Солнечный свет, густой и тягучий, как мёд, заливал мастерскую, превращая частички пыли в танцующую золотую фату. В воздухе висел сложный, трёхслойный аромат. Верхние ноты занимал горьковатый кофе и цитрусовая свежесть только что разрезанного апельсина. Ноты сердца — тёплый, бархатистый шлейф кожи и едва уловимый, знакомый уже аромат парфюма «Катарсис», смешавшийся за ночь с собственным запахом Полины. И база — вечный, знакомый дуэт скипидара и лака, как фундамент этого мира.

Ренато с Полиной пребывали в состоянии лёгкого, приятного оцепенения, как после долгого концерта, когда музыка уже отзвучала, но ещё вибрирует в теле.

Полина, босая, в его просторной белой рубашке, стояла у окна, держа обеими ладонями большую чашку с кофе. Её поза была живой картиной — линия спины, изгиб шеи, свет, игравший в распущенных волосах. Ренато наблюдал за ней, опершись о косяк двери. Он тоже пил кофе, и одновременно впитывал живую женскую красоту Полины. В его внутренней галерее эстетических удовольствий появился новый шедевр: «Женщина с кофе у окна. После катарсиса».

— Ты смотришь на меня, как на картину, — сказала Полина, не оборачиваясь, словно чувствуя его взгляд на своей коже.

— Потому что это так и есть, — его голос был низким и немного хриплым. — У этого момента своя композиция, свет, запах, — Ренато сделал шаг, чтобы подойти к ней, чтобы вписать себя в этот кадр, но в этот момент снаружи раздался резкий, не терпящий возражений звонок в дверь. Эстетика мгновенно сменилась на физику. Звонок был как удар шпателем по натянутому холсту, он рвал не только тишину, но и хрупкую материю их утра.

Ренато замер. Взгляд его метнулся к Полине, и в нём читалось одно лишь слово: «Вторжение». Он только сейчас глянул на часы, и они показывали ровно десять утра. Пришлось идти открывать.

На пороге стояла Марта, в идеально скроенном брючном костюме цвета увядшего лавандового поля, её собранность была бронёй против этой утренней, слегка небрежной красоты. Рядом стояла мадам Вальтер в костюме из мягкой шерсти оттенка выдержанного вина: жакет с расширенными плечами и юбка миди. Шелковый платок с абстрактным узором, был небрежно повязан на шее.

Ренато первым поднялся в мастерскую, за ним вошла Марта. Её взгляд, быстрый, как вспышка, сделал моментальный снимок: два готовых портрета на мольбертах, на одном из которых была явно Полина; босые ноги Полины, стоящей у окна с чашкой кофе; белоснежная рубашка Ренато на ней, сидящая с такой интимной естественностью, будто она носит её годами; и оглушительная, приватная тишина вокруг.

Полина, встретив её взгляд, не смутилась и не засуетилась. Спокойным, плавным движением она поставила чашку на стол и, молча кивнув в знак приветствия, прошла мимо них к лестнице, скрывшись внизу. Этот уход вниз, вглубь квартиры, а точнее — в спальню, был красноречивее любых слов.

Марта постаралась сохранить все нахлынувшие эмоции внутри себя. Она просто зафиксировала момент, и в этой фиксации была целая вселенная непонимания, лёгкой холодной ревности, и горькая обида куратора, который полгода выстраивал идеальную экосистему для творчества, а художник, словно на зло, нашёл свой самый яркий огонь в случайном костре.

— Мы не помешали? — спросила Марта, глядя на Ренато с тем пронзительным вниманием, которое всегда заставляло его чувствовать себя слегка обнажённым. В её голосе не было упрёка, только лёгкая, отполированная до блеска ирония, но Ренато уловил под ней стальную нить настоящего вопроса: «Что происходит? И почему это произошло без моего ведома?»

— Вы пришли ровно в десять, как и договаривались, — парировал он, удерживая её взгляд. — Всё идёт по плану, — он намеренно выбрал деловой тон, переводя разговор в безопасное профессиональное русло, но тут же почувствовал, как ошибся. Слова «по плану» прозвучали горькой шуткой в этом пространстве, где пахло кофе, краской и явной, осязаемой близостью.

Мадам Вальтер, не обращая внимания на подтекст их обмена репликами, сделала шаг вперёд. Её глаза, широко открытые, уже нашли в полумраке мастерской знакомые очертания.

