Трудовая амнистия (грубо говоря, право на восстановление на работе или на пенсию, если режим применил к вам репрессивные меры) была объявлена в 1977 году на неопределенный срок. Я подал заявку на нее в 1980 году, и мне было отказано. Еще не выйдя на пенсию, а также из-за моей преданности партии во Франции, я отложил ее, поскольку закон действовал бессрочно, но правительство ИСРП приостановило его действие в 1983 году. С другой стороны, я должен был предпринять шаги по реабилитации партизанского движения, и мне нужно было сделать паузу, чтобы вспомнить прошлое. Все это не облегчало мне задачу и заставляло меня полностью переобучаться, потому что моя совесть не позволяла мне оставаться пассивным перед лицом такой ситуации. Стимулом было то, что все это было частью борьбы за память и признание наследия антифранкистской борьбы, жертвы которой по-прежнему предавались институциональному забвению ИСРП, и соучастием PCE в пренебрежении притязаниями на историческое наследие, запятнанное кровью мучеников. Я был напуган политической беспомощностью переходного периода, вдохновленного «заветами молчания», констатацией отказа от исторического наследия борьбы и жертв, которое вдохнуло демократический дух в долгую франкистскую ночь.
Несколько историков брали у меня интервью о том времени, но я воздерживался, пока спор внутри моей партии не был разрешен; я все еще поддерживал идею о том, что после усмирения PCE ее руководство должно заявить о себе как о владельце, к лучшему или к худшему, того, что от его имени и под его руководством было целью. Партизанское движение Леона и всей Испании. Субъективизм, иллюзорный с моей стороны? В программе PCE не было никаких симптомов, свидетельствующих о таком подходе; шли годы, и новые поколения получали молчание или историческую деформацию, а те, кто был вовлечен в то время, лидеры PCE, были больше озабочены своим личным местом в истории, чем истинным разъяснением и прозрачностью из этой. Свидетели и жертвы по-прежнему не знали, почему демократия знать не знает, кого призвать к ответственности. Освобождены ли я или мои коллеги от ответственности за то, что мы не проявили больше смелости и не предприняли разъяснений самостоятельно? Мое молчание сделало меня соучастником этого заветного забвения со стороны некоторых людей, занимавших руководящие должности в партии, что предало достоинство всех боевиков самой КПЭ, ставших жертвами сокрытия истории. Я согрешил идеализмом. Противостояние проблем внутри PCE привело к тому, что историки, которых мы не слушали, начали публиковать газетные статьи и книги с информацией, собранной в полицейских архивах с 40-х по 52-е годы, и которая не менялась со времен франкизма. Я признаю, что не оказал должного содействия своим показаниям, как и некоторые другие социалисты-антифранкисты, оставшиеся в живых после партизанской войны, я был ошеломлен новой ситуацией с правительством ИСРП, которое отвернулось от мучеников и тех немногих, кто был спасен от этой резни. Мы не получаем никакой поддержки от этого правительства, чтобы бывшие партизаны и связные, жертвы франкизма, свидетельствовали о тех событиях с должным вниманием.
Историк Секундино Серрано, который хотел опубликовать книгу о партизанах в Леоне Галисии, поставил мне ультиматум: «Если в течение двадцати дней я не дам ему никаких свидетельств о своем партизанском опыте, эта пустота останется после моего молчания».
Он просил меня предоставить некоторые данные о смерти Мануэля Хирона. Это было единственное, на что я ответил. Он в некотором смысле отражает это, в отличие от мнения Сезара Риоса, Марио Морана и Очкарика (во время своей поездки в Испанию, спонсируемой Фондом Пабло Иглесиаса, они представили свою партизанскую версию книги С. Серрано). Трое товарищей-социалистов, изгнанные в 1948 году, за три года до убийства Мануэля Хирона, не знали подробностей предательства и воспроизводили версию франкистской полиции, с которой я сражался в Понферраде и в Эль-Бьерсо во время моей первой поездки в 1976 и 1977 годах. Версия режима, чтобы замаскировать предателя, выдвигала идею о том, что Алида Гонсалес была предательницей. Уже в XXI веке отсутствие архивной объективности продолжает давать возможность клевете очернять и дисквалифицировать партизан.
