До того времени, когда Ху Яобана сняли с поста генерального секретаря ЦК КПК, у меня с ним были только рабочие контакты, у наших отношений не было исторических корней. Когда я работал в комитете по делам молодежи в Яньани, я слышал о Ху Яобане исключительно одобрительные высказывания.

Впервые мы с ним встретились или столкнулись по работе в марте 1958 г. Тогда группа во главе с премьером Чжоу Эньлаем выехала для обследования положения в район Санься, то есть Трех ущелий на реке Янцзы. Мы оказались тогда на одном речном судне. Кто-то играл в облавные шашки, а мы со стороны наблюдали за игрой. В 1959 г. во время Лушаньского совещания, или пленума ЦК КПК в Лушане, мы с ним не были в одной группе. В «Протокольных записях» выступлений на заседаниях этих групп не было почти никаких его высказываний. В мае 1975 г., когда меня выпустили из тюрьмы Циньчэн, я был возвращен на гидростанцию Моцзытань в провинции Аньхой «вести трудовую жизнь». Ранним утром 24 декабря 1977 г., узнав из сообщения по радио о том, что ЦК партии назначил Ху Яобана заведующим организационным отделом ЦК, я всю ночь писал длинное письмо, в котором требовал, чтобы мне было возвращено мое доброе имя. На следующий день я отправил это письмо. Одновременно моя старшая сестра (Ли Инхуа, член партии с 1938 г.) со своей дочерью Ли Наньян неоднократно приходила в дом Ху Яобана. И тогда я получил возможность сначала отправиться в Хэфэй на лечение, а затем в январе 1979 г. я вернулся в Пекин и был восстановлен на работе, в должности. В том же году я написал статью «Воспоминания о Тянь Цзяине». В то время еще не был проведен митинг, на котором Тянь Цзяину было возвращено его доброе имя. Я опасался, что возникнут трудности с публикацией этой статьи, если просто отправить ее в редакцию газеты «Жэньминь жибао». Поэтому я сначала послал ее на прочтение Ху Яобану. Немедленно появилась его резолюция: «Нет никаких оснований не публиковать эту статью; допустим и стиль Лу Синя для этой статьи».

[Из описания истории взаимоотношений Ли Жуя с Ху Яобаном видно, что речь идет о двух людях, которые, каждый своим путем, пришли к сходным или одинаковым выводам относительно политики Мао Цзэдуна. Ху Яобану было прекрасно известно, что Ли Жуй пострадал за поддержку позиции Пэн Дэхуая, за то, что он осудил «великий скачок» и «народные коммуны». Ху Яобан также подержал Ли Жуя в его желании восстановить доброе имя другого политического секретаря Мао Цзэдуна Тянь Цзяина, который был вынужден покончить с собой во время «культурной революции». Следовательно, основным объединяющим Ху Яобана и Ли Жуя моментом было критическое отношение к Мао Цзэдуну. Ху Яобан считал, что именно тот человек, который хорошо знал Мао Цзэдуна и был принципиален, пострадал за это, и может стать его помощником в гигантской работе по реабилитации миллионов китайцев, репрессированных во время «культурной революции». — Ю.Г]

В начале 1982 г. мне исполнилось 65 лет. Я решил уйти на пенсию из министерства энергетики. В это время Чэнь Юнь решил, что меня следует направить в организационный отдел ЦК партии для организации и создания управления по выдвижению молодых кадровых работников. Было решено значительно повысить роль этого управления. Людей в него отбирали особенно строго. Говорили, что с этим делом в организационном отделе тянули целый год и никак не решали вопрос. Причина состояла в том, что в составе организационного отдела ЦК КПК имелись управления, которые ведали местными кадрами или кадрами на местах, в провинциях, кадрами для сферы различных отраслей экономики, кадрами для сферы пропаганды и образования; иначе говоря, в соответствии с распределением участков работы, распределением обязанностей, каждое управление ведало всеми кадровыми работниками, которые работали в той или иной системе, в той или иной области. Вполне естественно, что сюда, конечно же, входил вопрос об отборе и выдвижении кадров из числа молодежи или молодых кадров. И когда возникла мысль создать отдельно такое управление, то разве это действительно не было похоже на то, как в свое время внутри государственного планового комитета появился на время еще и некий «малый Госплан». Я знал, что это крайне трудная работа. У меня имелся опыт, я «поварился» в аппарате ЦК партии в свое время. Мне не хотелось снова погружаться в эту кухню. Мне хотелось «спокойно провести остаток лет». Однако Чэнь Юнь был настроен весьма решительно. Он побуждал меня вступить в должность. К тому же он по недоразумению полагал, что я «могу согласиться только на повышение и не могу согласиться на понижение», а именно по этой причине не желаю становиться начальником всего лишь управления. И тогда мне оставалось лишь подчиниться. В марте того же 1982 г. я был переведен в организационный отдел ЦК КПК. Я всем сердцем и совершенно искренне поддерживал курс ЦК партии на то, чтобы «кадровые работники проникались духом революционности, то есть революционного подхода к работе, чтобы они учились и набирались знаний, чтобы кадровый корпус омолаживался, а также чтобы кадровые работники становились специалистами и профессионалами в своем деле». Я был намерен со всей решительностью проводить в жизнь курс партии на то, чтобы на упомянутой основе отбирать и выдвигать смену, то есть воспитывать кадровый резерв (в то время это именовалось созданием «третьего эшелона»).

