проверить. Прикажите… – снова кивок в сторону дьявольского котла, – прикажите этой субстанции умереть».

Мысли ворочались тяжелыми валунами, рыхлым весенним льдом, но Дмитрий все же собрался и ответил: «Я могу убить и вас. И весь город. Всех зараженных генботом. Вы сами сказали – апоптоз[58] был первым приказом, вложенным в генбот…»

Вечерский улыбнулся уголком рта, насмешливо и невесело.

«Я в курсе, что я сказал, Дима. А все-таки вы попробуйте».

И он попробовал.