Я не шелохнулась. Даже когда его пальцы скользнули по моей щеке, касаясь ресниц, я заставила себя не вздрогнуть, хотя внутри все сжалось в ледяной комок.

— Спит…

Он произнес это слово так тихо, что мне пришлось напрячь слух, чтобы не пропустить.

Он убрал руку, а я едва смогла сдержать вздох облегчения, который рвался из груди. Но рано. Он снова положил ее поверх моего одеяла, словно шепча: «Я контролирую тебя даже во сне».

Время шло. Я мучилась и ждала, когда его дыхание станет тяжелым. Секунды тянулись раздражающе долго, растягиваясь в бесконечность.

Часы на камине тикали размеренно, безжалостно.

Тик-так. Тик-так.

Мне казалось, что между ударами маятника — целая вечность, наполненная запахом его кожи и моим страхом.

Тишина в спальне была густой, почти осязаемой. Она давила на уши, звенела в висках. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь вдохнуть слишком громко. Его рука тяжелым грузом лежала на моем боку, приковывая к матрасу. Но дыхание… Его дыхание выровнялось. Глубокое, размеренное, оно заполняло комнату ритмом спящего хищника.

Я ждала. Считала удары собственного сердца. Раз… Два… Десять…

Словно сердце должно было дать сигнал о том, что пора!

Рука не сжималась сильнее. Он действительно спал. Или притворялся так искусно, что даже магия не могла отличить сон от яви.

Я должна была попытаться.

Осторожно, миллиметр за миллиметром, я сняла его ладонь со своей талии. Ткань ночной рубашки и одеяло шелестели слишком громко в этой мертвой тишине. Я замерла, вжавшись в подушку, готовая в любую секунду притвориться спящей.

Он не проснулся.

Я скользнула за край кровати. Босые ступни коснулись холодного пола, и ледяная дрожь пробежала по ногам. В комнате пахло им — полынью, озоном и тем тяжелым, дымным запахом, который въелся в стены за эти несколько дней.

Я повернулась к двери. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. В прошлый раз он закрыл ее заклинанием. В самый первый раз Норберт спас меня, назвав лунатичкой. Но сегодня… Сегодня тишина была иной.

Я надавила на ручку.

Щелчок.

Дверь поддалась.

Он оставил ее открытой.

Облегчение обожгло грудь, но тут же сменилось тревожным холодом. Почему? Неужели он настолько уверен в своей силе, что не боится моих ночных прогулок? Или это ловушка?