[В 1982 г. руководящую роль при решении важных кадровых вопросов в партии играл Чэнь Юнь. Именно тогда мне доводилось слышать от знакомых в Китае, что в КПК двум людям достаточно сказать «всего два слова», чтобы все выполняли их указания. Этими людьми были Чэнь Юнь и Дэн Сяопин, Дэн Сяопин и Чэнь Юнь. Из этого следовало, что после смерти Мао Цзэдуна в известном смысле была восстановлена старая партийная иерархия, сложившаяся после VIII съезда КПК, состоявшегося в 1956 г.

В свое время Чэнь Юнь был выше Дэн Сяопина в табели о рангах. Он занимал пост заместителя председателя ЦК КПК, в то время как Дэн Сяопин был при Мао Цзэдуне всего лишь генеральным секретарем ЦК КПК.

После смерти Мао Цзэдуна из старого состава руководства выжили только Чэнь Юнь и Дэн Сяопин. Чэнь Юнь, конечно же, полагал себя старшим по положению в партии лидером. Дэн Сяопин также претендовал на это. Руководство политикой партии стало на время «двухголовым».

В начале 1980-х гг. Чэнь Юнь имел возможность решать вопросы о назначениях в аппарате ЦК партии. Вполне очевидно, что это делалось по согласованию с другими руководителями и, прежде всего, с Дэн Сяопином. Тем не менее инициатива принадлежала Чэнь Юню.

Представляется не случайным то, что Ли Жуя выдвинул Чэнь Юнь. Вероятно, политически Ли Жуй представлялся Чэнь Юню более близкой по духу фигурой, чем Дэн Сяопину, который и при жизни Мао Цзэдуна, и после его смерти проявлял необычайную осторожность, когда речь шла о тех, кто не нравился Мао Цзэдуну.

Свою роль тут могло сыграть и то, что и Ли Жуй, и, вероятно, Ху Яобан были близки к группе военачальников, которые входили в группу маршала Пэн Дэхуая.

Дэн Сяопин же относился к другой группе, к военачальникам, служившим под командованием маршала Лю Бочэна.

Важно отметить, что Чэнь Юнь решился в 1982 г. на подлинную революцию в кадровой политике партии. Он полагал, что устоявшаяся система работы организационного отдела ЦК ПК не позволяет обновить руководящий кадровый состав партии. Поэтому, наряду с существовавшими отраслевыми подразделениями орготдела ЦК, Чэнь Юнь решил создать некий орган, стоящий выше упомянутых подразделений, управление по подбору новых кадров для руководства всеми областями жизни партии и государства. Руководителем этого управления Чэнь Юнь и решил назначить Ли Жуя. Иными словами, Чэнь Юнь доверил Жую формирование «будущего партии», «третьего эшелона» ее руководителей, молодой смены тогдашнего руководства ЦК КПК и провинциального руководства партии.

Примечательно и еще одно обстоятельство, характерное для мышления руководителей КПК Чэнь Юнь думал, что Ли Жуй отказывался от предложенного ему поста по той причине, что номинально это был пост ниже по рангу, чем его прежняя должность. В то же время Ли Жуй, узнав о таких настроениях Чэнь Юня, поспешил согласиться с предложением, чтобы отвести от себя подозрения в карьеризме. — Ю.Г.]

Конкретные задачи управления по делам молодых кадров орготдела ЦК партии состояли в том, чтобы отбирать и выдвигать кадровый резерв, то есть работников на уровне руководителей провинций и министерств (в общей сложности в итоге проведенной работы были изучены кандидатуры свыше тысячи человек).

Первый этап этой работы заключался именно в том, чтобы обеспечить обновление кадрового состава применительно к делегатам XII съезда партии. В мае 1982 г. была создана группа по подбору кадров для XII съезда. Руководителем этой группы стал Ху Яобан; заместителями руководителя были Юй Цюли, Чэн Цзыхуа. За повседневную практическую работу отвечал Юй Цюли. В группу входили более десяти человек. Я отвечал за работу канцелярии этой группы. В число сотрудников канцелярии входили заведующий управлением делами орготдела и другие сотрудники; они должны были связываться со всеми центральными министерствами и ведомствами, а также с провинциями. Они должны были также готовить и выпускать «Краткие доклады», направляя их на рассмотрение в ЦК партии. Группа работала в Юйцюаньшане. Ху Яобан также отвечал за работу группы по подготовке политического доклада XII съезду партии (Ху Цяому был его заместителем по этой работе). Все работали в Юйцюаньшане. Ху Яобан лишь изредка участвовал в заседаниях группы по подбору кадров. Группа по подбору кадров имела своей задачей подготовку трех списков к XII съезду: список членов ЦК партии, список членов комиссии по проверке дисциплины и список членов комиссии советников ЦК КПК. Мы провели тогда в Юйцюаньшане месяца три-четыре. Работа, конечно же, была сложной и объемной и очень трудной. Иной раз, только для того, чтобы ввести в список одно новое имя и снять из списка только одно старое имя, было необходимо провести длительное исследование вопроса. Изучать проблему снова и снова, неоднократно; принимать решение оказывалось возможным только спустя очень длительное время. Помнится, что мне довелось дважды или трижды представлять Ху Яобану систематизированные доклады. Обычно он легко сходился с людьми. Обмениваться с ним мнениями было просто. Самое глубокое впечатление оставил такой факт. Речь шла о человеке средних лет или даже о молодом человеке, который в то время был довольно известен, но за которым тянулся «должок» времен «культурной революции». Это был работник из системы министерства угольной промышленности. Стоял вопрос о том, оставлять ли его в ЦК партии, так как он был членом ЦК КПК 11-го созыва. Мы с Ху Яобаном дважды или трижды возвращались к дискуссии по этому вопросу. У каждого из нас были свои доводы. В конечном счете Ху Яобан подчинился общему мнению. Этого человека не оставили в списках. У меня же в то время было такое ощущение, что, с точки зрения Ху Яобана (а он был в то время генеральным секретарем ЦК партии), в общем и целом я мог заслуживать его доверия (дело было в том, что я всегда поступал так, как считал нужным, то есть гнул свою линию, невзирая на мнения других людей, и это мне же потом и икнулось; как говорится, кто бубенцы на шею тигра привязал, тому их и развязывать, иначе говоря, сам заварил кашу, самому и пришлось расхлебывать; но об этом я тут говорить не буду, потому что в данном случае речь идет о Ху Яобане). Выполняя обязанности в этой группе по кадровым делам, я был вынужден выдвигать людей и отбирать их, а также утверждать их ввод в состав ЦК КПК, внесение их в список членов ЦК партии. Я никоим образом морально не был готов к такого рода работе. Затем состоялся XII съезд партии. Его историческое значение общеизвестно. В свое время по предложению журнала «Шикань» я написал стихи, восславил этот съезд и выразил свои надежды на него.