Параллельно с первыми историческими книгами о партизанах в разных уголках Испании мы с Маноло Сапико завершали написание рукописей, чтобы частично засвидетельствовать то, что мы пережили, сначала как связные, а затем как партизаны. Маноло Сапико, Педро Хуан Мендес, «Халиско», и я организовали поездку в Леон и Галисию и посетили Алиду Гонсалес, Сару Альварес, Одильо Фернандеса «Блас» (соратника партизан, жившего на Ла Руа) и Роберто Лопеса – другого товарища, который уже жил в Испании. Мы собрали те отзывы, которых нам не хватало, чтобы завершить набор мнений. Свидетельства – это прямая информация о главных героях для второй книги С. Серрано «Хроника последних леонских партизан, 1947–1951». Эта же рукопись послужила также Сантьяго Альваресу для его книги «Память партизан». Я начинал осознавать, насколько от нашей способности зависит доведение этого вопроса до сведения граждан, вопроса, столь далекого от фактов в результате действий франкистского режима и столь мало принимаемого во внимание политическими элементами нашей демократической ситуации, которые цепляются за сокрытие истории антифранкистских партизан.
Мое членство в Центральном комитете в то время вынуждало меня очень часто бывать в Мадриде, и в разговоре с Хосе Сандовалем, членом ЦК и президентом Фонда марксистских исследований, возникла идея организовать в Фонде коллоквиум по партизанскому движению сороковых годов.
Мы посетили Мануэля Сапико, других бывших партизан из других провинций и меня. Это было очень интересно, поскольку у нас было большое количество участников; среди публики было много историков. С. Серрано также принимал участие; мы познакомились с Хартмутом Гейне, который написал книгу о партизанах в Галиции, очень объективную и очень хорошо задокументированную; справочник для многих историков. Сандовал предложил продолжить эти коллоквиумы, но другие императивы отодвинули эту тему на второй план и заставили ЦК КПЭ потерять к ней интерес. Я обобщил свои усилия, предпринятые после моего возвращения во Францию, и пришел к выводу, что было бы неприятно раскрывать подобные темы. У меня было достаточно времени, чтобы вызвать некоторый интерес, поскольку они очень хорошо знали мое боевое и партийное происхождение, но в первом демократическом законодательном органе этому вопросу не уделялось никакого внимания. Амнезия по поводу вооруженной борьбы с франкизмом была оставлена в наследство последующим руководителям PCE, учитывая незаинтересованность или незнание этой эпопеи.
Вместе с Игнасио Гальего ушли и другие лидеры, которые остались без должности в ЦК и которые не поддерживали партию, сокращенную до четырех депутатов. Организация и преобразующий проект практически ничего не значили. В ходе XI Конгресса они объединились против PCE и противостояли большинству в течение шести месяцев с тех пор, как их 20 % в ЦК. Я, предупрежденный тем, что мне рассказал Игнасио, и зная документ с альтернативными тезисами, который распространяли сторонники Каррильо, проинформировал Комитет Франции, чтобы те приняли его. Товарищи были предупреждены о том, во что мы играем на XI Съезде. Игнасио ничего не просил у меня в обмен на его информацию, поскольку на самом деле он хотел опросить меня, чтобы узнать мое мнение. Я думаю, что после этого интервью у него не осталось сомнений в моей позиции. Я хотел уточнить, каково было реальное положение французской организации, поскольку я знал ее вес в PCE, и я нес за нее политическую ответственность.
