Мне было всего шесть лет, когда демократические устремления испанцев, подавляемые диктатурой Примо де Риверы с 1923 года, материализовались с приходом Республики 14 апреля 1931 года. Я помню, прежде всего, праздничную и восторженную атмосферу в моей семье, а также комментарии, напоминающие о восставших капитанах Хаки Фермине Галане и Гарсии Эрнандесе, расстрелянных незадолго до падения монархии и память о которых вдохновила строфы популярной песни, в которой отражены чаяния народа, социальная справедливость и свобода, воплощенные в Республике:

Так началось мое детство; погруженный в народное движение, в повседневные конфронтации, вопросы и ожидания меняющейся Испании.

Республика вскоре разбила надежды, которые возлагали на нее рабочие. С июня 1931 года полицейские репрессии были направлены против народных движений, которые, в свою очередь, становились все более многочисленными. Конфликты стали более радикальными и в конечном итоге привели к октябрьской революционной забастовке 1934 года в Астурии и горнодобывающем регионе Леон. С этого года у меня самые яркие воспоминания. Мне было тогда девять лет, но, несмотря на свой детский возраст, я чувствовал себя причастным к событиям из-за твердой приверженности моих родителей поддержке повстанческого движения астурийско-леонских горняков. С другой стороны, мой школьный учитель также был республиканцем и проявлял ко мне определенную симпатию из-за моей принадлежности к семье с левыми традициями и моего любопытства к политическим вопросам. Такое соучастие подстегнуло меня в моем желании учиться, и я стал хорошим учеником. Мое окружение, как семейное, так и социальное, было одновременно глубоко католическим и глубоко республиканским: то, как происходит встреча этих двух культур, для меня все еще неясных, оставляет еще много нерешенных вопросов.

Поэтому с 1934 года я участвовал в спорах и заговорах старших и считал себя взрослым. Постепенно я начинал оценивать политические или профсоюзные позиции тех и других и формировал «левое» мнение и идентичность. Поскольку я видел, что все рабочие объединились против одного врага, для меня не было большой разницы между тем, чтобы быть членом CNT, UGT, PSOE или PCE, и я думаю, что и для других, более взрослых, тоже.

Подготовка к выборам 1936 года подтверждает, несмотря на некоторые расходящиеся лозунги, это единство действий. Я хорошо помню период подготовки к выборам; несмотря на то, что мне было всего десять лет, я участвовал в избирательной кампании, расклеивая плакаты и распространяя агитацию. Среди воспоминаний об этой кампании я храню великолепный образ моей матери, который больше, чем что-либо другое, символизирует женщину-борца, которой она была на протяжении всей своей жизни. Я до сих пор вижу ее во главе группы республиканских женщин, выступающих против правых, консервативных, реакционных женщин, возглавляемых народным священником и лидерами CEDA, которых не пугает это воплощение чистейшей реакции.

О моей матери у меня остались глубокие воспоминания; ее подлинный характер борца, ее смелость и природная живость, а также ее искренность в демонстрации своего мнения о вещах и идеях. Она никогда не ходила в школу и с трудом научилась читать, но я очень полюбил чтение. Она также обладала замечательным чувством юмора. Тот факт, что она была женщиной религиозных убеждений, не помешал ей осознать свой социальный статус и связанные с ним реалии, и поэтому она умела сочетать свои религиозные убеждения с социальной борьбой. Мне очень запомнилась активная роль, которую она сыграла во время революционной забастовки в Астурии в 1934 году, которую я также наблюдаю в нашем горнодобывающем районе Бьерсо: мои родители организовали несколько комитетов помощи бастующим и борющимся шахтерам, и моя мать руководила этой акцией вместе с другими деревенскими женщинами. Эта же воинственность заставила ее проявить себя на выборах 16 февраля 1936 года в борьбе за амнистию всех осужденных за события 1934 года и за победу Народного фронта. Ее пыл остался неизменным в борьбе с фашистским восстанием 18 июля 1936 года и в течение многих лет, пока длился франкистский террор. Непоколебимая решимость, которую она сохраняла в послевоенные годы, с 1940 по 1951 год, в течение которых сотрудничала с партизанским движением. Преданность моей матери, ее сила характера и ее жизнерадостность сплели между нами узы, которые еще больше усилили естественную нежность, которая связывает мать и ее ребенка: доверие и дружбу, которые укрепили мое восхищение, мое уважение и мое абсолютное доверие, даже в худшие времена.