[Открывается закулисная сторона подготовки XII съезда КПК, состоявшегося в 1982 г. Оказывается, практическая работа по подготовке и политического доклада съезду, и списка будущего ЦК партии велась под руководством Ху Яобана. В то же время политический доклад ему помогал готовить Ху Цяому, который был известен как один из идеологов партии, сохранивших верность, по крайней мере, части идей Мао Цзэдуна. Что же касается формирования нового состава ЦК КПК, то, судя по словам Ли Жуя, он сам был настроен более решительно, хотел исключить из ЦК КПК всех, кто активно проводил в жизнь установки «культурной революции», в то время как Ху Яобан был более осторожен и лишь под большим давлением согласился с некоторыми предложениями Ли Жуя. Иными словами, Ху Яобан играл тогда ведущую роль в организации всей практической работы партии, сочувствовал новым веяниям, обновлению, но в то же время был вынужден считаться с инерцией прошлого. — Ю.Г.]

У XII съезда КПК был эпилог: о нем не сообщалось в печати, не осталось и кинокадров, его запечатлевших, не осталось и ни одной фотографии. Съезд вот-вот должен был завершиться.

Прозвучали слова Ху Яобана: Вновь избранные делегаты съезда из числа людей среднего возраста и молодежи выразили желание, чтобы я отобрал из их числа от 30 до 40 человек и представил их политбюро ЦК партии и чтобы предварительно были отпечатаны и распространены краткие сведения об этих людях.

Осуществить предложенное оказалось легко. Все было сделано очень быстро. В день закрытия в одном из залов Дома ВСНП, насколько мне помнится, собрались маршал Е Цзяньин, Дэн Сяопин, Чэнь Юнь, Ли Сяньнянь, Дэн Инчао, Пэн Чжэнь. (Со времени пленума в Лушане в 1959 г. мне не доводилось видеть маршала Е Цзяньина. Но почтенный старец меня все-таки узнал.) Председательствовал Ху Яобан. Мне было поручено представлять эту группу молодых людей и людей среднего возраста, одного за другим. Почтенные старцы широко улыбались. Они были очень рады.

[В политической культуре современного Китая это — знаковое событие. Имела место встреча старых руководителей партии с будущими преемниками. При этом все эти 30–40 человек были отобраны сторонниками обновления, реформаторами-демократами.

Иначе говоря, XII съезд партии завершился, по крайней мере, внешним согласием ветеранов с тем, чтобы их в будущем заменили люди, не связанные общим прошлым с политикой Мао Цзэдуна, особенно с политикой периода «культурной революции». Конечно, совсем не обязательно, что это было искреннее приятие некоторыми ветеранами и самой идеи обновления, и ее представителей, включая Ху Яобана, однако важно подчеркнуть, что в момент проведения съезда сложилась ситуация, при которой оказывалось возможным в определенной мере осуществлять процесс обновления и высвобождения от оков старых маоцзэдуновских догм. — Ю.Г]

Начиная со времени после XII съезда партии и вплоть до 1984 г., когда я ушел с поста, мне, исполняя свои служебные обязанности, доводилось иной раз присутствовать на заседаниях секретариата (ЦК КПК). Я своими глазами видел, как проходили заседания секретариата, я видел, как генеральный секретарь вел эти заседания и как решались некоторые вопросы. В 1958 и 1959 гг. мне тоже доводилось присутствовать на некоторых широких и узких заседаниях ЦК партии. Я своими глазами видел, как руководил Мао Цзэдун. Все это дало мне возможность почувствовать, что мы действительно вступили в некую новую эру. То, что раньше представляло собой театр одного актера, арену для одного-единственного оратора, ныне стало местом, где выступали все. (Однако в заседаниях секретариата оба почтенных старца не принимали участия; в новое время мне не довелось присутствовать на заседаниях постоянного комитета политбюро.) Генеральный секретарь в присутствии других людей был просто одним из равноправных участников совещания. Он был человеком небольшого роста. Иной раз, когда он выступал, казалось, что даже стоя он выглядел ростом ниже, чем те люди, которые сидели. Ху Цяому призывал Ху Яобана выступать сидя. Это выглядело как некая опека и никак не радовало.

[Ли Жуй снова и снова обращался к главной теме своего выступления с этими воспоминаниями. Он сопоставлял то, свидетелем чего ему довелось быть в конце 1950-х гг., и то, что существовало в начале 1980-х гг. при руководстве Ху Яобана. Главное отличие было в том, что Мао Цзэдун властвовал единолично, не допуская никакой демократии, никакого обсуждения проблем. При Ху Яобане впервые в истории КПК и КНР установилась атмосфера демократии или относительной демократии, каждый мог свободно высказать свое мнение. Ху Яобан в ходе такого рода обсуждений умел быть лишь одним из равноправных участников совещаний.

