Из записей инспектора Лестрейда

Непосредственность и ответственность – вещи несовместимые, во всяком случае на моей памяти никто еще не сумел преодолеть их обратную зависимость. Умение по-детски радоваться неожиданностям и загадкам дается тем легче, чем мельче твоя роль. Сильно сомневаюсь, что инспектор Симмондс, обретя соответствующий груз забот, сохранит при себе роскошь такого восприятия. Пока же сержант вовсю наслаждается преимуществами пребывания на втором плане, и мне остается только завидовать ему. И раздражаться. Хотя я причастен к делу не больше, чем он, тому, кто ощущает свой потенциал, всё представляется иначе. Если уж начистоту, то я в бешенстве. Даже Холмс, вечно сующий нос куда не просят, действует в открытую, потому что его-то на сей раз об этом попросили, тогда как меня привлечь к одному из самых громких дел десятилетия всё еще не считают нужным. И дело даже не в недоверии. Выбор в пользу Джонса сделан практически наобум, из-за того что карьерист Бартнелл, успевший за недолгое свое пребывание в должности суперинтенданта отметиться разве что чрезмерной осторожностью решений, не видит особой разницы меж ним и мною. В ситуации, когда знаки, посылаемые отвернувшейся удаче, рискуют прежде ее внимания привлечь недовольство суперинтенданта, хотелось бы, чтобы версии начали понемногу подтверждаться, но сержант похоронил мои надежды.

Из прежних слуг, уволенных из Пондишери-Лодж, ему удалось разыскать лишь одного. Малый по имени Эванс сменил старого индуса, умершего четыре года назад. Мне не удалось вырваться из Лондона, а Эванс отказался покидать Норвуд. Скотленд-Ярд? Ни капельки не интересно. Если полиции это так нужно, они знают, где его найти. Там же, где отыскал его сержант. И там же, в придорожном кабаке, состоялся их разговор. Эванс подтвердил, что недавние переделки на крыше произошли при нем. Как я и подозревал, Бартоломью затеял их за несколько дней до того, как слуги получили расчет. Парень, по мнению сержанта, не слишком наблюдательный и толковый. Возможно, что-то упустил из виду. Но одно знает точно: для работ наверху хозяин никого не привлекал. О причинах увольнения Бартоломью Шолто не распространялся, и Эвансу они не известны.

– И что, больше никого, кроме этого Эванса? Можно ли ему верить?

– По крайней мере, он был больше трезв, чем…

– Ладно, пусть так. Но это лишь подтверждение наших мыслей. А где объяснение?

– У него его нет, но зато есть кое-что другое, сэр. Парень рассказывает странные вещи. Прежняя экономка, Элизабет Уоллес, однажды проговорилась ему, что Шолто промотали имение и что дом не сегодня завтра поменяет хозяина.

– Рассказывает или болтает? Вздор какой-то! – распаляюсь я от мысли, что даже Симмондсу с его поездками известно об этом деле побольше меня. – Они ж купались в роскоши, разве не так?

– Я слышал, то же самое проделывают и с шелком, – пошутил сержант.

– Что-нибудь про эту Уоллес известно?

– Она служила еще у майора. Не исключено, что могла кое-что разнюхать. Женщины в этом деле…

Изложив вкратце свое мнение о преимуществах женского нюха над мужским, сержант перешел к сути. По его словам, болтовня Уоллес в переложении подвыпившего Эванса выглядела так. Майор жил на широкую ногу, и когда Бартоломью разбирал после него дела, то схватился за голову. Он старался поправить ситуацию и рачительно вести хозяйство, но Тадеуш настаивал на собственных правах и, спустив свою долю, чуть не залез в средства, которые брат отрядил на оздоровление семейных финансов. Они серьезно повздорили, и Бартоломью выставил Тадеуша из Пондишери-Лодж.

– С тех пор Тадеуш Шолто и живет в том доме, куда приезжали мисс Морстен с мистером Холмсом и доктором, – подытожил Симмондс.

– Полагаете, у нас появился еще один мотив?

– Думаю, это серьезная обида. Мистер Тадеуш мог сделать собственные выводы.

– Сержант, Джонс и без этой обиды считал Тадеуша главным подозреваемым. Не так уж трудно представить себе последнюю встречу братьев вечером седьмого числа. Как они стояли бок о бок и смотрели на открывшееся перед ними богатство.