— Портрет… — прошептала она, и в её голосе дрожала вся надежда, на которую только было способно её сердце. — Ренато, вы закончили?

В этот момент на лестнице снова появилась Полина Корф. Её тёмные волосы уже были собраны в строгий пучок, подчёркивая овал лица и серо-золотые глаза. На ней были тёмно-зелёные шёлковые брюки и кремовая блуза с разрезом у гортани, открывающая хрупкость ключиц. Превращение было разительным: из полубожественного создания в рубашке художника она вновь стала той самой сдержанной парфюмершей. И всё же что-то неуловимое, возможно — лёгкость в движениях, глубокая тишина внутри взгляда, — безошибочно выдавали в ней женщину, переступившую порог своего одиночества и познавшую за ночь иное измерение близости. Она вернулась в мастерскую в самый драматический момент, словно чувствуя, что её присутствие здесь необходимо для полной картины.

— Да, — тихо, но очень чётко сказала Полина, и в её голосе вновь проступил лёгкий акцент. — Портрет закончен. Мы нашли недостающий элемент, — она произнесла «мы», и это короткое слово повисло в воздухе, обладая весом целого признания. Ренато почувствовал, как по его спине пробежал разряд. Он видел, как взгляд Марты скользнул с Полины на него, и в нём читалось не столько осуждение, сколько холодное, ясное понимание. Её худшие опасения подтвердились, её любимый художник был не один. Его творческий огонь теперь разжигала и согревала другая. Но всё это — их молчаливая дуэль, напряжение, пронизывающее воздух, — разбилось о тихий, прерывистый вздох мадам Вальтер. Она стояла, застыв между двумя мольбертами, и её взгляд метнулся от ядовитого вихря портрета Полины к спокойной, наполненной светом пустоты портрета её Луи. Оба холста стояли открытые, ведя безмолвный диалог друг с другом, и контраст между ними был ошеломляющим.

— Mon Dieu… — прошептала она, и её рука с тонкой золотой цепочкой на запястье неуверенно потянулась к портрету мужа, не смея коснуться. — Луи… — она медленно обошла мольберт, вглядываясь в те самые серебристо-серые тона, что Ренато наносил полупрозрачными лессировками. Она смотрела не на черты лица, а в ту самую наполненную воздухом пустоту, которую они с Полиной назвали свободой. — Он… ничего не ждёт, — голос мадам Вальтер дрогнул, в нём читалось странное, горькое прозрение. — Он просто… отпустил, — её глаза наполнились слезами, но это были слёзы избавления. Она обернулась к Ренато. — Вы не просто написали его портрет, вы… дали ему уйти. По-настоящему.

В этот момент Полина мягко шагнула вперёд. В её руках, двигавшихся с той самой замедленной грацией, будто в танце, были три блоттера.

— Портрет — это лишь половина правды, мадам, — сказала она, и лёгкий акцент делал её слова похожими на древнее заклинание. — Картина для глаз, а это для памяти, которая живёт здесь, — и она протянула мадам Вальтер первый блоттер. — Это — запах его страхов, запах отказа от каких-то возможностей. Капля иланг-иланга, щепотка морской соли, едва уловимая нота окисленного металла.

Мадам Вальтер, с глазами, полными слёз, поднесла полоску к носу и медленно закрыла глаза. По её лицу пробежала судорога, будто она узнала что-то давно забытое, но неизбежное. Затем Полина протянула ей второй блоттер:

— А это… запах его решений. Это свобода головокружения, она пахнет диким фенхелем, растущим на обрыве, и озоновой свежестью перед грозой. И наконец третий запах! Запах воздуха, который остаётся, когда ты перестаёшь ждать — запах… завершённости: тёплый амирис и горький грейпфрут.

Мадам Вальтер вдохнула попеременно один за другим запахи. И на этот раз её лицо озарилось странным, пронзительным спокойствием. Она посмотрела на портрет, потом на блоттеры в своей руке, и, наконец, перевела взгляд на Полину.

— Вы… вы вернули мне его не таким, каким я его помнила, — прошептала она. — Вы вернули мне его таким, каким он был на самом деле. Спасибо, — её пальцы бессознательно крутили шёлковый платок на шее — тонкий, с абстрактным узором, казавшимся сейчас символом всей её запутанной, и наконец-то распутанной жизни.