Ху Яобан был человеком небольшого роста. Ноу него не было «комплекса Наполеона». В то же время оказавшийся в составе руководства старый идеолог партии Ху Цяому пытался занимать положение некоего «покровителя» Ху Яобана. Вполне вероятно, что Ху Цяому выполнял, прямо или опосредованно, волю или демонстрировал настроения, присущие, возможно, Дэн Сяопину.

Наконец важно еще раз отметить, что политический механизм, сформировавшийся к первой половине 1980-х гг. в КПК, представлял собой сложную конструкцию. Наверху располагались «два старца», Чэнь Юнь и Дэн Сяопин. Они, подобно императрице Цыси, руководили «из-за бамбукового занавеса». На практике это означало, что они, с одной стороны, считая себя выше всех остальных членов руководства партии, не присутствовали на заседаниях руководящего органа партии, постоянного комитета политбюро ЦК КПК. В случае необходимости они вмешивались вход событий, не принимая участия в равноправном по характеру обсуждении вопросов на заседаниях руководства.

В то же время снова возникал известный феномен политической жизни в КПК-КНР. Руководство практическими делами доверили или «свалили» на Ху Яобана. На его долю досталось разгребание горы трудностей, которые оставила эпоха Мао Цзэдуна. Чэнь Юнь и Дэн Сяопин, каждый по-своему, оставались от этого в стороне и лишь по мере необходимости вмешивались в этот процесс. Над Ху Яобаном и другими членами руководства партии постоянно висел дамоклов меч в виде «незримых» «двух старцев», ибо их решение могло перечеркнуть и политическую деятельность, и судьбы официальных членов руководства партией.

Наконец особенностью политического театра того времени была ситуация, напоминавшая описанное в «Театральном романе» М. Булгакова. Существовал механизм руководства партией, во главе которого были «два старца», которые никогда не общались между собой, что затрудняло практическую работу и создавало обстановку неустойчивости. При этом каждый из «старцев» имел в руководстве партии свою креатуру.

Ху Яобан не был креатурой ни Чэнь Юня, ни Дэн Сяопина. Он был вынужденно приемлем на некоторое время и для Чэнь Юня, и для Дэн Сяопина. С ним пришлось мириться, потому что он отражал настроения большинства членов партии и большинства населения страны, когда речь шла об отношении к последствиям правления Мао Цзэдуна и в первый период после окончания эпохи Мао Цзэдуна.

Можно посмотреть на то, что происходило, и с другой стороны, приняв во внимание, что сами Чэнь Юнь и Дэн Сяопин были настолько связаны с эпохой Мао Цзэдуна, что не могли лично выйти на авансцену, ибо, вполне вероятно, быстро допустили бы ошибки в практической работе, вызвав возмущение большинства в партии и в стране своими шагами и проявлением своего «политического нутра». — Ю.Г.]

Мне запомнились два случая применительно к тому, как решались кадровые вопросы. Однажды, когда обсуждались соответствующие вопросы, выступал Ху Цяому. Резким тоном и с суровым видом он грозно вещал: Чжоу Ян, Ся Янь, Ба Цзинь — это троица главарей того, что именуется либерализацией. (Мне доводилось слышать, что Ван Чжэнь, выступая в партийной школе ЦК партии, поносил «этого, как его там, и фамилия у него какая-то чудная, какой-то Ба…».) Тогда никто не возразил, и это предложение как будто бы прошло. Однако Ху Яобан смог защитить Ба Цзиня; правда, ему не удалось защитить Чжоу Яна.

[В начале 1980-х гг. параллельно и одновременно развивались два процесса.

С одной стороны, реабилитация пострадавших во время «культурной революции», возвращение людям, погибшим и выжившим, их доброго имени или их репутации.

С другой стороны, под флагам защиты чистоты коммунистических идей, идеологии социализма, идей Мао Цзэдуна предпринимались попытки заткнуть рот тем деятелям культуры, литературы и искусства, которые только что были реабилитированы и начали активно осуждать идеологию КПК, идеологию времен Мао Цзэдуна, в результате применения которой на практике они и были репрессированы. Главное, с точки зрения этих деятелей культуры, было в том, чтобы осознать бесчеловечность идей Мао Цзэдуна и не допустить их существования в какой бы то ни было форме в Китае.

Внутри высшего руководства КПК в то время сразу же начала активно действовать группа ревнителей «чистоты» коммунистической идеологии, идей Мао Цзэдуна. Самыми заметными фигурами среди них были Дэн Лицюнь и Ху Цяому, а также близкий к Дэн Сяопину генерал Ван Чжэнь. Очевидно, что они ощущали сочувствие к своим взглядам со стороны других членов руководства партии, но прежде всего, возможно, Дэн Сяопина.

Их выступление против обновления велось под лозунгом борьбы против того, что они именовали либерализацией или буржуазной либерализацией или буржуазным загрязнением.

Мишенями своих атак они выбрали Чжоу Яна, Ся Яня, Ба Цзиня. Чжоу Ян до «культурной революции» был заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК КПК. Ся Янь был фактическим руководителем китайской кинематографии. Ба Цзинь — один из самых известных китайских писателей двадцатого столетия.

