Из дневника доктора Уотсона

Ранним утром Холмс навестил Скотленд-Ярд. Вернулся он около одиннадцати и был возбужден и как-то по-злому весел.

– Ну и дела! – сухо рассмеялся он. – Раззадорили вы ос, Ватсон. Такой переполох, скажу я вам!

– Какой? – спросил я упавшим голосом.

– А такой! Лестрейд в бешенстве. Вам сказочно повезло, что ларец не открывали при вас и что констебль подтвердил вашу смиренную позу на всем пути.

– Вот видите! – сказал я не без гордости. – Даже если я и допустил ошибку, вы не можете не признать, что я совершил ее достаточно ловко и умело, чтобы не попасться.

– Секрет успеха в другом. Необъяснимая нелепость вашего поступка счастливым образом бережет вас, словно добрый ангел. Никому просто в голову не может прийти, что вы сотворили такое. Полное отсутствие не только мотива, но и крупицы разума. Но учтите, хоть никто ничего не поймет, все готовы лопнуть, включая суперинтенданта. Будет расследование. Так это не оставят.

– Что вы посоветуете?

– Немедленно под воду.

– В укрытие? – пролепетал я. – Залечь на дно в переносном смысле?

– Работать! – рявкнул Холмс. – В прямом смысле! Счет пошел не на дни, а на часы. Если повезет и уже сегодня что-нибудь достанем, напряжение хоть отчасти спадет. Нужно заткнуть им рты, а то не сегодня завтра подключатся газеты. Тем более что вы, кажется, горите рвением реабилитироваться перед возлюбленной?

– Непременно! – подхватил я. – Готов пройти под водой весь Лондон вдоль и поперек.

– Весь не надо. Ограничимся руслом Темзы, так что не вздумайте завернуть в канализационную шахту.

Мы наспех позавтракали и принялись собираться. Холмс еще раз пересчитал элементы моего водолазного обмундирования, и я решил напоследок перед погружением в воду еще раз поупражняться с погружением в свой костюм. Настроение у меня было приподнятое. Никакой тревоги, как вчера, напротив, душа пела, а сердце рвалось к подвигу, теперь уже не вымышленному, ради Мэри. Честное слово, никакие меркантильные мысли насчет приданого невесты не оскверняли мой возвышенный и чистый, как это утреннее осеннее небо, настрой.

Дверь приоткрылась, вернее попыталась открыться, но уперлась в Холмса, так как наши приготовления захватили всю гостиную. Почувствовав непредусмотренный планировкой упор, миссис Хадсон осторожно просунулась верхней половиной на нашу территорию и молча протянула Холмсу письмо.

Бросив беглый взгляд на подпись, Холмс вскрыл конверт, как мне показалось, довольно спокойно, но процесс чтения вызвал на его непроницаемом лице разительные перемены. Мне они не понравились, и душа, поперхнувшись, запросила антракт.

– Что?

– Господи, Ватсон! – Письмо выпало из дрожащих пальцев Холмса, но он не стал его поднимать. Вместо этого он посмотрел на меня с каким-то диковинным выражением, какое встречается у любителей спиритических сеансов. – Едва ли не впервые в жизни я должен попросить у вас прощения. А может, и встать на колени.

– Не знаю насчет коленей, но в любом случае, если вы попросите прощения, такое действительно случится впервые, хотя это вовсе не означает, что вы не должны были делать этого прежде. И всё же, что в письме? Могу я на него взглянуть?

– Не зная предыстории, вы мало что поймете. Лучше я расскажу сам. – Разом утратив пружинистую деловитость, Холмс вяло опустился в кресло и жестом предложил мне сделать то же самое. – Я не говорил вам, чтобы не беспокоить понапрасну, поскольку вам предстояло слишком серьезное дело, требующее полного доверия и сосредоточенности. Но, хвала моим учителям – миссис Уиндибенк и Бертрану Кьюсеку, я приобрел необходимую осторожность в обращении с клиентами, поэтому нашего Фодена я тоже решил проверить. Мой запрос был послан пару дней назад, а это ответ на него.

– И что там?

– А то, что этот изобретатель еще тот изобретатель. Весьма изобретательный малый, короче говоря.