Симмондс не стал закрывать глаза, чтобы получше представить себе тонущую в полумраке комнату и освещенный лампой стол, на котором стоял ларец с драгоценностями, он просто вежливо слушал. Куда я клоню? Деньги – вот мотив мотивов! Уже за одно это Тадеуш мог обратиться из шнурка от ботинка в безжалостную змею и ужалить брата. Проблема в том, что совершенно непонятно, как он мог это сделать.

– Считаете, сэр, этот след безнадежный?

– Его потому и отпустили, что его алиби никак не обойти. Стоит ли нам хвататься за кость, о которую уже обломал клыки Джонс? Оставим пока это. Кстати, вы сказали «не сегодня завтра»…

– Так Эванс понял Уоллес.

– Но минула уже почти неделя со дня смерти. Кредиторы, если они действительно существуют, должны уже подать иски, чтобы предъявить права на имущество Шолто. Почему до сих пор тишина?

– Ничего не могу сказать, сэр. Только, если опять же верить Эвансу, не кредиторы, а кредитор. Это один человек.

– Так вот почему вы сказали о смене хозяина?

– Да, сэр. По словам экономки, он и приберет к рукам усадьбу.

– Имя.

– К сожалению, этот простофиля его позабыл. Разговор у них был довольно давний. Он только помнит общее странное впечатление от простого имени и мудреной редкой фамилии или наоборот.

– Хотите сказать, он намекал на Этелни Джонса? – подмигнул я сержанту. – Наш бегемот втихомолку метит в эсквайры?

– И вправду, вроде того! – неловко рассмеялся Симмондс. – Только, надеюсь, инспектор Джонс тут ни при чем.

– Но Бартоломью продержался же как-то эти шесть лет? – продолжал я недоумевать. – Значит, всё обстояло не так критически. Может, тут дело в злорадстве? Когда тебя вышвыривают без объяснений, невольно начнешь выставлять трудности бывшего хозяина в самом плачевном виде.

– То есть в самом приятном? – улыбнулся Симмондс и уточнил: – Для себя.

– А потому не будем спешить с выводами. Я так понимаю, эта Элизабет Уоллес – простая женщина с непростой фантазией. Если ее разговорчивость привела ко всеобщей осведомленности, может статься, именно поэтому Барт Шолто в конце концов счел нужным избавиться от всех слуг.

Сержант склонен согласиться, что информация Эванса во многом послушно следует участливому авторству экономки, да и сам Эванс мог добавить отсебятины, но оба мы почуяли тот самый дым, который согласно поговорке не возникает сам по себе. Общая мысль ясна, и она, очень может быть, верная: Шолто испытывал серьезные финансовые затруднения. Кто бы мог подумать! Прочный фасад кажущейся состоятельности скрывал труху и запустение. Майор и не думал менять стиль жизни, полагая, что на век его детей в ларце припрятан достойный резерв. Но не учел, что ларец припрятан тоже вполне достойно, и вышло так, что сыновья не успели узнать от отца главную его тайну. И остались с долгами вместо богатства.

– Если всё так, как вы говорите, представляю себе, с каким отчаянием они ринулись разыскивать клад.

– Точно, сэр. Ведь потеряй они усадьбу, считай, пропали и сокровища.

Драматизм столь простого вывода ужасен. Действительно, в такой ситуации клад становился не просто желанным. Это был единственный способ разрешить разом все проблемы: рассчитаться с долгами и сохранить имение. В итоге у Бартоломью получилось. А теперь, когда его нет и сокровища исчезли… Выходит, долги так и не погашены и усадьба должна пойти с молотка?

– Что же получается, сержант? – очнулся я. – Тадеуш собирается со дня на день въехать в Пондишери-Лодж. Значит, он ничего не знает? Или же мы напрасно поверили языкам сплетничающих слуг?

– Все, с кем мне пришлось разговаривать в Норвуде, сэр, и кто хоть немного общался с мистером Тадеушем, говорят, что это очень легкомысленный субъект. Мот и лентяй. Мне кажется, мистер Бартоломью мог посчитать лишним вводить такого человека в непростые обстоятельства их положения.

– А вам, сержант, смотрю, нравится Барт Шолто?

– Да, сэр, похоже, он был с головой, – признал Симмондс. – Но что-то у него не выгорело.

– Перехитрил самого себя?

