Зачем только люди придумали алкоголь, если от него наутро так трещит голова? Ничего толком не помню, весь вечер и ночь как в дурмане. Кажется, я был в баре. Музыка, алкоголь, разодетые девицы за соседним столиком. Черт! Я с ними флиртовал! В прошлый раз такой поход едва не обернулся ночными бабочками, старший лейтенант от позора уберегла. Неужели на те же грабли? Страшно даже представить, где я проснулся после веселой ночи. Сотню невыполнимых обещаний сам себе дать готов, только бы в своей постели. Бесполезно, слишком удобный диван, в моей съемной однушке ничего подобного нет! Голова начинает соображать, сопоставляя факты. Запах чистых простыней с едва уловимым ароматом сирени, заботливо подвернутое одеяло и… Отдаленно щебечущий детский голосок, упорно отказывающийся есть кашу! Я дома! Точнее, дома у бывшей жены!

– Вонючка! – приводит в чувство голос Егора. Пацаненок, по всей видимости, позавтракал и теперь заметил, что незваный гость проснулся, и дабы утолить любопытство, забрался ко мне на диван. – А когда ты п-л-ишел? Когда я ложился спать, тебя не было!

– А я как огромный серый волк с острыми клыками, прихожу ночью, пока все спят, а наутро проглатываю непослушных мальчиков, которые не хотят есть кашу. – Поднимаюсь, накрывая мальчугана одеялом. Пищит, верещит, обхохатывается. Не привык так с мамой играть, для этого нужен папа. – Ты доел всю кашу или мне тебя проглотить?

– Я наелся! – до соплей смеется, от щекотки зажимается, пытаясь пнуть малюсенькой ножкой. Не даюсь. – Мама!

– Я тебе всегда говорила, маму слушаться нужно, иначе придет серенький волчок и укусит за бочок! – Показывается жена, подыгрывая небольшому перформансу. – Бегом одеваться.

– Это не волчок, это дядя Г-л-иша, – важно отвечает мальчонка. За мамой прячется, стоит только отпустить, высовывая язык. – Я его не боюсь! Бе, бе, бе!

– Так, бе-бе-бешка, натягивай джинсы с футболкой, иначе в садик в пижаме пойдешь! – поглаживая взъерошенные волосики сына, улыбается Алена. – Что Лиза о тебе подумает?

Уловка с Лизой действует, Егор с очень взрослым выражением взвесил варианты, направляясь в свою комнату. Аленка озорно качнула головой, нисколько не сомневаясь, что сын тут же побежит переодеваться. Она немного смущенно повернулась в мою сторону, только сейчас замечая, что я вылупился на нее как завороженный. Глупо, наверное, вот так пялиться на бывшую жену. Но! Боже! Какая же она красивая! Светло-бежевый деловой костюм, убранные в высокий хвост завитые волосы, красная помада на губах. На работу собралась. Да! Прежде она всегда так ходила в офис. Как же я давно ее такой не видел… Впервые выйдя из психушки, я не узнал в уставшей, болезненно худощавой женщине свою жену: траурная одежда, въевшаяся печатью боль потери и монотонный, безжизненный взгляд. Все это время она, как и я, была взаперти, но ее душила не больничная палата со стальными решетками, а желание отправиться следом за дочерью. Она не хотела, не могла продолжать пустое существование, молилась о смерти. Егор стал спасением. Ради мальчика Алена заставила себя жить, натянула маску смирения и принятия, пыталась создать полноценную семью, согласилась выйти замуж за человека, к которому ничего не испытывала, кроме сфальсифицированной благодарности. Все эти жалкие потуги разбились, стоило мне вновь просочиться в ее жизнь. Каждый день, на протяжении шести месяцев, я винил себя за то, что разрушил ее хрупкий мир, который она смогла склеить на скорую руку, но сейчас, видя искреннюю улыбку и блеск в родных глазах, понимаю, что все это было не зря. Она начала оживать, вылезать из зачерствевшей скорлупы, еще с опаской и неуверенностью заглядывая в завтрашний день.