Тишина, наступившая после откровения мадам Вальтер, была тягучей и неловкой. Марта стояла, безупречно прямая, глядя в пространство где-то между Ренато и Полиной. Её лицо было маской профессиональной собранности, но в уголках губ затаилось напряжение. В этот момент её телефон завибрировал. Марта, обычно игнорирующая звонки, с почти заметным облегчением взглянула на экран.

— Простите, это срочно, — она отвела взгляд, поднося телефон к уху. — Да, я вас слушаю… Пришлите документы, я на связи, — положив телефон в сумку, она обвела взглядом мастерскую, задерживаясь на долю секунды на Полине и на Ренато. — Мне необходимо уехать. Неотложные дела в галерее, — её голос был ровным, но отстранённым. Она кивнула мадам Вальтер. — Я свяжусь с вами позже по поводу следующего этапа, и не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла. Её шаги по лестнице были быстрыми и чёткими.

Как только дверь внизу закрылась, мадам Вальтер снова повернулась к Ренато и Полине, её лицо сияло.

— Вы не представляете! Этот портрет, эти запахи… C'est une révélation! Теперь моя «Библиотека запахов ушедших эпох» обречена на успех! Это будет ваш общий триумф! — она схватила свою сумку, внезапно охваченная какими-то своими новыми идеями. — C'est magnifique! Мне нужно немедленно связаться с архитектором! Позвонить в Париж! — и счастливо кивнув им на прощание, она, словно на крыльях, выпорхнула из мастерской, оставив за собой шлейф возбуждённой, счастливой энергии.

Дверь внизу закрылась во второй раз. Ренато повернулся к Полине, и расстояние между ними сразу стало тёплым и притягательным.

— Finalmente… (с итал. — Наконец-то) — тихо выдохнул он, и всё его существо, каждый нерв, устремилось к ней. Полина ничего не ответила, лишь шагнула навстречу. Воздух вокруг них изменился: исчезла горьковатая нота кофе, отступил терпкий запах краски. Теперь пространство между их телами, между их вздохами, пахло тёплым мускусом, лавандой, нагретой на солнце, и чем-то неуловимо сладким, как цветущая липа в сумерках. Это был запах обретённого приюта, аромат нежности, которая не требует слов. Ренато смотрел на неё, и его охватило чувство, с которым он сталкивался лишь перед шедеврами в тишине музейных залов, — благоговейный трепет и всепоглощающее желание прикоснуться, слиться, проникнуть в саму суть. Воспоминание о прошлой ночи пронзило его как смутный, но жгучий восторг души, на мгновение вырвавшейся за пределы тела и встретившей родственную душу. Они не помнили объятий, не помнили шёпота — лишь головокружительное падение в бездну, где не было имён, не было прошлого, а лишь оголённая суть, сплетающаяся в танце. И теперь, трезвые и осознанные, они жаждали повторить то забытое путешествие, как зрячие первооткрыватели.

— Mia maga (с итал. — Моя волшебница)… — прошептал он, и это было похоже на молитву. Его взгляд скользнул по линии её шеи, по изгибу ключицы, скрытому шёлком блузки. Ренато не хотел эту блузку срывать. Он хотел чувствовать тепло Полины сквозь ткань, хотел, чтобы эта ткань стала частью её ауры, частью того сложного, многослойного аромата, что был ею. С каждой секундой в нём возрастало желание исследовать: каждый мускул, каждую родинку, каждую клеточку кожи, хранящую память о всех созданных ею парфюмах.

Ренато чувствовал, как кровь густеет и тяжело пульсирует в висках, но это было не слепое животное желание. Это было торжественное, почти невыносимое осознание того, что перед ним — живое воплощение той самой абсолютной гармонии, которую он тщетно пытался поймать на холсте всю свою жизнь. И теперь эта гармония дышала, смотрела на него серо-золотыми глазами и, казалось, ждала, когда он начнёт её «впитывать». Его пальцы сами сжались, вспоминая вес кисти. Ему хотелось водить ими по её коже, как по грунтованному полотну, оставляя следы лёгких поцелуев. Он хотел вдыхать её, как целый парфюм — с нотами трепета, с аккордом доверия, со шлейфом обещания. Ренато подошёл ещё ближе, и воздух заискрился:

— Я, — прошептал он. Его голос сорвался, и он не стал его поправлять, потому что все слова казались сейчас грубыми и неуместными. Вместо них он медленно, почти с мольбой, протянул к ней руку, ладонью вверх, и это было безмолвное предложение, приглашение в танец, который они начали вчера и продолжали всю ночь.