Когда Игнасио вернулся в PCE после провала своего опыта, мы вежливо поговорили без комментариев о прошлом. Все эти события иллюстрируют, почему произошли вещи, которые не были запланированы, когда существует чрезмерная страсть к интерпретации противоречий, присущих движению, даже внутри политических партий. Возвышение некоторых лидеров, стремящихся занять более высокое положение, чем их слушатели, с трибуны, которой они хотят владеть, превращает демократию, основанную на широком участии, в лишенную содержания, трансформируя концепции «Социального блока прогресса» или «Демократического социализма» в пропагандистских призывах и сводя их к простой электоральной маркировке, они объявляют о крахе демократических ценностей.
Эти кризисы были причиной того, что я снова оказался вовлеченным в продолжение руководства Французским комитетом и согласился на эту сложную ситуацию: быть кандидатом в члены Центрального комитета не по призванию, а по обстоятельствам и, прежде всего, по тому, что организация представляла во Франции.
В течение двух законодательных сроков я был членом Центрального комитета, пока необратимо не решил отказаться от своих обязанностей на уровне политического секретаря во Франции и члена ЦК. Если бы мои планы до XI Конгресса увенчались успехом, я бы освободился раньше, чтобы вернуться в Испанию, или, по крайней мере, у меня было бы больше времени, чтобы разобраться с нерешенными вопросами, касающимися истории партизан. На семейном уровне у меня не было никаких недостатков, мои дочери были в порядке, мой развод был завершен уже в 1978 году, а мой строгий, но безопасный выход на пенсию позволял мне жить со своими скромными амбициями. Меня удерживало только желание сослаться на причины, которые я считал высшими: требование партии и ее истории отдать дань уважения всему моему прошлому и прошлому стольких боевых товарищей, которые не прочь были отдать все ради Республики и свободы Испании.
Начиная с 1984 года я направил парламентским партиям множество предложений и петиций о реабилитации партизанского движения. Позже другие, обращающие внимание всех политических сил, заявляют о нашем статусе жертв франкизма и просят расширить действие Закона от 4/1/1990 июня об общих государственных бюджетах (предположения, предусмотренные Законом 46/1977 от 15 октября): амнистия для партизан и затронутые ссылки. У меня было подтверждение получения, и они направили этот вопрос в конфликтную комиссию, затем они отправили меня в Министерство финансов, затем в Министерство внутренних дел и т. д., И, наконец, они прислали мне из Министерства юстиции фотокопии обвинительных заключений 1950 г., 51 и 52 гг., где квалификационные характеристики франкистов не соответствуют действительности.
И это в 1995 году, когда PSOE 19 была у власти, было ли это изменением 1982 года? Нет, спасибо! Это подтвердило мне пределы этой демократии, рожденной переходным периодом, и еще больше укрепило мою решимость продолжать борьбу за признание антифранкистской культуры.
С другой стороны, 20 ноября 1987 года мы с Мануэлем Сапико направили письма в тридцать три муниципальных совета Эль-Бьерсо-Кабрера (Леон)20 с просьбой оказать им поддержку в проведении акта реабилитации и поминовения жертв франкизма и, прежде всего, партизан, погибших в этом регионе; наше намерение он должен был осуществить в Понферраде. Мэр-социалист Понферрады не соизволил ни ответить, ни поприветствовать нас, когда мы пошли в мэрию с Альфонсо Янесом, социалистом, чтобы поговорить с ним на эту тему. Некоторые городские советы ответили нам утвердительно на вопрос, но, поскольку муниципалитет Понферрады не принял его, попытка была сорвана. Некоторое время спустя Альфонсо Янес, который забрал останки М. Хирона и хранил их дома, также хотел найти решение. Для нас было очень важно перезахоронить останки Хирона на публичном мероприятии в мэрии Понферрады вместе с теми, кто уже выразил согласие. Этот акт будет символизировать историю партизанского движения во Льве23. Мы откладываем это до следующего раза.