– Привет, – как осел выдаю я. – Значит, Лиза?

– Это нянечка, совсем молоденькая, она месяц назад в садик работать устроилась. Егор сразу в нее по уши влюбился, – улыбается жена, начиная смущаться от моего пристального взгляда. – Глупо выгляжу? – несмело спрашивает, как только мне удается переместить фокус на стену с картиной. – Я вчера только костюм купила, ползарплаты за него отдала, сегодня же сдам обратно. Сама не знаю, зачем деньги потратила.

– Не вздумай. Тебе идет. Очень, – отвечаю короткими фразами, программное обеспечение лагает, фразу построить не могу. Не ожидал вновь увидеть ее такой. – Ты безумно красивая, коллеги с кресел попадают. – В краску вгоняю. Отвыкла от комплиментов, неловкая пауза, пора менять тему. – Получается, я вчера завалился к тебе пьяный? Вот же идиот! Стоило меня выгнать.

– Завалился? – смеется, качая головой. – Господи, Гриша! Так, значит, ты ничего не помнишь? – Утвердительно киваю. Бутылка, вторая, а дальше… Можно только предположить, что было дальше. – Сегодня в три часа ночи, когда Егор попросил водички, на телефоне было пятнадцать пропущенных с твоего номера. Я решила, что у тебя неприятности, перезвонила, ответил бармен. Он попросил забрать мужа и заплатить за счет, потому что этот самый муж напился и ничего не соображает. Когда я приехала, он помог дотащить тебя до такси, зато до квартиры ты поднялся вполне самостоятельно, только болтал без умолку, ребенка чуть не разбудил.

– Вот я дурак. Ты у меня в телефоне как жена записана. Извини. Я полный дурак! Ты хоть пару часов поспала?

– Немного, – скромно отвечает. Врет, сейчас семь часов, бармен позвонил в три, на такси туда-обратно не меньше полутора часов. Это уже в районе пяти утра. Час привести себя в порядок, принять душ, одеться, приготовить завтрак, оставшееся время со мной провозилась. Ведро возле дивана подтверждает теорию, после выпитого мне и сейчас погано, тошнит, голова квадратная, комната плывет, пару часов назад все было куда хуже. – Отсыпайся, завтрак на столе, морс на тумбочке, полотенце с чистой одеждой в ванной. Нам уже пора выходить, иначе опоздаем: Егорка в садик, а я на работу.

– Ты чудо, знаешь? – Единственное, что могу сказать в ответ, роняя голову на подушку.

– Знаю, – смеется жена, собирая сумочку. – Оставлю ключи в прихожей, закроешь, когда будешь уходить.

– А если останусь? – борзею.

– Гриша, сегодня пятница, у тебя прием у Окунева! Даже не мечтай его проспать! – деловито хмыкает Алена, скрываясь в коридоре вместе с сынишкой. – Встретимся вечером в кино?

– Кинотеатр «Кристалл», в семь у кассы. Я куплю билеты, – вслед бросаю я, разваливаясь на удобном диване.

* * *

Во второй раз проснулся после трех, по-быстрому принял душ, привел себя в более-менее приличный вид, а сейчас уплетаю за обе щеки сырники с домашним вареньем и запеченные тосты с помидором и яйцом, запивая все это великолепие огуречным рассолом прямо из банки.

Остается час до встречи с Павлом Степановичем, в прошлый раз мы не доиграли партию. Отличное утро, вернее, день, если бы не Мила, устроившаяся в спальне на нашей кровати, было бы идеальным. Нет, эту женщину я не готов видеть в нашей квартире.