– Может, и так. Кстати, сэр, Эванс указал на одну любопытную деталь. Оказывается, несмотря на затруднения, на кое-что покойник всё же не жалел средств. «Раз вы были в Пондишери-Лодж, – сказал он мне, – то должны были заметить, что обширный парк перерыт так, что живого клочка с нетронутым дерном там не осталось. Вы думаете, это под силу одному человеку? Хозяин нанимал людей для раскопок. Это тоже расходы».

– Иными словами, нам предлагается поверить, что осторожный Барт Шолто доверил поиски сокровищ посторонним? Чтобы постоянно стоять над ними и следить…

– Это всё же легче, чем кротом рыть землю. К тому же есть еще слуги…

– Такие ли уж преданные, и сколько, кстати, их было?

– Шестеро. Помимо привратника, экономки и дворецкого трое крепких мужчин еще следили за территорией, регулярно обходя весь парк вдоль стены. Ночью они дежурили в доме, сменяя друг друга.

– А теперь все разом испарились, – хмуро подытожил я.

Сержант понимающе вздыхает. Именно охранники должны были хоть однажды заметить упорного наблюдателя, годами выискивающего шанс забраться в имение. Что бы ни рассказывали слуги о делах Шолто, всё это кажется второстепенным или вовсе не имеющим отношения к делу. По-прежнему главное – сведения о Смолле, но с этим у Симмондса вновь не густо. Где теперь продолжать розыски? С Эванса мало проку, а Уоллесов в одном только Лондоне как собак. И лишь один человек под этой фамилией знает странного кредитора семьи Шолто. Этот кредитор почему-то не спешит явиться и предъявить долговые расписки и векселя, по которым Пондишери-Лодж перейдет в его руки.

После ухода Симмондса я еще раз перечитал рапорт Джонса о его «водных развлечениях». Так в Ярде злые языки окрестили конфуз на Темзе, устроенный им сообща с Холмсом и доктором Уотсоном. История вышла прескверная. Действия представителей закона не обсуждал и не осуждал только ленивый. Честный речник подвергся нападению полиции в лучших традициях Фрэнсиса Дрейка, возродившихся не в местах, снискавших ему славу, а в пресных водах его родины. «Аврора» была уже почти настигнута, но нашим героям зачем-то понадобилось стрелять. Все они дружно оправдывались, что им что-то такое померещилось, какое-то опасное движение рукой. Хорошо еще, что Алан Бойд отделался испугом, а слух об убийстве матроса был быстро опровергнут. Вещи, обнаруженные на «Авроре» и поначалу заявленные газетчиками как контрабанда, при внимательном осмотре оказались непримечательным барахлом. Присутствующие нарушения оказались столь незначительными, что Смит после допроса был отпущен.

Протокол допроса был приложен к рапорту. Смит сообщил следующее. Действительно, некий человек со смуглым загаром на лице, «какого в наших местах не встретишь», явился к нему около полудня седьмого октября и зафрахтовал его катер на позднюю ночь. Поскольку Тадеуш покинул брата в десять часов вечером седьмого октября, выходило, что Смолл проник в дом почти сразу после его ухода, выждав возможность застать Бартоломью одного. В ночь с седьмого на восьмое Смит с пассажиром отчалил от пристани. Двинулись они, как я и опасался, не вниз по течению, а наоборот, к Ричмонду. Там незнакомец высадился и под покровом темноты удалился в неизвестном направлении. Ничего более сообщить Смит не смог. Пассажир был немногословен и за всё время плавания перебросился с ним едва ли парой фраз. Упрекнуть хозяина «Авроры», казалось, было не в чем, но самое важное заключалось в том, что, как он клялся, его пассажир был один, без сообщника. Расстался ли он с дикарем на время, бросил ли его или произошло еще что-то – ломать голову не было смысла, потому что сюрпризы на этом не заканчивались. Смит упорно настаивал, что молчаливый пассажир не был калекой и располагал обеими здоровыми ногами.