Именно Ба Цзинь наиболее активно выступал за то, чтобы до конца осудить «культурную революцию» и разоблачить ее организаторов и активных проводников. В апреле 1986 г. председатель союза китайских писателей Ба Цзинь в беседе с друзьями сказал: «Я призываю создать музей «культурной революции». Она принесла нашей стране и народу неисчислимые бедствия. Боюсь, что ее воздействие не исчезнет на протяжении жизни нескольких поколений людей. Поэтому необходимо всеми силами ниспровергать «культурную революцию». Это не пустые слова. Необходимо как следует обобщить этот горький исторический урок. Я призываю создать музей «культурной революции» для того, чтобы все, включая нас самих и последующие поколения наших потомков, не забывали этот кровавый урок». Высказывание Ба Цзиня было опубликовано 29 апреля 1986 г. в газете «Янчэн ваньбао».

Характерна также та ненависть к Ба Цзиню и, думается, вообще к свободным и культурным людям, которая сквозила в высказывании близкого к Дэн Сяопину генерала Ван Чжэня, пытавшегося издеваться даже над псевдонимом писателя. Вряд ли Ван Чжэнь знал, что этот псевдоним составлен из фамилий двух людей, которые по духу были близки Ба Цзиню. Речь шла о Бакунине и Кропоткине. Из первого слога в китайской транскрипции фамилии первого из них и последнего слога в фамилии второго и составлен псевдоним «Ба Цзинь». В годы «культурной революции» Ба Цзинь далеко не случайно тайком переводил на китайский язык «Былое и думы» А.И. Герцена, подчеркивая в беседах с друзьями, что в этой книге можно найти многое такое, что помогает увидеть в подлинном свете и поведение Мао Цзэдуна, и его образ мыслей. Ван Чжэнь, вероятно отражая общие с Дэн Сяопином настроения, еще больше ненавидел Ба Цзиня за то, что этот талантливый и влиятельный китайский писатель питал дружественные чувства к нашей стране, особенно к нашей культуре. — Ю.Г.]

Второй случай касался кадров редакции газеты «Жэньминь жибао». Когда критиковали «призыв абсолютно повиноваться всему, что было сказано Мао Цзэдуном, во всем действовать так, как завещал Мао Цзэдун», Ху Яобан был еще в партийной школе ЦК КПК (руководил этой школой). Он очень хорошо наладил сотрудничество с газетой «Жэньминь жибао». Благодаря этому газета действительно сыграла роль рупора курса на последовательное осуществление реформ и на открытость. Именно по этой причине газета и подвергалась более всего нападкам со стороны Ху Цяому, Дэн Лицюня. Редакция газеты «Жэньминь жибао» оказалась в данном случае той самой важной последней позицией, которую они не могли поставить под свой контроль в той области, где они руководили делами. Общеизвестно, что после того, как были репрессированы Ху Цзивэй и Ван Жошуй, в издательстве газеты «Жэньминь жибао» остался один лишь Цинь Чуань, который не подчинялся их приказам. Отдел пропаганды ЦК КПК направил в издательство газеты руководящую группу из четырех человек во главе с Ван Жэньчжи Они хотели скопом выгнать всю прежнюю руководящую команду. В орготделе ЦК КПК некоторые руководители предполагали или были намерены утвердить или санкционировать такое решение. В этот момент появились разговоры о том, что этот самый Ван Жэньчжи на 2-м пленуме ЦК КПК распалился и заявлял: на всех фронтах мы уже подверглись серьезному духовному загрязнению, дело обстоит таким образом, что представляется, что капитализм уже как бы полностью реставрирован. И вот тогда я посоветовался с Чэнь Епином (который в то время был заведующим орготделом ЦК партии), и мы пришли к выводу о том, что представленный на утверждение список (нового руководства «Жэньминь жибао») состоит из одних лишь теоретических работников. А это, пожалуй, не годится. 7 января 1983 г. при обсуждении этого вопроса у Си Чжунсюня присутствовавшие там Цяо Ши, Сун Жэньцюн, Чэнь Епин не согласились с представленным списком. Мало того, я еще и сказал слово в защиту Ху Цзивэя. А также заявил, что Ху Цяому нетерпим к людям. И тогда мы вернулись в отдел и продолжили обсуждение там. Поставили заслон на пути этого проекта. 12 января начальник управления кадров отдела пропаганды явился в орготдел с целью поторопить с решением этого вопроса. Чэнь Епин также сказал мне, что ему звонил Дэн Лицюнь и в разговоре сказал, что я выступаю против предлагаемого решения. В январе я принимал участие в заседании секретариата, на котором обсуждался вопрос о руководстве в Гуанси-Чжуанском автономном районе (ГЧАР) и в провинции Хунань, а также вопросы, оставшиеся в наследство от «культурной революции». Ху Яобан, говоря о статье Лю Цзунъюаня «Осудить стремление мстить», обратил внимание на содержащуюся в ней фразу: «Если члены одного рода будут все время мстить один другому, то разве кому-либо удастся избавить всех нас от хаоса, смуты и беспорядка, которые наступят в результате такого поведения?» Ху Яобан сказал в этой связи, что следовало бы нам учиться у наших предков. Вернувшись домой после этого заседания, я нашел оригинальный текст и понял, что эти высказывания никоим образом не связаны с ситуацией в ГЧАР. И тогда я написал письмецо Ху Яобану, пояснив ситуацию. 19 января на заседании секретариата обсуждался вопрос о кадрах для «Жэньминь жибао». На заседании несколько человек заявили, что выступление Ван Жэньчжи на 2-м пленуме ЦК партии было слишком «левым». А потому никак нельзя допустить, чтобы он принял в свое ведение эту газету. Ху Яобан же сосредоточился на мысли о том, что никак нельзя превращать газету в теоретический орган. Я выступал последним и сказал, что представленный список не подходит, что газета должна реагировать на явления сегодняшней действительности, что это бремя тяжелое, которое нельзя опустить ни на один день, что книжники не способны вести газету. Ху Яобан добавил одну фразу: слово «книжники» надо поставить в кавычки. Дэн Лицюнь присутствовал, но не сказал ни слова. Таким образом, представленный список был отклонен. То, как решался вопрос о кадрах для «Жэньминь жибао», вероятно, углубило у Ху Яобана представление обо мне.