Полина приняла его протянутую руку, пальцы мягко скользнули по его ладони, касаясь линий жизни и судьбы, словно читая их, как ноты незнакомой, но волнующе прекрасной мелодии. Этот жест был одновременно и ответом, и новым вопросом. Внутри неё всё замерло и зазвучало одновременно. Ренато пробуждал в ней странное состояние тихой паники и абсолютного покоя. Её мир, обычно выстроенный с математической точностью, где каждая эмоция имела свой аромат и вес, теперь плыл, как акварель по мокрой бумаге, и в то же время обретал кристаллическую четкость. Он входил в её жизнь не как новый аромат, а как базовая нота, которой не хватало во всех её парфюмах. Та самая, что не ощущается вначале, но определяет всё: стойкость, характер, итоговое впечатление.

Полина чувствовала его взгляд на своей коже как физическое тепло, согревающее изнутри, будто в ней самом включили какой-то забытый источник света. И этот свет искал выход, стремился к Ренато. В нём не было ни капли той грубой определенности, что так часто встречалась в мужчинах, видевших в ней лишь красивый сосуд. Ренато же видел сам воздух, что этот сосуд наполнял. Он вдыхал её душу, и от этого её собственная суть обретала новые грани. Все сложные, противоречивые ноты её натуры — независимость, яд, ранимость, сила — он брал в руки, как драгоценные ингредиенты, и составлял из них гармонию. Её собственную, но такую, которую до него не мог составить никто. Её «я» больше не было набором блестящих, но разрозненных аккордов, оно становилось шедевром.

Полина позволила себе шагнуть ближе, сократив дистанцию до той, где их дыхание смешалось. Быть с Ренато значило обрести свой абсолютный шлейф, тот, что не выветривается, а становится частью воздуха, которым дышишь. Её рука сама потянулась к его щеке, чтобы ощутить тепло этой новой, обретенной цельности. Пальцы коснулись легкой щетины, и в этом прикосновении было тихое, безоговорочное признание.

Она смотрела на его губы, помня их вкус памятью души, вкус ночи, что стерла границы, и сейчас ей захотелось подтверждения. Подтверждения, что прошедшая ночь не была миражом. Что это соединение душ можно пережить снова, уже не теряя сознания, а обретая его в полной, оглушительной мере. И когда ее пальцы ощутили пульсацию крови у его виска, она наконец нашла единственное нужное слово, выдохнув его ему в губы беззвучным шепотом, который был слышен лишь душе:

— Ты…

Ренато услышал её беззвучное «Ты…» и больше не мог ждать. Его губы нашли её губы в поцелуе, который был продолжением вечернего разговора на кухне, прошедшей ночи, полёта, что начался в тот миг, когда он впервые уловил шлейф её аромата во дворе дома Амаи — горьковатый, ядовитый и манящий, как обещание тайны, которую теперь он наконец раскрывал.

…

А в это время Марта уже выезжала на залитый солнцем проспект. Стекло автомобиля не могло защитить её от воспоминания о том, как Ренато смотрел на Полину в своей мастерской. Этот образ жёг сильнее, чем слепящий свет солнечных лучей в лобовое стекло. Ей нужно было поговорить с кем-то, кто знал Ренато так же хорошо, как она. С кем-то, кто прошёл через это и чьё сердце было разбито тем же самым «даром» — его способностью растворяться в другой женщине так, словно до неё никого не существовало.

Марта резко повернула руль, направляясь в сторону «Sofrito». Ей нужно было к Нелли, только она могла понять и, не смотря ни на что, дать дельный совет.

К счастью, в дневное время посетителей было не много, и Марта, не задерживаясь в зале ресторана, пошла прямиком в кабинет Нелли. Дверь была приоткрыта. Она вошла без стука и застала ту за столом под лампой со старинным абажуром. Нелли не подняла глаз, её пальцы с тончайшим пинцетом поправляли усик диковинной бабочки, распластанной на небольшой чёрной бархатной подушечке. Крылья этого хрупкого создания, размахом с две ладони, переливались сапфирово-синим, будто ночное небо, усыпанное серебристо-белыми искрами. И дополняло всю эту красоту, отливающее обсидиановой глубью, тельце, которое, казалось, вобрало в себя всю тьму, лишь для того, чтобы ярче сияли крылья.