Тем временем с нами связался Альфонсо Артесерос, тележурналист, и сообщил, что хочет сделать репортаж о партизанах для TVG. Сначала вмешались мы с Мануэлем Сапико, реконструировав сцены боя; затем снова вмешались мы с Бласом; Сантьяго Альварес реконструировал политический контекст с точки зрения PCE. В этом репортаже участвовали другие партизаны в Галиции и гражданская гвардия; результат, поскольку это были всего лишь монологи, получился несколько сумбурным. На мой взгляд, реальной версии того, что было с партизанами в Леон-Галисии, не предлагается.
Когда они начали формироваться как общественно-политическое движение, их сформировали КПЭ, гуманисты, карлисты Карла Гюго де Бурбона Пармского, несколько независимых и отколовшийся от PSOE. Партия была силой большинства, но ее органический дисбаланс был спроецирован на IU, который еще не утвердился как независимый от политических организаций партий, положивших начало его движению. Эта ситуация ограничивала IU рамками классической партийной схемы: так зародилась идея о том, что IU станет политической партией и что PCE больше не поддерживается и что она должна быть распущена; предложение было вынесено на XIII Съезд. Архитекторами были Палеро, Берга, Месегер, Рибо и др. Если бы это было так, было бы изменено только название, но содержимое пользовательского интерфейса, такого как MPS (с идеологическим или философским многообразием), исчезло бы. Чтобы достичь этих результатов, не нужно было выходить за рамки традиционных партийных политических пространств и искать конъюнктурные союзы для выборов или других вопросов; стратегическая линия, сходящаяся с другими силами, в организационном плане уходила бы в бесконечность.
Предвидя, что они собираются поднять на XIII Конгрессе, вопрос о самороспуске PCE, Палеро и Месегер предложили провести встречу в Париже с членами, которые составляли Комиссию по эмиграции (скорее символическую, чем реальную, поскольку мы раскрыли неэффективность Мадридской группы). Комиссия была составлена политиками европейских организаций и некоторыми руководителями Министерства иностранных дел. Тем, кто открыл огонь, был Месегер: он предположил, что для продвижения IU в эмиграции мы должны создать среди себя Федеральный совет IU, который таким образом приравнял бы нас к региону штата. Это означало, что мы, политики, ответственные за PCE, стали бы руководящим органом IU, и автоматически у PCE больше не было бы оснований для существования. Маленькая жемчужина для XIII Конгресса, где у них было подготовлено предложение о самороспуске. Я понятия не имел, что они намеревались сделать IU политической партией и что роспуск PCE был спланированной кампанией под предлогом падения Берлинской стены. Короче говоря, им мешал PCE! Это не помешало им также взорвать IU там, где есть другие некоммунисты. их беспокоило не столько название, сколько политическое содержание. На той встрече я был категорически против этого изобретения, свойственного другим временам. Я отстаивал идею IU как движения, а не как лабораторного продукта для предоставления услуг, зная, что это не выйдет за рамки образного названия Европейского совета без какого-либо влияния на социальные или правовые условия испанских эмигрантов. После XIII Конгресса я понял хитрость Палеро и Месегера. Раньше я не верил, что они зайдут так далеко, как продемонстрировали на Конгрессе и впоследствии. Палеро выбыл из игры, а де Ю, Месегер процветал в интриге. Они потеряли в Конгрессе предполагаемый престиж, пока не раскрыли свои намерения.
Встреча состоялась в Париже. Вначале аргументы Месегера и Палеро соблазнили некоторых товарищей из Германии и Швейцарии, которые уже считали себя членами Федерального совета, но в ходе дебатов большинство высказалось в пользу моих аргументов. В любом случае это не могло быть навязыванием, организация Франции была суверенной, чтобы принять или не принять это предложение. Там эта тема была решена. «Снова жители Франции полемизируют и ломают схемы, созданные в Мадриде!». Я привел аргумент, что Совет IU, не имеющий социального пространства и юридических прав в странах Европы, был бы не более чем образным приемом, менее эффективным, чем PCE, нелегализованный в этих странах. Уже существовало Ассоциативное движение, легализованное законом 1901 года во Франции, имеющее органические корни и с достаточной заявительной программой, чтобы IU в парламенте мог принять ее политически в интересах эмигрантов.