[Борьба в руководстве КПК не прекращалась ни на минуту и после смерти Мао Цзэдуна. Руководство отделом пропаганды ЦК КПК попало в руки Дэн Лицюня и Ху Цяому. Им удалось поставить под свой контроль почти все СМИ в КНР. Только газета «Жэньминь жибао» проводила идеи обновления. В редакции этой газеты прогрессивные позиции занимали Ван Жошуй, Ху Цзивэй, Цинь Чуань. ДэнЛицюню и другим удалось добиться отстранения Ван Жошуя и Ху Цзивэя. Они попытались заменить главного редактора своим человеком — Ван Жэньчжи. Лишь благодаря усилиям орготдела ЦК КПК, в том числе Ли Жуя, удалось найти аргументы, и не допустить назначения Ван Жэньчжи. Ху Яобан был за обновление, но нуждался в доводах, которые формально позволяли ему отвести кандидатуру Ван Жэньчжи. Ли Жуй представил такой аргумент, назвав Ван Жэньчжи «книжником», теоретиком. Ху Яобан зацепился за это и заявил, что газета «Жэньминь жибао» — это не теоретический орган партии, а орган пропаганды практической политики, поэтому «книжникам» в реакции этой газеты делать нечего. Все это свидетельствовало о том, что борьба в руководстве партии была острой, что позиции Ху Яобана и его сторонников последователи Мао Цзэдуна считали ни больше ни меньше, как скатыванием к капитализму. — Ю.Г.]

У моей супруги были двое хороших знакомых — супруги Янь Бинь и Юаньюань. Их родители были в тесных отношениях с Ху Яобаном и его женой. Мать Юаньюань училась вместе с женой Ху Яобана Ли Чжао в университете для женщин в Яньани. На церемонии похорон Ху Яобана я видел, что упомянутые мной люди стояли рядом с родными Ху Яобана. Они часто бывали у нас дома. Поэтому Юаньюань иной раз исполняла роль «связной» между мной и Ху Яобаном тогда, когда нужно было сообщить какую-нибудь новость. От нее я также узнавал о настроениях и размышлениях Ху Яобана, да и о нем как о человеке. Вот кое-что из того, что мне запомнилось.

Ху Яобан наиболее последовательно отрицал «культурную революцию». Он наиболее твердо придерживался «критерия истины». Он считал, что партия больше не может терпеть опасность «левизны». Он до мозга костей запомнил зло, которое принесла «левизна». Он делал упор на таких принципах, как свобода, демократия, гуманность. Он был хорошо знаком с историей развития этих процессов на Западе. Он очень хотел воспринять новые идеи, приходившие извне. У него было всестороннее представление и знание того, что собой представлял Мао Цзэдун. Еще во время «культурной революции» он не подчинялся вслепую. Он всегда думал и имел собственное мнение. Он часто говорил, что ни в коем случае нельзя слепо верить во что бы то ни было, допускать суеверие, нельзя слепо верить никому. Необходима самостоятельность мышления. После того как была разгромлена «четверка», он внес три предложения: во-первых, прекратить критику Дэн Сяопина; во-вторых, вернуть доброе имя тем, кто был осужден несправедливо или по ошибке; в-третьих, взяться за производство. Когда обсуждался вопрос о «критерии истины», то сопротивление исходило не только со стороны Хуа Гофэна, Ван Дунсина, но наиболее решительно против этого выступал Ху Цяому. Когда возвращали доброе имя тем, кто был несправедливо оклеветан или осужден по ошибке, Ван Дунсин не передал архивы первой, второй и третьей канцелярий. Что касается некоторых дел, например дела о 61 человеке, то Ху Яобан, только преодолев сопротивление, зайдя с другой стороны, изыскав иные пути, сумел добиться их пересмотра.

[Итак, именно Ху Яобан, последовательно отрицая «культурную революцию», внес предложение прекратить критику Дэн Сяопина после смерти Мао Цзэдуна. Так Ху Яобан содействовал процессу консолидации внутри руководства партии сил, которые, в различной степени и исходя из различных соображений, понимали необходимость отказа от многих установок Мао Цзэдуна. При этом Ху Яобан первым выдвинул установку о том, что при подходе к любым вопросами следует исходить из того, что все это означает для народа на практике. И здесь основным противником Ху Яобана сразу же выступил Ху Цяому. Вероятно, Ху Цяому пользовался известной поддержкой Дэн Сяопина. Таким образом, отношения между Ху Яобаном и Дэн Сяопином носили не однозначный характер.

Ху Яобан первым в руководстве партии выступил и за реабилитацию пострадавших во времена Мао Цзэдуна. При этом именно он настоял на там, чтобы самые главные и самые «секретные» «дела» периода «культурной революции», находившиеся в ведении члена политбюро ЦК КПК Ван Дунсина, были переданы в орготдел ЦК партии, дабы можно было реабилитировать в конечном счете всех, кто в этом нуждался, вплоть до Лю Шаоци. Иными словами — это был полный пересмотр кадровой политики Мао Цзэдуна.

Наконец, Ху Яобан предложил партии сосредоточиться на вопросах экономического характера. С точки зрения Ху Яобана, экономика должна была получить приоритет перед политикой. И в этом Ху Яобан полностью пересмотрел политику, проводившуюся при Мао Цзэдуне.