– Но вы же сами говорили, что давно слышали о каком-то гении из Пламстеда, – удивился я. – Которого почти никто не помнит в лицо, потому что он вечно копошится на дне своего пруда.

– Всё так. Я даже знал, что его фамилия Фоден. Но на нашу беду нам достался не тот Фоден. Оказывается, мы имели дело с Джеком, его братом.

– Конечно, несколько огорчительно, что великий Фоден не снизошел до личного общения с великим Холмсом, – не удержался я от легкого подтрунивания, заметив, как уязвлен мой самолюбивый друг. – Только так ли уж это важно? Смысл в том, что благодаря этому Джеку у нас есть настоящий водолазный костюм!

– Если бы он предназначался для верховой езды, с точки зрения подводных изысканий смысл был бы почти тот же. И прошу вас, Ватсон, – Холмс поморщился, оглядывая меня откровенно скептически, – снимите с себя эту штуковину. Тошно смотреть, честное слово!

– А как же примерка? – Тот куб, которому Холмс определил в качестве наиболее подходящего места мою голову, и у меня самого вызывал неудобство как исполинскими размерами, из-за которых я при малейшей попытке выпрямить колени тут же громко упирался в потолок, так и тем, что и слышать Холмса, и отвечать ему, во всяком случае здесь, в условиях полного отсутствия воды, было затруднительно из-за многократного эха и гула в ушах. И все-таки мне не хотелось прерывать процесс своей адаптации к подводной жизни на суше. Не только из-за его целесообразности. С каждой минутой приобщения к великому изобретению я ощущал и гордость предназначения, и нарастающую привязанность к предметам оснащения предстоящего мне занятия, такую знакомую обладателям всевозможных хобби, тем более что мой инвентарь хитроумием далеко превосходил и ружье охотника, и удочку рыболова. – Вы рассказывайте, а я пока буду осваиваться…

– Поверьте, чтобы утонуть, вам достаточно будет одних утюгов. Арчибальд Фоден охотно подтвердил бы мои слова, если б вы имели возможность спросить его об этом.

– Это тот гений?

– Он самый. Его страстная увлеченность аквамеханизмами породила у брата обратное, но такое же нездоровое чувство гидроненависти, потому что Джеку пришлось годами, кусая губы, наблюдать, как Арчибальд с размахом, присущим лишь подлинным талантам, фунт за фунтом растрачивал их семейное состояние, пока оно не кануло в воду окончательно.

– Но разве изобретение таких полезных вещей не приносит доход? – удивился я. – Тем более если испытания, как вы говорили, были успешными…

– Это он так говорил, и опровергнуть его было некому. Они были успешными в том смысле, что для них он нанимал добровольцев, так что долгое время за него тонули другие. Но, как известно, сколько водолазному шлангу ни виться, а конец всегда на дне. Уверенность Арчибальда в том, что теперь-то его детище – то, что сейчас на вас, – доведено в итоге до совершенства, окрепла одновременно с утратой последнего утопленника из его команды. Наконец-то производитель и испытатель сошлись в одном лице. Две недели назад он тихо и мирно упокоился в своем любимом пруду. Взявшись после похорон улаживать дела, Джек убедился, что они плачевны. Дом и земля оказались заложенными, и Джек, спасаясь от банкротства, взялся за реализацию бесчисленных поделок брата. Причем выдавал себя за него, чтобы добиться доверия. В Брайтоне видели, как он предлагал отдыхающим на пляже медузобойки и купальные носки с расплющенными концами (по всей видимости, имеются в виду ласты. – Примеч. ред. газеты «Финчли-ньюс»), а я наткнулся на его объявление в газете насчет водолазного костюма. Представляете, он не погнушался нажиться даже на этом однозначном средстве умерщвления, едва только после выемки покойного Арчибальда оно оказалось в его распоряжении.

– Значит, никаких подонных прогулок этот подонок не совершал?! – вскричал я, в ярости срывая с себя водолазные аксессуары мистера Фодена. – Ну, я ему задам, когда он придет за второй половиной!