Палеро понял, что их игра проиграна: он хотел принизить важность этого подхода и попросил отложить обсуждение. Месегер продолжал настаивать и зашел так далеко, что мы углубились в другие события, предшествовавшие знаменитой комиссии, и он допустил ошибку, отождествив себя с методами, которые мы так критиковали. Даже Палеро пришлось отмежеваться от неопровержимых аргументов Месегера. Он дошел до того, что стал извиняться перед Французской социалистической партией в вопросах эмиграции и социального обеспечения, когда из Франции мы обвиняли их в невыполнении их предвыборной программы.
Несколько месяцев спустя во Франции состоялась конференция PCE, подготовительная к XIII Конгрессу. Это была хорошая возможность воспользоваться нашим постоянным приглашением к участию товарищей из Центрального комитета или Секретариата, чтобы продолжить нашу дискуссию и защитить общие тезисы. Поскольку получателем нашего приглашения был Палеро, поскольку он был организационным секретарем Центрального комитета, Палеро и Месегер приехали с намерением выиграть для своих кандидатов во французскую организацию. Конференция является высшим звеном в организации. У них была тактика не разоблачать все, что они замышляли для Конгресса, на котором они представляли замаскированные темы, но все это привело к идеализации IU и завуалированному указанию на то, что PCE нежизнеспособна; их никто не поддерживал, с той лишь разницей, что я оставался в пассивной позиции, так как я был сторонником PCE. У меня в голове было что-то еще, и ход лекции был очень динамичным. Я имел в виду то, что я оставлю на этой конференции свою ответственность, если она будет предложена мне снова. Этого никто не предполагал, и тем более Палеро и Месегер, они доверили это только Полу и Гильену, проявив скромность, потому что в конце концов они могли не предлагать это мне и не избирать меня в Комитет Франции. Месегер и Палеро были возмущены ходом Конференции, они думали, что я оказал влияние раньше, потому что я почти не участвовал в дебатах; я только представил доклад, и, конечно, он не шел в их направлении, несмотря на то, что он соответствовал линии тезисов ЦК (Коллективный отчет Комитета исходящий).
Мое пребывание в Комитете Франции закончилось, и наступил новый этап: три года спустя я лично перешел от обязанностей в PCE к своей воинственности без каких-либо обвинений. Я оставался в Комитете и в Секретариате до следующей конференции, где я больше не соглашался баллотироваться на какую-либо должность. Я начал периодически ездить в Испанию (Аликанте, Леон…), но продолжал участвовать в группировке в моем районе Обервилье и связался с партией в Аликанте, особенно в Кампельо, и с IU, пытаясь участвовать во всем, что было возможно, и располагая временем, чтобы внимательно следить за нерешенными вопросами во Леоне и Галиции о реабилитации партизанского движения.