В совокупности позиция Ху Яобана состояла из отрицания приоритета «теории» Мао Цзэдуна перед таким критерием ее поверки, как практика; далее, из отрицания политической практики Мао Цзэдуна, прежде всего, его отношения к людям; и, наконец, из отрицания тезиса Мао Цзэдуна о том, что во главу угла следует ставить политику. «Три отрицания» Ху Яобаном теории и практики Мао Цзэдуна, по сути, были равнозначны и «трем утверждениям» Ху Яобана, а именно: утверждению приоритета реального дела, практики перед пустыми фантазиями или иллюзиями, «идеями» Мао Цзэдуна; приоритета значимости человека, человеческой личности перед установкой на правоту лишь одного вождя; приоритета экономики перед пустопорожней, а то и вредоносной для людей, для сотен миллионов людей, политики. Представляется, что именно в этом и состояло то, что стало в дальнейшем именоваться в КНР и в КПК реформами.

Мало того, Ху Яобан, судя по высказываниям тех, кто хорошо знал его настроения, выступал за свободу, демократию и гуманность. Думается, что именно в этом для него состояло то, что в дальнейшем стало именоваться в КПК и в КНР открытостью Китая. — Ю.Г.]

Работая в центральной комиссии (ЦК КПК) по проверке дисциплины, он сосредоточил свои главные усилия на нормализации, демократизации внутрипартийной жизни, исходя из того, что добиться здорового развития можно лишь при том непременном условии, что будем избегать таких ошибок, как функционирование патриархальной системы, существование ситуации, при которой считается, что если один человек (первый руководитель) что-то сказал, то, значит, так тому и быть. Под его руководством был выработан проект «Некоторых правил внутрипартийной политической жизни». Ху Яобан взялся за партийное строительство, начав именно с этой основной ее стороны.

[Ху Яобан проводил внутри партии мысль о том, что нельзя допускать никакого культа личности. Это означало полное отрицание культа личности Мао Цзэдуна. — Ю.Г.]

Занимаясь отбором и выдвижением молодежи, он был в этом деле активнее всех, он крепко взялся за проблему и не ослаблял усилий. (В ходе работы по отбору и выдвижению «третьего эшелона», я убедился в этом на своем личном опыте. Кое-кто лишь болтал языком, иные были настойчивы, лишь когда речь шла о детях функционеров, кадровых работников, либо чрезмерно опекали своих сыновей и дочерей; третьи твердолобо добивались «сочетания кадров старшего, среднего и молодого поколений, то есть того, чтобы дело обстояло следующим образом: «мы подсаживаем кого надо на лошадь и ведем ее за узду на протяжении некоторого времени».) Именно в те годы наверху и обратили внимание на Чжао Цзыяна, Цзи Дэнкуя. Еще в 1964 г. Ху Яобан предлагал сделать Чжао Цзыяна преемником на посту руководителя ЦК КСМК.

[Ху Яобан уделял особое внимание отбору и продвижению на высшие руководящие посты тех, кто разделял его же, демократические, убеждения. Важно подчеркнуть, что именно Ху Яобан еще в 1964 г., до «культурной революции» и как раз в то время, когда ситуация в партии и в стране в известной степени выправлялась после провала «великого скачка», предлагал сделать Чжао Цзыяна своим преемником на посту первого секретаря КСМК. Впоследствии, в 1987 г., именно Чжао Цзыян сменил Ху Яобана на посту генерального секретаря ЦК КПК. — Ю.Г.]

У Ху Яобана напрочь отсутствовали мысли о создании каких-либо блоков или фракций. Он был настроен резко против фракционности. Ему претили выражения типа: «Это — человек такого-то». Он часто повторял: «Я — человек партии»; «Мао Цзэдун, Чжу Дэ, Е Цзяньин, Хэ Лун, Тань Чжэн… помогали мне; Линь Бяо тоже очень хорошо относился ко мне; после того как была одержана победа в войне сопротивления (Японии), он настоял на том, чтобы я вместе с ним отправился на фронт». После того как возникло «дело Линь Бяо», Ху Яобан еще глубже осознал и прочувствовал вред таких явлений, как горное местничество, фракционность. В этой связи он говорил: «В этих случаях и проявляется самый большой отрыв от масс».

[Ху Яобан оказался приемлемой для большинства в руководстве КПК фигурой на посту руководителя партии в значительной степени потому, что он действительно стремился не принадлежать ни к одной из фракций. В то же время весьма показателен перечень имен тех, кто, по словам Ху Яобана, помогал ему. Ху Яобан начал с Мао Цзэдуна, а затем фактически называл исключительно военачальников, причем принадлежавших к различным группировкам внутри армии и партии. Таким образом, у Ху Яобана имелась в определенной степени и на определенное время, при определенных обстоятельствах поддержка со стороны ряда военачальников, в частности маршала Хэ Луна. Попутно можно отметить, что Ху Яобан позволял себе позитивно отзываться о Линь Бяо и выделял в качестве упрека ему не выступление против Мао Цзэдуна, а отрыв от масс. — Ю.Г.]

Всю жизнь он любил читать. Уважал знания. Весьма уважал знающих людей. В Яньани Мао Цзэдун хвалил его за то, что «у него острый ум и он речист, у него хорошо подвешен язык». Он часто повторял, что следует оберегать интеллигенцию, то есть людей, обладающих знаниями. А также всеми силами оберегать тех среди упомянутой категории людей, кто пострадал от «упорядочения», от репрессий. После «культурной революции» он со всей решительностью выступал против всего того, что в прошлом оборачивалось репрессиями. Выступал за то, чтобы по-настоящему осуществлялся курс на то, чтобы «расцветали сто цветов и соперничали между собой сто школ». При этом дело не ограничивалось только высказываниями. Напротив, он добивался последовательного проведения в жизнь этих установок; добивался того, чтобы видны были результаты этой работы.