Накрывает осознание: больше всего на свете я хочу вернуться домой, просыпаться с Аленкой в одной постели, встречать ее с работы, смотреть вечерами фильмы и болтать ни о чем ночи напролет. Хочу стать отцом для ее сынишки, вновь услышать слово «папа», заново обрести семью. Но как? Я, жена, Егор и мертвая любовница под одной крышей? Абсурд, несмешной анекдот, издевка. Так ничего не выйдет. Алена только начала вылезать из своей скорлупы, я не могу с ней так поступить, заново вернуть в очередной кошмар. Пока я не найду способ избавиться от брюнетки-призрака, стоит держаться подальше от своей семьи. Дурацкая была идея просить бармена позвонить жене… Дофамин, серотонин, норадреналин сделали свое дело, притупляя все остальные чувства. Как иначе объяснить разблокированный телефон? Код сказал я сам, дал слабину на дурную голову. Что ж, неплохая тема для разговора с психиатром. Нужно выходить, как ни странно, сегодня я не хочу опаздывать на прием.

Эсэмэска от Окунева рушит планы: «Григорий, приношу извинения, нам придется перенести нашу встречу на понедельник, непредвиденные обстоятельства». Забавно! В кои-то веки сам захотел на прием, а у доктора, впервые за все это время, нарисовались другие планы. У судьбы своеобразное чувство юмора! Или это намек? Смятый пропуск в кармане заставляет вспомнить об обещании, Афанасьев просил поговорить с потерпевшей девочкой, вчера я струсил, нашел отговорку, сегодня оправдания нет. На следующей неделе ее заберут в интернат, откладывать дальше уже некуда.

– Так, значит, мы идем к Кате? – довольно урчит Мила.

– Да, – коротко отвечаю. В моем сне дочка обещала, что папа купит им обеим кучу мороженого, когда все это закончится, на пять лет я опоздал, да и не уверен, что мои кошмары имеют хоть какое-то отношение к реальности. И все же стоит зайти в магазин, плохо идти к ребенку с пустыми руками.

* * *

Беготня по коридорам, гомон играющей малышни и строгие голоса медперсонала, пытающегося усмирить неугомонную детвору. Вчера здесь все было совершенно иначе, если бы не те же картинки из сказок на стенах, решил бы, что зашел не туда.

– Опять вы? Сегодня не сбежите? – отвлекает знакомый голос. Нянечка с взрывом макаронной фабрики на голове. Ночное дежурство давно закончилось, она должна быть сейчас дома и отсыпаться. Начальство нарушает все законы трудового кодекса или заявленной зарплаты не хватает и медперсоналу приходится брать по несколько смен? – Катенька в процедурной, она скоро придет. Можете подождать ее в палате.

– В процедурной? – переспрашиваю. – Вы сказали, девочка здорова.

– Анализы для выписки. Завтра за Котовой приедет служба опеки, – вздыхает женщина.

– Завтра? Ее должны были забрать на следующей неделе, – хрипло произношу, чувствуя разрастающийся, сдавливающий ком в груди. Какое мне дело до этого ребенка? Она не моя дочь… Судьба этой девочки меня не касается! В конце концов, ее в любом случае определят в детдом…

– Начальство распорядилось, ничего не поделаешь. Пойдемте, я провожу вас в палату.

За ней в пустую комнату захожу, осматриваюсь по сторонам. Слишком чисто, кровать заправлена без единой складочки, у изголовья сложенная по линеечке пижама, на тумбочке альбом с карандашами, расставленными по цветам в стакане. Катя – ребенок, так не должно быть. Врачи ошибаются, утверждая, что девочка здорова, походит на симптом обсессивно-компульсивного расстройства личности. Логичное проявление девиации для человека, находящегося в заточении пять лет. Но это психиатрия, в детском отделении терапии ей действительно делать нечего. Главврач больницы прав, это не его проблемы, но малышке нельзя в интернат, дети ее сожрут.

Взгляд останавливается на альбоме второй раз, рисунки говорят лучше слов, но если возьму – нарушу личные границы, контакт будет потерян, мороженое не спасет.

– Какая она? – спрашиваю Милу, как только нянечка оставляет меня одного. – Ты знала ее.

– Недолго, – пожимает плечами заноза. – Обычный ребенок, как все.

– С кем вы разговариваете? – детский голос за спиной. Оборачиваюсь – Катя Котова. Смотреть страшно: скелет с большими салатовыми глазами на пол-лица. – Вы из опеки? Они должны приехать завтра.