В 1992 году я переехал в Испанию, чтобы более интенсивно посвятить себя изучению замалчиваемой истории антифранкизма. Уже в Аликанте меня посетил Карлос Рейгоса (директор международного отдела агентства EFE), который написал две книги о партизанах в Галисии, одна из которых была посвящена туру, проведенному Марио и Сезаром. Рейгоса освещал свой тур в качестве журналиста газеты, программа («Жить каждый день»), и именно это путешествие пробудило в нем любопытство узнать, кем был Мануэль Хирон, партизаном, товарищем, лидером, и узнать, на что была похожа его смерть. Поскольку он знал, что я был одним из последних товарищей Мануэля Хирона, он ждал моих показаний. Все это подтолкнуло его к написанию книги о Хироне «Агония льва»25, над которой я работал в сотрудничестве с ним, что, по моему мнению, способствовало чтению памяти Хирона, а вместе с ним и памяти Партизанского движения. Мы проговорили долгие часы, виделись еще несколько раз в Мадриде, чтобы более подробно обсудить взгляды на М. Хирона. Из того, что я помнил о М. Хироне и творчестве чилийского художника Антонио Мойи, была сделана фотография робота, изображенная в «Агонии льва». Книга была представлена в Мадриде при участии известных деятелей культуры и значительного числа журналистов и средств массовой информации. Он вмешался в презентацию, чтобы поздравить К. Рейгосу с его волей и литературными знаниями, с тщательностью, с которой он собирал свидетельства тех, кто знал М. Хирона. Я хотел сделать эту книгу хорошим историческим свидетельством, описать Хирона, не искажая его качеств. Книга имела успех, особенно в Эль-Бьерсо, где все говорят об «Агонии льва»; это вызвало исторический резонанс в регионе Берчиана, появилось много граффити, намекающих на Мануэля Хирона: «Хирон жив», «Хирон умер за твою свободу», «Да здравствует Хирон!»…
Что бы произошло в 1984 году, если бы наш проект был реализован при поддержке мэра Понферрады? В феврале 1997 года и без поддержки указанного городского совета мы ожидали захоронения Мануэля Хирона среди бывших партизан. Мы уже говорили об этом с Альфонсо Янесом, который хранил останки партизана в своем доме и от действий которого зависели наши следующие шаги. В январе 1997 года я говорил с Альфонсо о том, насколько срочно нужно решить этот вопрос, это был удачный момент: книга Рейгосы и ее распространение открыли нам путь к успеху. Я договорился с Маноло и Халиско, что в апреле мы втроем отправимся в Понферраду, чтобы решить проблему: перезахоронить останки М. Хирона, раскопать его память и память о партизанском движении. 8 февраля Альфонсо сообщил мне по телефону, что все улажено: племянник Хирона пришел к нему домой, чтобы попросить останки М. Хирона перенести их в нишу на кладбище, которую он купил. На следующий день я увидел репортаж во 2-м канале TVE и статьи о стране, мире и рабочем мире, но с частичной версией. Затем я разослал свою версию по всей прессе, но ее подхватили только Уорлд Обреро и Бьерсо. Затем я написал, спрашивая себя: что произошло, что заставило их опередить нас, товарищей Мануэля Хирона по партизанам? Почему и с какой уверенностью племянник Мануэля Хирона, который этого не сделал, рассказал мне о своей версии. Он был знаком мне и жил во Франции, он вспомнил своего дядю только в возрасте 45 лет. Какие были причины для того, чтобы в этой операции появился Сантьяго Масиас, который, как мы увидим, впоследствии будет арбитром по дисквалификации партизан? Идея заключалась в том, чтобы изолировать выживших, товарищей Мануэля Хирона. Кто объявил об этом Эль Кантри и ТВЭ?
Альфонсо был возмущен письмом, которое мы с Маноло отправили ему из Парижа с этими вопросами. Я увидел его позже и не хотел драматизировать, потому что у него хватило смелости спасти останки и так долго хранить их у себя дома, но вопросы остаются нерешенными: кто был заинтересован в том, чтобы соратники де Хирона не вмешивались в его захоронение? Почему Страна на двух страницах игнорирует, что он был убит дважды, в том числе и тогда, когда его похоронили. Было ли у Хирона еще несколько соратников накануне его смерти, которые все еще живы и ждут политического акта исторической реабилитации? Все это еще больше подталкивает меня к борьбе с сокрытием истинной истории.
Еще один пример заслуживает того, чтобы его запомнили. Летом 1997 года в Канедо (Арганза) было обнаружено осквернение братской могилы, где были похоронены шесть партизан, погибших в бою. Поскольку истинная история партизан была скрыта, они заасфальтировали братскую могилу, возможно, не зная, что там было, что вызвало протест родственников и друзей убитых партизан, а демонстрация всколыхнула общественное мнение. Вместе со своими братьями Элоем и Пилар и другими друзьями мы поговорили с некоторыми родственниками и друзьями похороненных там партизан, а также с мэром Аргансы, и я также проконсультировался с Бенджамином Рубио де Вильяблино, который знал партизан. Все еще продолжаются мероприятия по захоронению этих тел на кладбище Арганса. Этот вопрос касался выживших партизан, и с политической точки зрения он должен способствовать идентификации с сотнями других, которые были похоронены в тех же условиях. Необходимо довести до сведения общественности проблему реабилитации всего партизанского движения и его борьбы за демократию.