– Он не придет, – сказал Холмс. – Потому-то он и потребовал такой задаток и не появился вчера на набережной, что не сомневался в исходе первого же вашего погружения. Если его брат умудрился захлебнуться в деревенской луже, вы бы точно не выбрались. Мне до сих пор морозит спину от мысли, на что я вас толкал. – Холмс взялся прочищать трубку, чтобы я не мог полюбоваться столь редким для его лица виноватым выражением. – Вынужден признать, что, не послушав меня и заменив спуск сокровищ оптом на розничное распределение по всему дну, вы продержались на суше до прихода этих сногсшибательных вестей и тем самым спасли свою жизнь.

– Мы можем отправиться в Пламстед и намять ему хорошенько бока, – предложил я, с отвращением стаскивая утюг с правой ноги. – А заодно и вытребовать назад деньги.

– Он и это предусмотрел. Стряпчий пишет, что перед поездкой в Лондон Фоден выкупил закладные, продав усадьбу Уотергейт. Так что там мы его не застанем.

– А сокровища? Тоже? – прошептал я, похолодев от ужаса. Только сейчас осознав, что положение непоправимо, я в бессилии оперся на каминную полку. – Господи, неужели всё пропало?! Мэри! Она же ничего не знает! Я ей обещал… успокоил…

– Привести в чувство женщину – долг любого порядочного мужчины.

– Но я же обнадежил ее! – вскрикнул я, потрясая сжатыми добела кулаками. – И она поверила! Она ждет, что я… Как же теперь быть?! Что мы наделали, Холмс?! Надо как-то добраться до них!

– Забудьте даже думать об этом. Теперь это точно невозможно, – скривившись, Холмс стукнул кулаком по столу. – Дьявол! Куиклегз поди уже ждет. Снова сочинять отговорку… дернул же черт меня впутать его в это дело.

– И всё же я должен хотя бы попробовать, – произнес я после некоторого молчания. – Как вы думаете, там большая глубина? Если я нырну…

– Не говорите глупостей, – строго одернул меня Холмс. – Мисс Морстен оценила бы реальный поступок, а не попытку благородно простудиться.

– Не могу поверить, что ничего нельзя сделать, – вздохнул я горестно.

– Можно утопиться, самопожертвование без пользы – как раз то, что вы любите.

– Совсем-совсем без пользы?

– Ну, не совсем, – замялся Холмс, а я с надеждой затаил дыхание. – Если мисс Морстен доведется узнать, какой фокус вы устроили вчера, она, пожалуй, с удовольствием примет такую жертву.

– И это всё, что вы можете сказать! – вскричал я. – Должен же быть какой-то выход, Холмс!

– А он и есть, только вы не там ищете. Выход в том, чтобы спокойно, не теряя достоинства, пройти на выход.

– По-вашему, сейчас время для шуток?

– Послушайте, Ватсон, вам нужно немедленно взять себя в руки. Финал мог получиться куда ужаснее. Вы чудом избежали смерти. В конце концов, пустой ларец все-таки лучше, чем пустая комната в этом доме.

– Если бы я поехал в кэбе, как собирался, с пустотой вообще был бы полный порядок. Уж лучше бы это проклятое письмо запоздало и я утонул, так и не узнав, что собственными руками лишил Мэри…

– Имейте честность возблагодарить судьбу, а не проклинать ее. Никакие богатства не стоят жизни такого мастера письма, такого талантливого биографа, благодаря которому миру посчастливилось узнать о… – не договорив, Холмс встал и быстро подошел ко мне. – Ваша беда в том, что вы слишком много пытаетесь угадывать за других. Как им будет лучше. Переживаете, как бы не причинить неловкость. В результате доставляете неудобства только себе самому. Эти ваши страдания, страхи, привязанности… я дивлюсь, как можно настолько состоять из одних только слабостей! Вы их растите, пестуете, лелеете – зачем? Почему бы просто не отбросить их и жить?

– Потому что я не уверен, что без них есть то, что вы зовете жизнью. Потому что вы правильно сказали: я из них состою. И если их отбросить, я не уверен, что от меня хоть что-то останется. Я исчезну, растворюсь в воздухе, меня не будет!

