Я уже рассказывал, как смертельный бой пришел на смену относительному перемирию, соблюдавшемуся полицией в 1944-45 годах. Даже в Ла Кабрера, где это перемирие соблюдалось дольше всего, ситуация начала ухудшаться. Как показывает противостояние Кастрильо, завязалась беспощадная борьба.

Но в период с 1947 по 1949 год, по крайней мере в Кабрере, у нас все еще была сильная поддержка. Часто случалось так, что мы знали, куда должен отправиться патруль Гражданской гвардии, потому что они старались сообщить нам об этом, чтобы избежать непреднамеренной конфронтации. Иногда охранники были откровенны, как, например, капрал Кинтанилья де Кабрера – Хосе, который заявлял: «Я несу апельсиновое дерево без гребня и лицом к земле. Таким образом, партизаны не скажут, что я преследую их, и я надеюсь, что они не причинят мне вреда».

В течение некоторого времени вооруженной полиции было поручено проводить операции против нас в Одолло и других местах Кабреры. Это был корпус, сформированный в результате переподготовки бывших штурмовиков, многие из которых сражались на стороне республиканцев во время гражданской войны. Это объясняет, что в свое время у нас были контакты с некоторыми полицейскими, и мы могли извлечь выгоду из относительной «терпимости». Однажды охранники патруля увидели, как мы прибыли в Кастрильо, где должны были переночевать в ту ночь. Когда они увидели, что мы входим в бар Лауреано, они поспешили уйти оттуда и уехать на другой конец города, чтобы укрыться в другом общежитии, в котором они попросили комнаты: хозяйка, которой не хватило места, предложила им пойти в бар Лауреано. Офицер отказался: первое общежитие, по его словам, «уже было занято». Позже полицейские рассказали об этом эпизоде соседям, прекрасно зная, что они наши друзья и что это дойдет до наших ушей. Мы не думали, что они не действуют из-за «привязанности». Это было из-за условий, в которых они должны были вести преследование: они знали, что все, за исключением некоторых, находятся в затруднительном положении по отношению к нам, и борьба в этих условиях была для них невыгодна.

Когда руководство полиции узнало об этих запретах вооруженной полиции, оно заменило ее более агрессивной Гражданской гвардией. Но она также должна была адаптироваться к условиям региона, где репрессивные силы на самом деле не были заинтересованы в том, чтобы быть слишком агрессивными по отношению к народу и, следовательно, к партизанам. Даже самый тупой полицейский знал, что каждый житель Ла Кабрера был, прямо или косвенно, нашим потенциальным информатором. Также силы репрессий пытались изолировать нас от населения, чтобы лучше расправиться с нашими связными и найти пособников.

Мы создали в Ла-Кабрера-Альта зону укрытий и опорных пунктов для людей, имевших доступ к секретам полиции. У нас также были связные, входящие в состав групп Соматена, с помощью которых мы знали их передвижения и могли без труда отобрать у них оружие в случае необходимости. У нас также были хорошие отношения с главой Фаланги и мэром Форели, и когда в этом районе происходили какие-либо задержания, мы просили его принять меры, чтобы смягчить их последствия. У нас также было много католиков на нашей стороне, бывших фалангистов, размышлявших о политическом будущем страны, и многих людей, которые стали враждебно относиться к диктатуре и больше не ссылались на переломы гражданской войны. У нас также были отношения с некоторыми членами Генерального штаба в Мадриде, особенно с полицейским из Энсинедо по имени Велисарио. Последний знал, что его семья сотрудничала с партизанами, и встретился с Хироном перед отъездом в Мадрид. После этого Велисарий (который, однако, в конечном итоге предал нас) снабдил нас боеприпасами и большим количеством информации из полицейских источников, что несколько обезопасило нас от возможных похищений и пыток, когда некоторые из наших связей были раскрыты.

Но постепенно нам начинает не хватать этой помощи, несомненно, потому, что люди больше не верят в открытие политической альтернативы путем вооруженной борьбы. В Понферраде детеныши «бригадильи» были в приподнятом настроении и агрессивны. Антонио эль де Алмаскара, Эль Турко, Давид Фернандес «Эль Патурро» или братья Ибарра отличались террором, который они сеяли на своем пути.

Свирепость охранников сравнима только с их трусостью. Однажды ночью Хирон, Халиско и Эль Траверсадо спустились в Понферраду, чтобы установить новые контакты. У них было свидание в загородных виноградниках. Наши товарищи остановились передохнуть, когда заметили бригаду. Не вполне осознавая ситуацию, наши товарищи хотели напугать их автоматной очередью; охранники бросились врассыпную, как кролики. Это были те самые люди, которые использовали всю свою энергию для устрашения и пыток, когда нападали на женщину, ребенка или любое другое беззащитное существо.