Естественно, такую позицию вполне логично было бы объяснить нежеланием Смита оказаться вовлеченным, пусть и помимо воли, в скверную историю с пособничеством преступлению. Однако даже заверения Джонса в том, что никто не ставит Смиту в вину факт, что преступник воспользовался его катером, никак не повлияли на упрямство речника. Возможно, по причине сильного недоверия, но не исключено и кое-что похуже. В Ярде понемногу ожила дискуссия о том, что пес, который, по слухам, прежде чем потрусил к реке, последовательно привел Холмса в несколько мест, включая собственное жилище, вполне мог сбиться со следа и в последнем случае. И тогда причал Смита, навязанный нам версией Холмса, никакого отношения к маршруту Джонатана Смолла не имеет. Впрочем, в любом случае времени утекло немало и следы Смолла потерялись окончательно. Теперь он может оказаться где угодно, и факт участия или неучастия «Авроры» в плане его бегства по прошествии стольких дней не представляется принципиальным.

Тем временем, спохватившись, Ярд наверстывал упущенное. Во все порты в южной Англии срочно телеграфировали приметы Смолла, и был получен обнадеживающий ответ. Человека с деревянной ногой на отплывших в последние дни судах не значилось. Было ясно, бахвальство Холмса сказалось и здесь. Из газет Смолл понял, что его приметы установлены и ведется розыск. Он, как и я, не ожидал, что преследователи при прочесывании берегов ограничатся лишь юго-восточным направлением и позволят ему выскользнуть в обратном. Поэтому, опасаясь ловушки в Саутгемптоне, он затаился где-то на обширной территории южных графств. Шансы вернуть сокровища, из-за которых произошло столько бед, всё еще оставались достаточно высокими.

Наконец тринадцатого октября мои молитвы были услышаны. Суперинтендант Бартнелл сообщил о настоятельной просьбе главного констебля отложить на время все дела и присоединить мои скромные возможности к вызывающим невольное восхищение титаническим, героическим и совершенно бестолковым усилиям инспектора Джонса. Бартнелл поинтересовался, заглядывал ли я в материалы дела и есть ли у меня какие-нибудь соображения на сей счет. Я тут же сказался несведущим и пообещал в самое ближайшее время ознакомиться со всем, что имелось по делу на нынешний день, а насчет находок Симмондса в Норвуде прикусил язык, потому что видел, в каком состоянии пребывает Джонс последние два дня. «Как можно на реке умудриться сесть в лужу?» – такого рода шутки постоянно сыпались на него. Когда же он вскипал и уже еле сдерживался, чтобы не взорваться, горя глазами от злости и кусая губы, другой весельчак предлагал ему взбодриться чашкой кофе, сетуя на его сонный вид. Я не испытывал ни малейшего желания не только работать в тандеме с доведенным до исступления носорогом, но и подпускать его в таком неуравновешенном состоянии на позицию, которую мы заполучили с сержантом исключительно благодаря собственному труду. А поскольку труд этот в глазах суперинтенданта просто обязан был серьезно смахивать на самоуправство, у меня в дополнение к одной причине помалкивать добавилась вторая.

Оставшись один, я снова, теперь уже вполне открыто, взялся за материалы Джонса. Наконец в голове у меня обозначилось мыслью то, что, насторожив еще при первом прочтении, не давало покоя весь день. Почему Смит, высадивший Смолла в Ричмонде ранним утром восьмого числа, попал в поле зрения на лондонском участке Темзы лишь одиннадцатого? Где он пропадал три дня, пока о его розыске трубили газеты? Неужели он их не читал? И почему попытка остановить его вызвала такой отпор, если, как выяснилось почти сразу, на катере не было обнаружено ничего, что доставило бы неприятности его владельцу? Куда он пытался прорваться, если прекрасно знал, что рано или поздно его всё равно настигнут? Если бы он хотел оторваться, чтобы высадить кого-то на берегу и дать тому возможность скрыться, это было бы логично. Но на «Авроре» находились лишь люди его команды. Даже Алан Бойд, выбравшись на сушу, не пытался скрыться, а сам явился к месту, где пристали к берегу «Аврора» и «Алерт». Поскольку всё внимание тогда сосредоточилось на Смолле, по поводу всех этих странностей Смиту не было задано ни одного вопроса.

Пока я перечитывал протокол допроса, составленный после задержания «Авроры», фамилия Смит, многократно попадавшая на глаза, вызывала какое-то смутное беспокойство. Когда я снова вернулся к началу, чтобы заглянуть в раздел с общей информацией о допрашиваемом, я уже не сомневался, что нашел этому причину. В конце концов, даже если ты один из многих тысяч Смитов, у тебя есть шанс не затеряться в море себе подобных, ведь тебе дано еще и имя. Тем более такое. Неужели я угадал?