В сентябре 1997 года я посетил с Хулианом Рамиресом и Аделитой дель Кампо мемориал памяти партизан группировки Леванте в Санта-Крус-де-Мойя, Куэнка. Там жива память о партизанах, но демократические институты еще не приняли это на себя.
В рамках выборов в парламент Галисии Луис Яньес (депутат-социалист, представитель группы PSOE) упрекнул правых в причастности к преступлениям франкистов, которые до сих пор скрыты. Поскольку я осудил молчание о преступлениях франкизма и неспособность восстановить память об этих жертвах, я направил письмо самому Луису Яньесу, к которому прилагалось письмо, направленное в парламент с просьбой признать их жертвами франкизма. Я все еще жду ответа депутата-социалиста, который проводил эти демонстрации только во время выборов. Этот же текст я также направил парламентской группе IU в Конгрессе, чтобы она внесла предложение о расширении Закона 46/1977 от 15 октября об амнистии в целях защиты жертв франкизма. 11 февраля 1999 г. IU направил правительству вопрос по этому вопросу.
Я не знаю масштабов предпринятых усилий и тех, которые я собираюсь продолжать предпринимать, чтобы нарушить молчание и спасти память об этой исторической эпохе. Все критические замечания я высказываю с целью добиться того, что я считаю демократическим долгом перед мучениками, и истины, которая должна быть известна новым поколениям.
Когда я указываю на руководство PCE времен партизан, я делаю это потому, что скрытая история была написана кровью коммунистов, социалистов, анархистов, республиканцев и т. д., И мне трудно признать то, что Альфонсо Сервера рассказывает в своем романе:
«Война окончена. Все давно кончено, и за этой войной последует другая, а может быть, и другая, и Себас, где бы он ни находился, будет продолжать задаваться вопросом, нужны ли войны и действительно ли они такие разные. В памяти людей остались только войны, выигранные победителями, остальные забыты, потому что победы затемняют недостойность поражения, и в конце всегда будет подмена истины, написанной летописцами забвения. В этой истории никого не останется, и куда бы нам ни удалось попасть, будь то смерть или что-то еще, мы унесем с собой горький ужас несчастья. Потому что, если мы когда-нибудь поверим, что спасем землю от такого позора, какой навлекли на нас фашисты, настанет день, когда свобода будет смешана с этическим смыслом мирного сосуществования, и скелеты погибших будут преданы забвению. Я вижу его здесь, окруженного меткими выстрелами охранников, и я начал видеть его, когда мы остались одни на холме Курас и до нас дошли новости об отказе от борьбы, потому что сопротивляться отчаявшимся было уже неуместно и приходилось сражаться с Франко в более или менее безопасных кабинетах, в роскоши изгнания. Вот и Никасио стреляет и не поворачивается лицом к ужасающим патронам наших врагов. А вместе с ним, Себасом и остальными погибнет и род борцов, у которого больше не будет преемственности в будущем, потому что их память будет покрыта землей позора, и их смерть будет двойной смертью от пуль и тишины.
Умереть – значит заснуть дольше, чем обычно, и к тому времени, когда вы это осознаете, прошло уже так много времени, что вам не хочется просыпаться. Вот почему иногда ты умираешь с открытыми глазами, как будто боишься проспать больше, чем нужно, встретить смерть на путях сна.