– Чушь! – взорвался Холмс и отошел от меня, чтобы заполучить достаточно пространства для его сотрясания. – Чудовищная чушь! Пустоты нет! На место слабости придет сила! Страх сменится смелостью, рабская привязанность уступит свободе. Пустота – это смерть. Вы, по счастью, живы. Так почему вы не живете? Почему вы откладываете свою жизнь до бесконечности? Почему вы решили, что кому-то что-то на этом свете должны? В том числе мисс Морстен, почему?!

– Ну как же, я же сам устроил это несчастье.

– И теперь вы думаете, что, связав себя путами, создадите счастье? Кому – себе или ей?

– По крайней мере, это будет искуплением.

– А вы спрашивали себя, кому-нибудь нужно ваше искупление? Почему всё, что у вас связано с так называемым долгом, происходит так неосознанно, без размышлений, без попытки разобраться? Или вы боитесь, что первое же усилие разрушит эти ваши химеры, эти ваши призрачные понятия?

– Вы так говорите, потому что сами уговорили меня на авантюру с Фоденом, – со злостью выпалил я.

– Еще скажите, что я в чем-то провинился перед вами.

– Я не совсем это имел в виду…

– Ради себя я, что ли, старался? В первую очередь я пекся о вашем же благополучии. Вас обоих, потому что, заполучи ваша невеста денежки обыкновенным путем, она бы, чего доброго, еще и возомнила бы, что так и должно быть, что это нечто само собой разумеющееся. Я хотел предусмотреть всё, чтобы закрепить ваш союз навеки. Понимание того, что она обязана вам, заставило бы ее смириться со всеми вашими причудами. Она бы терпела вас до самой смерти, как терплю я, но, оказывается, это я во всем виноват. Скажите на милость, какая благодарность!

– Как трогательно вы за нас переживали, кто бы мог подумать! – усмехнулся я в ответ. – Закрепить навеки! А теперь предлагаете мне испариться!

– Что-то мне не нравится ход ваших мыслей, – насторожился Холмс. – Признайтесь, вы, случаем, не отрезали себе пути к отступлению?

– Смотря что вы под этим подразумеваете. Вообще-то я предпочитаю действовать исключительно в наступательной манере.

– Хорошо, тогда скажите, ваше наступление не добилось собственного окружения? Вы не успели сделать ей предложение руки и сердца?

– Вы считаете, она того недостойна? – спросил я с вызовом. – Благодаря Мэри во мне зародилось по-настоящему волшебное чувство, новое и непривычное.

– Благодаря ее богатству ваше чувство представлялось мне не столько волшебным, сколько разумным, но теперь, когда она вновь бедна, на кой черт оно вам сдалось?! Забудьте о нем, пока оно новое и непривычное.

– Но я же поклялся достать эти чертовы сокровища хоть из-под земли! – закричал я, не в силах сдержать отчаяние.

– А на кой черт вы это сделали?! – прорычал Холмс в ответ, приблизив ко мне свой обострившийся от гнева лик. – Вы же знали, что предъявите ей пустой сундук, так что ж вы за оставшуюся часть пути не придумали, как получше выкрутиться?! Открыв перед нею ларец, вы должны были сначала страшно удивиться…

– Поверьте, Холмс, я всё то время, что был с нею, очень страшно удивлялся, но она удивилась еще страшнее, поэтому моего удивления, кажется, не заметила.

– Вы должны были заявить ей, что теперь, когда ларец пуст и она осталась без наследства, вы недостойны ее сердца и не имеете никакого права претендовать на ее руку.

– Но я-то не знал, что она осталась без наследства! Я полагал, что ларец пуст только на время, а еще что ваш Фоден – приличный человек!

– Вы так и не ответили, – твердил свое Холмс, не замечая моих доводов. – Да или нет?

– Успокойтесь, Холмс. Я не успел сделать ей предложение, хотя настаиваю на том, что после всего того, что случилось, хотя бы из соображений приличия я обязан его сделать.

– Какие приличия?! Неприлично усевать золотыми россыпями реку, словно пашню семенами, или вы ждали всходов? Так они еще впереди, не сомневайтесь. Неприлично пытаться после такого еще и что-то поправить. Выражаясь образно, неся даму на руках в подвенечном уборе, вы уронили ее в лужу. Плашмя и в самую грязь.

– Боже, не говорите так! – простонал я, прикусив кончик салфетки, которую вертел в руках. – Какой невыносимый стыд!