Борьба моей матери не закончилась в 1951 году, когда я спас свою жизнь, отправившись в изгнание во Францию. Через два года после окончания партизанской войны в Бьерсо моя мать поехала в Париж, чтобы навестить нас, выживших партизан, особенно своего сына. Там она вступила в контакт с PCE и поставила себя на службу борьбе на этом новом этапе. Ее попросили поехать в Мадрид, чтобы связаться с подпольной организацией, доставить пропаганду и документы в Мадрид, а другие – в Бьерсо с целью перезапуска организации PCE. Неудивительно, что в 1977 году, во время легализации КПЭ, и в возрасте восьмидесяти лет, она потребовала от местной организации партийный билет, что стало для нее символом части ее личности, который в глазах молодых коммунистов деревни, не знавших лет диктатуры Франко, имеет гораздо меньшую ценность.

16 февраля 1936 года Народный фронт победил на выборах. Эта победа была потрясением для сознания. На учеников моей школы это оказало значительное влияние. В приподнятом настроении мы готовились к параду 1 мая в Понферраде. Я впервые присутствовал на параде рабочих, шахтеров и студентов, парней и девушек, приехавших со всего горного бассейна, чтобы подтвердить республиканскую идентичность. Обезумев от радости, я поблагодарил родителей за разрешение пойти со старшими на эту демонстрацию. Мой дядя Амадор отвез меня на своем велосипеде.

Этот парад 1 мая 1936 года стал моим боевым крещением; с этого момента я принял символ красного флага и стал отождествлять себя с теми тысячами девушек и парней, одетых в красные рубашки, которые маршировали со страстью, в которой читалась надежда на будущее. Шестьдесят лет спустя я могу утверждать, что это был решающий момент для принятия политического выбора и общечеловеческих ценностей, которые должны были направлять мои дальнейшие политические действия. В свои одиннадцать лет я не мог предвидеть, какой долгий путь я только начинал проходить. Я был готов принять дело рабочих, и я не прекращал этой приверженности на протяжении всей своей жизни как активист. В этом выборе меня полностью поддержали мои родители и другие взрослые, от которых я получал советы и наставления. Я делился с шахтерами и крестьянами революционными лозунгами и требованиями социальной справедливости. Весь этот общий климат отразился и в школе, где мы, левые ученики, создавали республиканскую атмосферу, которую наш учитель Хосе Жервази должен был поощрять. Узы товарищества и дружбы, которые были сплетены между нами, были очень прочными и поддерживались в течение длительного времени; им я обязан активной солидарностью или, по крайней мере, доверием, которое все мои соседи оказывали мне на протяжении всех лет подпольной борьбы.

Энтузиазм, с которым я пережил то первое мая, побудил меня выдвинуть свое первое требование: я попросил маму купить мне красную рубашку, похожую на те, которые меня так поразили. Она согласилась купить мне красную ткань, и соседка сшила одну рубашку для меня, а другую для моего брата Тоньо. Я хотел дебютировать в своей рубашке 26 июля, в день Святой Анны, покровительницы города; по обычаю, в этот день дебютирует новая одежда, и я хотел по-своему участвовать в этой традиции… Мои планы были бы жестоко нарушены. За восемь дней до праздника произошла трагедия: фашистский государственный переворот, который должен был ввергнуть Испанию в печальную эпопею.