— Присядь, Марта, — голос Нелли прозвучал без удивления. Она, казалось, лишь подтвердила свой внутренний прогноз. — Знаю, ты приехала поговорить о Ренато и его новой музе.

Марта, ещё не сняв пальто, застыла у порога. Она готовила аргументы, выстраивала стратегию, а Нелли просто вынесла приговор, не дав ей сказать ни слова.

— Я… — начала Марта, но Нелли её перебила, наконец оторвав восхищённый взгляд от бабочки.

— Ты испугалась, что теряешь свой самый ценный актив. Что все твои вложения обесцениваются в одну ночь.

— Ты что следишь за мной… или за ним? — Марта наконец присела, но ей явно было не уютно. Она уже пожалела, что вообще приехала сюда, но любопытство бывшей международной журналистки снова взяло верх.

— Ты не ревнуешь как женщина, скорее — паникуешь как коллекционер, у которого на глазах крадут главный экспонат его коллекции, — продолжала спокойно Нелли, как констатацию факта. Её серые глаза, видевшие слишком много, смотрели на Марту без осуждения, но и без сочувствия. — Вот, смотри сюда! Алексей прислал её сегодня утром, — Нелли кивнула на бабочку. — Chrysiridia rhipheus или Урания мадагаскарская, красавица, скажи? — Нелли провела пинцетом над крылом, не касаясь его. — Её гусеницы питаются ядовитыми растениями и вся её красота — это предупреждение: «Попробуй укуси — умрёшь!» — Она снова подняла глаза на Марту, и в её взгляде читалась та же сложная смесь восхищения и горечи. — Эту бабочку невозможно разводить в неволе. Да, можно поймать, можно убить, можно наколоть на булавку… но нельзя приручить. И вся её синева — обман, и никакого синего пигмента нет, это лишь игра света на чешуйках. Чистая иллюзия, совершенная и нематериальная, — Нелли отложила пинцет, и её палец легонько указал на искрящиеся крылья. — Ренато всегда коллекционировал иллюзии, но эта, видимо, для него — живая Урания. Та, что несёт в себе и яд, и неземную красоту, которую нельзя удержать. Ты предлагаешь ему галерею, а она, — Нелли сделала паузу, давая словам нужный вес. — Она предлагает ему целый остров-заповедник, где все законы пишутся заново. Ты даёшь ему правила, а она даёт ему Мадагаскар — уникальный, дикий, полный эндемики. Как твои выверенные каталоги могут конкурировать с целой эволюцией, шедшей своим путём?

— Ты даже знаешь, как он назвал её? — Марта была в шоке, её начало трясти от злости.

— Я лишь предположила, но думаю, что не далека от истины, — голос Нелли звучал жёстко, почти ядовито. Она сама удивилась этой горечи, вырвавшейся наружу. Возможно, виной тому была эта бабочка на столе, как слишком уж откровенное напоминание о том, что нельзя приручить. А может, она просто узнавала в Марте себя, потому что когда-то тоже считала, что правила в искусстве пишутся кураторами, а не художниками.

В этот момент в сумочке у Марты зазвонил телефон. Она машинально достала его, поднесла к уху.

— Да, Игнат? — голос прозвучал отстранённо, но по мере того как она слушала, её поза начала меняться. Плечи расправились, спина выпрямилась, в глазах зажёгся знакомый Нелли огонь: холодный, аналитический, властный. — Лофт на Берсеневской?.. Да, я помню, мы смотрели его в прошлом месяце. Владелец согласен на встречу?.. Прекрасно! Нет, Игнат, слушай меня. Наша ставка — не выше трёхсот. Скажи ему, что наша галерея принесёт в это пространство тот уровень событий, который увеличит стоимость всего его остального имущества. Без нас это просто кирпичные стены. Дай мне два часа, я пришлю тебе финансовую модель.

Марта закончила говорить и положила телефон на стол. Нелли, наблюдая за метаморфозой, смотрела на неё с новым интересом. Во взгляде не осталось и следа от прежней растерянности. Теперь это был взгляд стратега, оценивающего ситуацию на своей территории.

— Извини, — сказала Марта, и её голос вновь приобрёл стальные нотки. — Мы с Игнатом расширяем пространство. В нашем городе уже тесно становится, вот и решили осваивать столицу. Просто без моего расчёта окупаемости он боится сделать даже встречное предложение.