– Если бы только стыд! – взвился Холмс, и его глаза засверкали, как горящие угли. – Всё гораздо хуже! В вас проснулось благородство, поэтому вы готовы поступить еще ужаснее. Вам бы исчезнуть с ее глаз побыстрее, а вы вместо этого готовы улечься в лужу рядом с нею, только чтобы доказать ей, что там, в грязи, вполне себе хорошо. Поймите же наконец, что это и есть верх нелепости, а значит, и неприличия. Почему вы так уверены, что после утраты состояния ее осчастливит предложение выйти замуж за такого находчивого кавалера?

– Она не узнает о моей находчивости никогда!

– Но мы-то знаем, что вы неутомимы и что ваш запас идей не иссяк. Пожалейте девушку! На нее свалилась беда – она вновь нищая, хотя мыслями перенеслась уже в самый фешенебельный район Лондона. Второй беды – вашего присутствия рядом – ей точно не перенести. Без вас ее жизнь станет только лучше. Она выйдет за своего Уилкинса. Теперь-то уж точно.

– И что в этом замечательного? – обиделся я.

– Пусть это вас не заботит. Ищите замечательное для себя. Ловите преступников, пишите свои прекрасные рассказы, добивайтесь успеха на политическом поприще, пробейтесь в парламент или в правительство – у вас достаточно известности, и всё это вам по плечу. Но только не пытайтесь больше связать себя с женщиной. Семейная жизнь – самая сложная и загадочная форма жизни, доступная лишь простым и понятным самим себе людям. Это не про вас. Я попробовал всучить идиллию вам в руки, но пришлось еще и переставлять вам ноги… Извините, Ватсон, что я не скорблю по поводу такого финала, но для меня слишком очевидно, что он закономерен. И давайте договоримся, что по крайней мере в ближайшие дни вы не будете ничего обещать мисс Морстен. Больше того, даже видеться с нею. Вам надо остыть, и тогда вы поймете, насколько я был прав.

Остыть – значит согласиться с Холмсом, принять его сторону. Совершенно искренне он подразумевает именно это и только это. Так было и будет всегда. Если я хочу не уступить на этот раз, если я собираюсь не поддаться его безупречно вычищенной от чувств софистике, нужно поступить наоборот. Немедленно к Мэри!

Я встал и направился в холл.

– Куда вы? – немедленно спросил Холмс и приподнялся, опершись на локоть.

– Хочу пройтись немного. – Я накинул на плечи пальто и снял с вешалки шляпу. – Мне нужно развеяться. И подумать.

– Вот-вот. Подумайте. И умоляю, Ватсон, хватит уже с вас глупостей!

Я покинул его и вышел на воздух. Ветер прогнал туман, открыв глазам небо. Оно привычно разрывалось между безграничным унынием густой облачности и проблесками солнечного оптимизма, проскальзывающего лучами в редкие прорехи нависшего серого савана. Оптимизм, как водится, проигрывал. Что-то похожее происходило и внутри меня. Желание вырваться из обволакивающих доводов Холмса я принял за сложившийся путем долгих размышлений выбор. Размышлений и в самом деле хватало с избытком, тогда как насчет выбора… Под мятущимися небесами мне открылись глубина и масштаб собственного замешательства. Всё тот же устрашающий хаос. Бесконечный, в том числе и во времени. Из всех доступных мне ресурсов именно со временем я всегда обращался самым бездарным образом. Не потому ли, что только им я и располагал в достатке? Что ж до остального… Скромный доход, такой же скромный опыт личной жизни, да что там, скажем прямо, скудость чувств: я не пользовался успехом, не был обласкан заботой, не купался в любви. Моя сдержанность – та же бережливость, порожденная бедностью средств. Научившись себя ограничивать, можно дойти до полного отречения от честолюбия, отбив охоту даже мечтам высовывать нос из клетки, только со временем всё наоборот. Нет устремлений, потому что нечем их осуществить, и лучше бы позабыть о том, что где-то существуют планы, проекты, начинания… Но времени от этого только прибавляется, и всегда найдется дыра, через которую оно вытечет бездумно и незаметно. Сколько мне еще его понадобится, если даже допустить, что созреть и обрести ясную позицию вообще возможно? Что мне даст отсрочка? Узнаю ли я лучше Мэри? Или себя, свои чувства к ней? Эх, если б я спешил от нетерпения увидеть ее! Но нет, это бег труса, хоть направление и верное. Я не иду, а скачу и еще умудряюсь увеличить темп и размах шагов, боясь не донести, расплескать те остатки решимости, что еще бултыхаются на дне моей пустоты. Кэб мне не нужен. Я лечу так, что поддаю попутному ветру в спину, подгоняю этого лентяя. Не проскочить бы на лету Лоуэр-Камберуэлл. Через какой-то час всё решится. Так я приказал себе, что бы там ни было. Понять бы еще, как именно всё должно решиться. Но такого решения, самого главного, так и нет. Остался только призрачный шанс обрести его и утрясти на бегу. Прямо сейчас. Я должен появиться уверенный, с готовым ответом, потому что не очень-то по-мужски будет спрашивать у Мэри, как, по ее мнению, мне стоит поступить: попробовать жениться на ней или благородно уступить ее другому, попробовать достать со дна ее сокровища или уступить их Темзе без всякого благородства, потому что эта дама с некоторых пор стала действовать мне на нервы и я бы с удовольствием осушил ее или спустил без остатка в море. И вообще, как можно просить совета в такой ответственный час, тем более что мне могут посоветовать не самый благоприятный вариант! Например, убраться к черту.