Несколько дней спустя один из наших связных, Соблазнитель, отправился за табаком для Хирона, который был заядлым курильщиком. В баре он столкнулся нос к носу с бригадой. Охранник Чаморро из-за бравады сказал ему: «Этот портфель принадлежит де Хирону». Соблазнитель вернул ему дерзость, сказав: «Этот кошелек из подкладки моего дерьма».

Охранник потерял дар речи от этого ответа. Чего он никогда бы не мог себе представить, так это того, что он попал в яблочко: кошелек действительно принадлежал Хирону, и пятеро из нас оказались в тот день в доме Соблазнителя. Он вернулся в свой дом, белый как бумага, задаваясь вопросом, не лучше ли было бы ему промолчать, чем ответить таким образом. Напротив, мы считали, что его ответ Чаморро был наиболее подходящим.

Однако в 1950 году у нас было не так много поводов для радости. Спокойные времена, прожитые в Кабрере, закончились; наши отношения с молодыми людьми, парнями и девушками, наладились, и даже появилась возможность иметь романтические отношения с некоторыми из них, всегда в рамках уважения и взаимного согласия. Эти отношения были известны и одобрялись всеми, включая их собственных родителей. Таким образом, эти молодые женщины находили компромисс в моменты опасности, в рисках и жертвах в любви к партизану; это были отношения, в которых, помимо общего политического идеала, воплощался романтизм пограничной ситуации, постоянно присутствующая опасность близкой смерти, возвышение от осознания того, что каждое прощание могло стать последним… Я хотел бы отдать скромную дань уважения тем, сколько женщин-товарищей влюбились в партизана, что в некотором смысле было частью их антифранкистской приверженности. Ее участью было молчание, анонимность в горе, слезы, которые приходилось скрывать, когда любимый трагически погибал.

Такая близость к населению отныне была невозможна из-за новых боевых форм репрессий. После этого полиция начала применять тактику проникновения на всех уровнях. С каждым днем я узнавал все больше фактов о нашем образе жизни и наших контактах. Постепенно полиция расправлялась с коллаборационистами, рискуя, если мы их обнаружим, подвергнуть их нашим репрессалиям. Двое из них, как мы увидим, должны были сыграть решающую роль: первый, сотрудник из Помбриего, сообщил о доме Капралеса 22 февраля 1951 года; второй, Хосе из Санта-Эулалии, позволил полиции провести операцию под прикрытием, направленную на уничтожение нас изнутри. Полиция указала Хосе на его главную цель: Хирон. И это было логично… Что касается личности Помбриго, то он был племянником жертвы франкизма: так обстояли дела в те годы.

Полиция, как и прежде, не довольствовалась тем, что сеяла террор среди населения и среди наших связных, убивая одних и подвергая пыткам других, чтобы убедить спасшихся, что они должны нас предать. Более того, он начал пытаться их развратить. Стратегия команданте Аррисивиты заключалась в том, чтобы, продолжая прибегать к пыткам и убийствам некоторых из наших связей и контактов, в то же время предлагать «выходы» тем, кто склонен к измене. Иногда случалось так, что некоторые из них предупреждали нас, что они не будут сопротивляться и что нам лучше какое-то время держаться от них на расстоянии. Значительная часть нашей поддержки начинала деморализоваться.

Чтобы противостоять этой стратегии, мы не могли полагаться на перспективу близкого освобождения. Мы знали, что борьба будет долгой и что нам нужно перейти к другим формам действий. Но мы были убеждены, что этот отрывок должен учитывать существование партизан и интегрировать то, что уже было организовано, и в то же время мы осознавали огромные трудности, с которыми нам придется столкнуться: значительная часть организации находилась за пределами городских центров, в сельской местности, и наши партизаны не были организованы. Более важные сотрудники постоянно подвергались преследованиям. Ни в коем случае нельзя было отказываться от них, но их нужно было обновить; и для этого было необходимо перейти к более крупной организации: создание этой организации входило в компетенцию PCE, поскольку в то время на местах не было другой антифранкистской силы.

Это одна из причин, которая подтолкнет нас к расширению зоны наших действий в направлении промышленных центров и горнодобывающего бассейна, где мы будем оставаться в последнее время. Эта новая зона также позволила бы нам начать операции, направленные на то, чтобы дезориентировать полицию и помешать ей найти нас. В этот же период мы умножили количество наших великих экспедиций: от северо-восточной оконечности Леона до границы с Португалией, через Ла-Кабреру, Касайо и район Болло в провинции Оренсе. Таким образом, мы пытались сбить с толку бдительность команданте Аррисивиты, чтобы он принял нас за партизан Астурии и не смог узнать, кто составлял партизанские отряды в том или ином месте.

Поэтому после конфронтации при Кастрильо мы выбрали новые методы сопротивления.