— Узнаю твою деловую хватку, и такой ты мне нравишься гораздо больше, — одобрительно закивала Нелли. Она успела сделать заказ, и в тот момент, когда Марта опустила телефон на стол, дверь в кабинет бесшумно открылась. Официант внёс поднос с двумя чашками дымящегося ристретто и двумя стопками ликёра «Амаро-Монтенегро». Пока он расставлял их на столе, Нелли встала, открыла потайной шкафчик в стене, достала высокую бутылку в плёнке, пыльной от времени, и два пузатых бокала на высоких тонких ножках.

— Для серьёзных тем нужно серьёзное вино, — сказала она, ставя между ними «Брунелло ди Монтальчино» Riserva. — Теперь, когда формальности соблюдены, расскажи. Кто она, эта женщина, что заставила тебя забыть про лофт на Берсеневской? Я её видела тут с мадам Вальтер. Ты же сама их и свела, — напомнила Нелли. — Или ты вообще не по этому поводу этой дамочки ко мне пришла?

— К сожалению ты права, — делая глоток кофе, ответила Марта. — А дамочку, как ты выразилась, зовут Полина Корф, и она парфюмер, и к тому же ещё и ольфакторщица.

— Немка что ли? — уточнила Нелли, наливая в бокалы густое рубиновое вино.

— Из балтийских немцев, если быть точной, — Марта уже успела сделала глоток «Амаро», прежде чем ответить. — Её предки были парфюмерами ещё в Риге, а фамилия Корф, значит «корзина». Представляешь, судьба заранее определила ей собирать ароматы.

— Корзина… Нет, моя дорогая, не корзина, — Нелли протяжно выдохнула, пододвигая к ней бокал с вином. — Это реторта. Колба алхимика, в которой всё переплавляется во что-то новое, — она отломила кусочек сыра, при этом её взгляд стал немного колким. — И эта алхимичка теперь занимается не только духами, но и нашим с тобой художником. Рассказывай, как она умудрилась за два дня стать ему ближе, чем ты за полгода?

— Ты и это знаешь? — у Марты от удивления округлились глаза. — Признайся, ты следишь за Ренато⁈

— Слежу? — Нелли фыркнула, отставляя бокал. — Милая, у нас город размером со столовую салфетку. Мадам Вальтер звонила полчаса назад, перевозбуждённая, как дебютантка на первом балу. Потратила десять минут на восторги по поводу портрета смоего мужу Луи, который был написан за два дня, пробормотала что-то про эту «гениальную Полину» и её собственный портрет, а потом заказала столик на завтрашний вечер на четверых. Четверых, Марта! — Нелли подняла бровь, в её глазах плескалась ирония. — Явно рассчитывает устроить ужин в честь нового творческого союза. Ренато, Полина, она и ты… и на всякий случай попросила зарезервировать место для Игната. Видимо, надеется, что твой муж будет оплачивать счёт.

— Я имела ввиду — полгода, — пояснила Марта, отводя взгляд.

— Так я тебе и говорю — город маленький, — Нелли сделала ещё глоток вина, глядя на Марту поверх бокала. — Сложить два плюс два не сложно или ты такая наивная и думаешь, что твой муж Игнат не в курсе? Он же не слепой, он просто мудрый. Пока его «птица счастья» приносит в гнездо успешные контракты и лофты на Берсеневской, он готов мириться с её… творческими отступлениями.

— Да, ты права. Просто я сама не понимаю, что такого в этой Полине, что Ренато готов, мне кажется, на всё. Да, она эффектная, да — умеет составлять парфюмы, но она какая-то… холодная, как мне кажется. Слишком закрытая, и ощущение, что она… неприкосновенна. Как будто заперта в хрустальном сосуде.