Неужто всё так безнадежно? То, что сейчас видится беспросветным, может открыться довольно скоро с неожиданной стороны. Мистер Фоден, наверное, был не единственным водолазом в Англии. Если в этой профессии еще остался кто-нибудь живой, нужно приложить все силы, чтобы разыскать его. Никакой ныряльщик, по мнению Холмса, не полезет в Темзу, ибо не верит в чудеса. А я всё еще верю. И для этого вовсе не надо знать, что это такое. Если Холмс прав, так даже лучше. Я по-прежнему не понимаю, что такое счастье, но если и есть шанс добыть его – несомненно, этого можно достичь единственным способом: собственными руками. Не может быть, чтобы абсолютно весь костюм Арчибальда Фодена был непригоден для погружений. Хоть что-то да пойдет впрок. Я научусь нырять глубоко. Прыгать в воду с утюгами и задерживать дыхание. Мэри ждала столько лет, ей следует потерпеть еще немного. Она странная девушка, и что-то подсказывает мне, что шансы быть понятым у меня есть.

Способен ли ее Уилкинс на такое? Вряд ли. Вот уж кто счел бы такую затею безнадежной глупостью! Гораздо вернее откладывать ежемесячно часть жалованья. Кропотливый стяжатель. Так же тихо, визит за визитом, взнос за взносом, мелкими частями он рассчитывает прибрать к рукам Мэри, выкупить ее душу с последним паем. Так и вижу его со слов Холмса. Основательный, не ляпнет ничего лишнего – одним словом, безукоризненный. Но чем он может украсить ее жизнь, да хоть бы один вечер? Мои истории с розысками сокровищ, пусть я и выдумывал их, всё равно были правдой. В том смысле, что я бы всё отдал, только чтобы их поиски были такими, чтобы я день за днем играл со смертью в бесконечную игру за счастье Мэри. Холмс убеждал меня, что эти истории сыграют нам на руку, обольстят Мэри, но я-то исторгал их из себя совсем по другой причине. Мне так хотелось внести в ее жизнь восхитительную сказку – как радость осеняет печальный мир, как игра озаряет день детей. Увлечь ее невероятными приключениями и сбывшимся волшебством. А что может он? Я знаю что, но знает ли она? И если да, неужели именно это ей и нужно? И больше ничего? Не верю! Подожди, Мэри, я еще утру ему нос!