– Привет, я… – Заминаюсь. Не знаю, что сказать, все мысли из головы вылетели. – Я Гриша. И нет, я не из службы опеки, я… – Как первоклассник на линейке, два слова связать не могу. Сам не понимаю, зачем пропуск ей показываю, пытаясь взять себя в руки. Внимательно читает, присаживаясь на край кровати. – Катюша, я…

– Вы консультант, Григорий Константинович. Садитесь, вы же пришли со мной поговорить? – на стул очень по-взрослому указывает, смотря на меня прямым взглядом. Слушаюсь, молча садясь напротив. – Я уже все рассказала вашим коллегам, мне нечего дополнить.

– Я папа Люси, – скомканно произношу. На секунду в лице меняется, но тут же усмиряет эмоции.

– Простите, я не знаю, о ком вы говорите. Из-за травмы головы у меня амнезия, я плохо помню, что происходило прошедшие пять лет, – заученно тараторит.

– Будешь мороженое? – улыбаюсь, протягивая купленное заранее ведерко с клубничным джемом. Нерешительно кивает, протягивая руку. На ладошке старый шрамик, я видел во сне, что девочки делали глупый ритуал, «обмениваясь кровью». Но это был сон, обычный кошмар, который не имеет отношения к реальности! Я не мог знать таких деталей!

– Спасибо. – На глазах слезы, рукавом стирает, закусывая потрескавшиеся губы. Она помнит все, амнезия – это выдуманная защитная маска, подсказанная врачами. Вопрос в другом, как ее разговорить?

– Это, разумеется, не целая гора мороженого с карамелью, шоколадом и бананами, как тебе обещала Люся, но, если я не ошибаюсь, ты больше любишь клубничное, – рискую, повторяя диалог девочек из моего кошмара. Полный бред, но он действует, Катя поднимает на меня взгляд, полный надежды, хватая за руку.

– Она сбежала? Люся… Значит, она не умерла? Да?

– Нет, прости, Люся мертва. Она погибла в тот день, когда вы пытались… Я не успел ее спасти, – честно отвечаю. – Нашел ее мертвой, в бункере. Когда ты зашла, то спросила, с кем я разговариваю, это Мила. Помнишь ее? – Молчит, зажимая кулачки. – Она мертва, так же как моя дочь, так же как остальные девочки. Катюша, в этом виноваты те люди, которых ты защищаешь. Расскажи все, что знаешь. У тебя нет амнезии, мы оба это знаем.

– Есть! Я ничего не помню! Из-за травмы головы, – бормочет, у самой ручонки дрожат, цепляясь пальцами за ведерко.

– Нет, когда ты пришла в себя, то услышала, что врачи обсуждают возможные последствия травмы. Амнезия подходила. Если ты не помнишь, то не сможешь ничего сказать, – предполагаю и попадаю в точку. Плакать начинает, обнимаю, поглаживая по тоненьким волосикам. – Прости, котенок…

– Не говорите никому, иначе они меня накажут, – пищит. – Если я знаю, то я угроза. Они избавятся от угрозы… У них везде глаза и уши. Мне нельзя…

– Так, выключаем слезы. Я понял, так и запишу: ты ничего не помнишь и ничего не можешь мне рассказать, – вытираю мокрое личико, опускаясь перед ней на колени. – Хочешь в кино?

– Кино? – хлопая мокрыми ресницами, переспрашивает меня. Киваю. – Хочу. А можно? Нас заругают.

– Нет, но я же консультант, с пропуском, – жму плечами. – Одевайся.

– Вам влетит.

– Я большой мальчик.

– То есть мы сбежим из больницы и ни у кого не отпросимся? – недоверчиво уточняет. Не верит, что взрослый дядька способен на безрассудные поступки. Ошибается! – А если я от вас сбегу?

– В таком случае мне точно влетит, – усмехаюсь. – Так мы идем?

– Да, – кивает, вытаскивая из тумбочки теплый свитер. Кажется, я спятил. Похищение ребенка… Что я творю?