— Именно поэтому он и «готов на всё». Ты описываешь не женщину, ты описываешь идеальный объект для коллекционера. Самую редкую бабочку под самым прочным стеклом. Ренато не интересуют доступные женщины, Марта. Его интересуют загадки, его влечёт тайна. А что может быть таинственнее женщины, которая, находясь в центре бури страстей, сохраняет внутреннюю стерильность? Она для него — чистейший холст, и он одержим желанием стать первым, кто нанесёт на него мазок, — Нелли подлила им обеим вина, давая Марте осознать жестокую правду. — Ты предлагала ему партнёрство, а она первородство, и это другая категория отношений. Ты борешься не с женщиной, моя хорошая, а с мифом, который он сам же и создал. Ты говоришь, она холодна и закрыта? — Нелли отодвинула бокал и слегка наклонилась вперёд, её губы тронула улыбка, лишённая веселья. — Для такого коллекционера, как Ренато это — высшая ценность. Ты сама сказала: «ощущение, что она неприкосновенна». Именно это сводит его с ума, — Нелли обвела взглядом часть своей коллекции бабочек под стеклом. — Посмотри на них. Самыми ценными всегда считались те, чьи крылья идеальны, на которых нет ни единой потёртости, ни единого намёка на то, что к ним прикасалась чья-то рука. Ренато почти десять лет писал и коллекционировал женщин-бабочек, каждая из которых в итоге оказывалась с надломленными крыльями. А эта… — Нелли кивнула в сторону, где в воображении витал образ Полины. — Она словно родилась уже под стеклом. В её холодности он видит ту самую, невозможную целостность, которую не может дать ему ни одна другая женщина. Включая тебя и меня. Ты спрашиваешь, что в ней такого? В ней есть его собственная одержимость неприкосновенным идеалом. Она — ходячее воплощение его навязчивой идеи. И пока она будет сохранять эту дистанцию, эта дистанция будет сводить его с ума, а твоя трагедия, Марта, в том, что ты, видимо, была и остаёшься слишком доступна. Ты стала реальностью, а реальность, увы, всегда проигрывает мифу.

И словно по заказу, телефон Марты снова зазвонил. На экране вновь высветилось «Игнат». Она вздохнула и, с сосредоточенным взглядом поднесла телефон к уху:

— Да, я помню! Что-то ещё, кроме финансовой модели по Берсеневской? — она встала, отодвигая бокал, и жестом попрощалась с Нелли. — Через сорок минут вышлю тебе все расчёты. Нет, погоди, лучше сам заезжай в офис — обсудим детали. Там есть нюансы с налоговым вычетом, — Марта закончила говорить на выходе из кабинета Нелли, маска деловой женщины была надета безупречно, но в глазах оставалась тень. — Лофт ждать не будет, — констатировала она, поправляя прядь волос, и повернувшись, чтобы послать Нелли воздушный поцелуй.

— Удачи с цифрами, моя дорогая! Они, по крайней мере, складываются в прогнозируемый результат.

— До завтра! Чао!

Дверь закрылась. Нелли осталась одна в кабинете, где в воздухе всё ещё витал горьковатый аромат «Амаро» и несложившихся судеб. Она подошла к бабочке Урании, всё так же сиявшей под стеклом. — А мифы, — тихо произнесла она. — К сожалению, в балансе не отражаются.

…

Послеполуденные лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, ударяли в огромное зеркало на потолке и рассыпались по спальне золотистыми бликами, в которых танцевали пылинки. Воздух был густым и сладким, пропахшим уцелевшим на коже Ренато горьковатым шлейфом её «Катарсиса», смешавшимся с солёным запахом их тел. Он вёл ладонью по спине Полины, и под его пальцами её кожа оживала, как холст, на который ложится первый, решающий мазок. Это было не просто прикосновение — это было вопрошание. Каждый её вздох, каждый обрывок несказанного слова он впитывал, словно краску, стремясь слепить из их близости новую, невиданную доселе форму. Обычно такая сдержанная, Полина отдавалась этому хаосу с пугающей самоотдачей. Её «яд», её неприступность растворились, превратившись в чистую, обжигающую энергию. Она не просто принимала его, она встречала его, и в этом встречном движении было нечто большее, чем страсть. Скорее даже — узнавание на клеточном уровне и единое слияние.

Когда новая волна накатила, выгибая её спину, Полина не закричала, а засмеялась — тихим, освобождённым смехом, в котором пульсировали изумление и торжество. Этот смех, слившийся с его сдавленным стоном, и стал той высшей точкой, тем экстазом, что рождается из рухнувших между двумя душами стен.

Они замерли, сплетённые воедино на широкой кровати, слушая, как их сердца выстукивают один ритм. Ренато лежал на спине, его взгляд был прикован к отражению в потолочном зеркале, к их двум телам, ставшим одним целым на помятых простынях.

— Видишь? — его голос прозвучал приглушённо. — Это мы.

Полина, прижавшись щекой к его груди, медленно кивнула. Ей не нужно было смотреть, она и так чувствовала это. Их общая вселенная перестала быть метафорой, она пахла их кожей, звучала их дыханием и была навечно запечатлена в безмолвном зеркале.