А если нет? Если сокровищ не достать? Страшно подумать, без них я буду женихом, не сдержавшим слова, достойным презрения болтуном. «Какое бесстыдство! – подумает она. – И я поверила этой пустой браваде! Право, чтобы предложить мне руку и сердце после такого, нужно обладать полным отсутствием совести! – А потом добавит себе: – Или быть бессовестно влюбленным! До беспамятства, до потери рассудка!» Действительно, так, может, даже лучше: я буду нахалом, зато лишенным меркантильного интереса. Женюсь на бедной девушке исключительно по любви. Если же я выловлю-таки что-нибудь, хоть плевую брошку или медальон, и примчусь к ней радостный и такой по-водолазному выразительный, водометный, Мэри подумает, что я рисковал собой с единственной целью – лишить ее возможности отказать мне. Она решит, что я подумал, что она отныне слишком обязана мне, чтобы возразить на мои притязания. И что у меня есть основания так считать, хоть я и благородный человек и потому так считать не буду, – но основания-то есть! Чего доброго, она еще подумает, что я явился купить ее, как вещь. Даже не купить, потому что я же ничего не потрачу: сокровища вернутся ко мне вместе с нею, – то есть, по сути, вложиться и забрать назад с процентами. Надо же так оговориться! Мэри, прекрасная Мэри – проценты! Прибавка! Тогда как главное, ради чего всё, – сокровища! Но я же так не думаю, не так ли? Я-то знаю, что думаю иначе, но она не знает и непременно сделает вывод, что я думаю о ней точь-в-точь так же мелко и снисходительно, как она думает обо мне, допуская с моей стороны такие низменные измышления. Я, конечно, тоже хорош. Еще не получив подтверждений, что она подумает, как плохо я о ней думаю, я уже готов поверить, что она именно так, вероятнее всего, и подумает. Выходит, она еще не успела подумать, какой я плохой, что так плохо о ней думаю, а я уже о ней плохо думаю! Возможно, она уже тайком от меня так и думает, так что я вовсе не опережаю ее в дурных мыслях. Мы, скорее всего, идем вровень. Мы – единомышленники в мыслях друг о друге, потому что в худшее верится легче всего. Нет ничего сложнее, чем поверить в хорошее, даже когда оно уже пришло.

Но вернемся назад. Сделаю я это или не сделаю, важно понять, я хочу этого или то взывает во мне чувство долга, по поводу которого так ехидствует Холмс. Разлука или обручение – в любом случае у меня предчувствие, что сегодня случится что-то окончательное. Если Мэри отвергнет меня – это навсегда, и больше мы уже не увидимся. У меня просто недостанет духу заявиться снова. Если же нет… При всех своих сомнениях по поводу правильности сделанного выбора я абсолютно уверен, что не сумею уже вырваться назад. Руки Мэри, тонкие и гибкие, обвив шею, уже не отпустят.

Дождь усилился, и солнце, оставив свои попытки поддержать меня улыбкой, спряталось окончательно. Я шел, съежившись от зябкости, пронизывающей снаружи и разбухающей внутри. Чуда – которого уже по счету! – не случилось. Робость и взвинченность, надежда и неверие, а главное, бесконечный страх непонятно чего составили весь мой багаж, с которым я добрался до пригорка, откуда до прибившегося к его подножью Лоуэр-Камберуэлла было уже рукой подать. Я взошел на самую макушку и остановился перевести дух. Этот темп – то ли шагов, то ли мыслей – загнал меня. Что же это такое, в конце концов! Сколько можно! Я – вот он, здесь. Стою, честный и открытый для всего, готовый… готовый на всё, черт возьми! Тогда как решение и ответ – где они? Почему не со мною?

Частый дождь сменился моросью, и под ее пеленой Лоуэр-Камберуэлл выглядел внизу каким-то сиротским местом. Настоящий загон безрадостности, подобравшийся, завидев мое приближение. Пригорок пуст. Это последняя отсрочка. Дыхание унялось, можно идти дальше. Двигаться необходимо, даже когда это движение не навстречу. Из всех надежд самая горькая и требовательная – надежда непонятно на что. Я так и не знаю, что нужно мне от мира и что ему от меня, что должно и правильно и что в моих силах. Я смотрю на сбившиеся в кучку дома с мокрыми крышами, и у меня сжимается сердце. Ответов не будет. Вероятно, никогда. Мир так же беспомощен и растерян, как и я. А этот его кусочек подо мною еще и не знает, что я ему несу, и оттого кажется беззащитным до неприличия. Затопившая меня жалость так безгранична и гостеприимна, что готова приютить даже сдерживающее слезы небо, и я выхожу из-под ее навеса, чтобы еще освободить место. Надо же, в кои-то веки я позабыл о сочувствии к себе. Скорее извиниться за всё и всех успокоить. Я не знаю – ничего и ни о чем, я слеп и ни во что не верю, но, пожалуйста, поверьте мне: всё будет хорошо, потому что со мной и без меня – две огромнейшие разницы, между ними пропасть, и что-то одно из этого должно сработать, обязано хоть кому-то помочь. Чем бы оно ни было, я приму это с благодарностью. Иначе невыносимо.