Я также чувствую боль и уверенность в том, что вскоре порох смешается с кровью, и они оба подсластят непристойное нарушение воли продолжать жить. Боль становится сильной в жестокой ярости выстрелов, и когда у меня больше не будет сил, я выйду в открытое поле, чтобы осталась только непередаваемая и последняя боль смерти, отражающаяся от пуль охранников. На этом все закончится. Дальше нас ждет только тишина, жалкая плита забвения. Ничего.»
В своей «Хронике последних партизан во Льве. 1947–1952», автор книги «Антифранкистский партизанский отряд во Леоне» Секундино Серрано, в свою очередь, заключает следующее:
«Таким образом, главный вопрос очевиден: имело ли смысл вооруженное сопротивление в тех условиях?
На их показания можно ответить утвердительно: они сознательно проводили определенную политику. „Для нас не было противоречия между новыми руководящими принципами PCE по проникновению в вертикальные профсоюзы и вооруженной борьбой“».
Таким образом, они сохраняли единственную антифранкистскую направленность в провинции Леон; у них был постоянный контакт с крестьянством, которому они помогали, прежде всего, в вопросах, связанных с налогообложением; они проводили политические встречи с молодежью и так далее. На мгновение им показалось, что они живут в стране, освобожденной от диктатуры, но на самом деле они были изолированы в регионе, который не имел никакой внешней проекции, за исключением полицейских сил, которым было поручено его искоренить. Но дело в том, что, с другой стороны, динамика репрессий / контрпрессий означала серьезное истощение сил, противостоящих франкизму.
Но хотя вышеуказанные обстоятельства могут частично оправдать провал партизан, чего он не может, так это изменить реальность этого провала.
Другой аспект – это человеческая сторона партизан. Потому что в эпоху, когда большая часть испанцев во внутренних районах страны, невзирая на идеологические нюансы, смирилась с унижением молчания перед диктатурой, партизаны предпочли столкнуться – вынужденные обстоятельствами – с этим молчанием. Как говорит генерал Гражданской гвардии Анхель Мартин Диас Кихада: «Хотя партизанская война в Испании провалилась, на мой взгляд, прежде всего потому, что послы вернулись в Мадрид и изоляция, в которую был погружен франкистский режим, была нарушена, поскольку нет никаких сомнений в том, что Каррильо имеет определенную тенденцию рассматривать, может быть, как неумелы те партизаны, но это собственное суждение бюрократа о людях, которые, несомненно, вели очень рискованную жизнь, полную лишений и которая, кроме того, стоила жизни большинству из них. Следовательно, суждение о них и об эффективности их работы с точки зрения, которую можно было бы получить из Франции, я считаю несправедливым, потому что эти люди, несомненно, сражались упорно, много страдали и большинству это стоило жизни».
Мы считаем, что приведенные выше слова резюмируют очевидный и центральный факт: необходимо отличать политический провал, за который в основном были ответственны высшие должностные лица коммунистической партии, от человеческих жертв, принесенных партизанами. Поскольку необходимо проводить различие между режимом террора и гражданскими охранниками, которые, чтобы выжить в условиях послевоенных страданий, должны были стать палачами вооруженного сопротивления. Как всегда, популярные слои с обеих сторон, представленные партизанами и гражданской гвардией, стали шахматными фигурами для элит, чтобы сыграть воображаемую, но смертельную партию.
Еще один элемент для размышлений о причинах этой трагедии. Я не придерживаюсь предвзятых мнений. Я пойду по пути раскрытия неизвестных и смогу получить самое необходимое: реабилитацию партизанского движения, ставшего жертвой репрессий франкистов, за его демократическое вдохновение. Остальную часть моей деятельности я хочу рассматривать в рамках коллективных результатов, а не как личные заслуги. Ничто не было бы для меня возможным без тех тысяч товарищей и соратников, которые отдали все свои силы ради наших благородных идеалов. Я узнаю себя в своих товарищах по партизанам и в тысячах коммунистов, социалистов, анархистов, республиканцев, всех демократов. С которым я поделился успехами и достижениями в борьбе за демократию.