[В отличие от Мао Цзэдуна, который предпочитал использовать людей, представлявшихся ему «чистым листам бумаги», Ху Яобан с уважением относился к знаниям, к их носителям и действительно добивался реабилитации именно этих людей, может быть даже в первую очередь. — Ю.Г.]

Конечно же, у него тоже были недостатки, слабости. Хотя при подходе к возникавшим вопросам он всегда формировал свое мнение после углубленного обдумывания ситуации, однако иной раз он проявлял излишнюю горячность; когда говорится слишком много слов, трудно избежать промахов. Он никогда не ставил себя в положение непререкаемого авторитета, никогда не занимался сооружением вокруг себя линии обороны. Иной раз он даже не ощущал того, что кое-кто строил против него темные замыслы. После «культурной революции» он проводил по отношению к партийным работникам, к кадровым работникам или функционерам партии политику, которая выражалась в формуле: «Большая часть работы состоит в том, чтобы добиваться изменения у людей их ментальности, их мышления, понимания ими хода вещей и ситуации, и при этом надо поменьше заниматься заменой одних людей на других». Его решения использовать некоторых людей также вызывало нарекания и критические соображения.

[Горячность Ху Яобана, увлеченность идеей о том, что любого человека можно использовать в интересах общего дела, лишь бы он изменил свое мышление в правильном направлении, и связанное с этим нежелание устранять или отстранять тех, кто очевидно не мог изменить свой образ мыслей и кто строил козни против самого Ху Яобана, — вот основной недостаток Ху Яобана и в то же время его же весьма привлекательная черта как человека. — Ю.Г.]

После того как Ху Яобан был смещен со своего поста, после того как довелось выслушать нападки на него во время «совещания, посвященного образу жизни», проблемам быта или поведения в быту Ху Яобана, все просто кипели от возмущения и никак не могли успокоиться. Одновременно очень беспокоились о нем. Тогда я написал стихи. Мне хотелось как-то успокоить его.

Я попросил Юаньань передать ему книгу Цянь Чжуншу «Тань и лу» («Об искусстве»). На титульном листе я написал последнюю фразу из приведенного выше стихотворения.

[Загадка отстранения Ху Яобана продолжает волновать и сторонников Ху Яобана, и многих в самом Китае и за его пределами. Вполне очевидно, что Ху Яобан выражал настроения и мысли подавляющего большинства людей тогда, когда он пришел к руководству КПК Очевидно, что он последовательно осуществлял свою программу. В то же время его смещение в начале 1987 г., через семь лет после прихода на руководящий пост в партии, оказалось результатом не только закулисных действий ряда лиц внутри руководства КПК, но актом, который не встретил решительного отпора со стороны значительной части руководства, да и массы членов партии. Что-то изменилось в настроениях людей за эти семь лет. Вероятно, дело было в том, что и известное отрицание «культурной революции» и реабилитация пострадавших во время нее людей — все это было уже осуществлено. Бороться дальше против «наследства» «культурной революции» многие не хотели по разным причинам, в том числе и потому, что желали покоя и думали, что можно обойтись без последовательного разоблачения неправоты Мао Цзэдуна и его приверженцев. Все это затянуло период застоя в КПК и в КНР, усугубило болезнь и сделало ее хронической. — Ю.Г.]

Одновременно я послал ему с Юаньюань свои книжки «Лундань цзы цзи» и «Лунь Санься гунчэн» с просьбой прочитать их. Последняя из этих книжек была опубликована в 1985 г. Я передал тогда в редакцию газеты «Жэньминь жибао» предисловие к этой книжке. Цин Ян переслал его в секретариат ЦК партии. Кто-то сказал мне, что Ху Яобан запретил печатать эту мою болтовню.

Мне не было известно о том, что Ху Яобан любит классическую поэзию. Вскоре Юаньюань принесла мне три стихотворения Ху Яобана с просьбой внести в них исправления. Первое называлось «Я вновь поднимаюсь на гору Тайшань». Два других это «На память Ли Жую» и «Отклик на труд товарища Ли Жуя, который не согласен с сооружением водохранилища в Санься». Мне показалось, что он довольно хорошо понял и мои настроения, и меня как человека, а также в подробностях понял то, что происходит на строительстве в районе Санься, и вред этого. В его стихах появился образ Святой с гор Ушань, а в последних строках он выражал свои обиды. Он говорил о той ране, которая появляется в душе человека, когда «течение жизни и работы» прерывается или останавливается на полпути. Во всех трех его стихотворениях я сделал поправки формального характера и попросил Юаньюань вернуть их автору. Попутно попросил передать ему десяток сборничков древней поэзии и книги о размере и рифме в поэзии.

[Важно отметить, что и Ли Жуй и Ху Яобан, очевидно, в разной степени, но отрицательно относились к идее соорудить плотину на реке Янцзы в районе ущелий Санься. С нашей точки зрения, перегораживание реки Янцзы наносит непоправимый ущерб людям, сотни тысяч которых вынуждены переселяться из родных мест, представляет собой насилие над природой, насилие над рекой, за которое, возможно, придется заплатить огромную цену, но, к сожалению, не инициатору этого строительства, в свое время главе правительства КНР Ли Пэну, и не тем, кто его в этом поддерживал. — Ю.Г.]