Словно ожидая последнего одобрения, я огляделся по сторонам и начал спускаться вниз…

* * *

У дома меня ждал сюрприз. Едва я взошел на крыльцо и потянулся к звонку, дверь открылась, но вместо миссис Форрестер навстречу мне вышли двое мужчин. Одним из них был Лестрейд. Он же представил мне своего начальника. Суперинтендант Скотленд-Ярда Бартнелл. Так что всё серьезно, как и обещал Холмс. По их словам, мое появление очень кстати. Они уже покончили со своим делом у мисс Морстен и собирались уходить, однако это вовсе не значит, что они готовы предоставить ее в мое распоряжение. Я догадался, что только что имели место переговоры по поводу секретности, и представил себе, как гордец Лестрейд упрашивал Мэри не подымать шум, пока всё не выяснится, прихватив с собой для весу суперинтенданта. Об этом же с ходу предупредили и меня. Никаких комментариев прессе до окончания разбирательства. От скандала не выиграет никто. И вообще, мне следует сейчас же проехать с ними на набережную Виктории. Они от души надеются, что беседа не выявит ничего такого, что вынудило бы их задержать меня на неопределенный срок, так что я, если захочу, сегодня же смогу без затруднений вернуться сюда.

– С этим нельзя подождать? – спрашиваю я без особой надежды, глядя на их хмурые лица.

Увы, нет. Дело безотлагательное, и к показаниям Триглза требуется как можно быстрее присовокупить мои.

Итак, объяснений не избежать. Только вместо одних другие, для чужих ушей. Возможно, это тот выход, которого я так ждал. Хладнокровная и дерзновенная ложь для тех, кто всю дорогу вредил нам, кто увел у нас успех из-под носа и кто теперь подозревает меня и покушается на мою свободу, вместо слов правды, которая разобьет вместе с моим самое дорогое мне сердце. Я готов лгать и изворачиваться перед кем угодно, кроме Мэри. Ее я обмануть не в силах… ну разве что на несколько минут или часов, как вчера. Сегодня я бы точно признался. Полиция спасла меня от самоубийства, но я далек от благодарного чувства. Мне всё равно. Я лишь ощущаю, как предстоящая схватка наполняет меня азартом. Вынужденная оборона в кругу враждебно настроенных полицейских – что может быть лучше для ободрения духа и осознания собственной правоты! Будет трудно и вместе с тем невероятно легко в сравнении с тем, что мне пришлось бы пережить от одного только вопрошающего взгляда Мэри. Самые дивные глаза на свете и неразрешимая мука в них. Ее будущее – еще один вопрос, на который у меня нет ответа.

Мы спускаемся со ступенек, и я на всякий случай – в последний, возможно, раз – оборачиваюсь и смотрю на крыльцо. Вход в утраченный рай. Я так и не встретился с нею, не утешил, не наобещал с три короба, не сделал вообще ничего, чтобы укрепить ее веру в лучшие времена. Как же и чем она теперь держится после разговора с этими постнолицыми господами? Меня уводят практически силой, но я всё равно чувствую себя предателем. Вырвусь ли я из застенков департамента – неизвестно, но ужасно то, что мне так же неизвестно, хочу ли я вырваться. Может, Нью-Гейт мне милее нынешней тюрьмы, незримой и несокрушимой? Нет никакой уверенности и в том, что я вернусь сюда, если меня отпустят. Только что я бежал, как заяц, твердя себе, что зайцы при необходимости перевоплощаются во львов. Смогу ли я еще раз повторить этот самообман? Я не знаю, а потому шепчу себе и ей: «Прощай, Мэри! До встречи, Мэри! Мы скоро увидимся. Мы не увидимся никогда».

КОНЕЦ