Я опомнился. Опьянение местью прошло, уступая место растерянности.

Мои пальцы сами разжались. Словно я уже не контролирую ни себя, ни чужое тело, ни магию, которая внезапно предательской искрой-нитью скользнула между моими пальцами.

Она рухнула на мрамор — беззвучно, как выпавший из руки цветок, задыхаясь, хватая ртом воздух, который я чуть не отнял навсегда.

Я смотрел на ее платье, на ее грудь, на ее руку, которой она впивалась в свою шею. На растрёпанные волосы.

«Как же мне нравится… Эта уязвимость… Эта растрёпанная красота… Даже слёзы в её глазах… Мне хочется склониться и попробовать их на вкус…», — пронеслось в голове. Ужас в её глазах, тяжёлое глубокое дыхание, стоны, которые вырываются с каждым жадным вздохом.

«Беги, беги, глупая девочка, от меня… Собирай вещи и проваливай отсюда… Чем дальше, тем лучше… Считай это моим подарком… », — пронеслась в голове мысль.

Я зажмурился, словно пытаясь отделаться от наваждения. Её духи, сладкая терпкая чайная роза рисовали её образ даже в темноте закрытых глаз.

Что со мной? Что происходит?

Я посмотрел на своё запястье, видя, как на коже проступают линии.

Золотые линии сплетались в причудливый узор.

Словно кто-то невидимый выжигал на мне клеймо. Я прихлопнул клеймо рукой, чувствуя, как от него идёт жар.

Она дёрнула рукой и посмотрела на своё запястье. Точно такой же узор проступил на её руке.

Старик-дворецкий бросился к ней, прижал к груди. Она лежала в его руках — живая, дрожащая, прекрасная. И даже сейчас, на полу, в слезах и унижении, она излучала что-то, от чего во мне всё сжималось от желания обладать этой женщиной.

Прямо сейчас… Здесь…

Я резко развернулся, чтобы не поддаться искушению.

Сорвал кольцо с пальца — золотое, с бриллиантом, символ пяти лет чужой лжи — и швырнул его на пол. Оно ударилось об пол, отпрыгнуло, а потом покатилось по мрамору, звеня, как насмешка.

Насмешка надо мной, над ней, над чужим браком.

Я открыл дверь и оказался в гостиной. Я знал этот дом. Знал, где её спальня. Знал, что она пьёт чай с лимоном по утрам. Знал, что она любит книги, где героиня сбегает от судьбы.

Гостиная. Кресло у камина.

Я плюхнулся в него, чувствуя, как внутри всё разваливается. Словно я сам разваливаюсь на части.

«Почему тебе всё равно? — спросил я генерала, глядя на пляшущее пламя. — Ты же писал ей те письма. 'Твоя улыбка — мой рассвет». «Жду не дождусь, чтобы снова обнять тебя»…

Тишина.

Он молчал. И в этой тишине я понял страшное: месть потеряла вкус. Потому что убить жену — это не наказать генерала. Это просто убить женщину. Красивую. Невинную. Живую. Это неинтересно…

А он? Он сидит в своей клетке и смеётся. Потому что я ошибся. Потому что я думал, что держу его за сердце.

А у него… У него, возможно, никогда и не было сердца.

Или оно давно перестало биться — ещё до того, как я вошёл в это тело.

Я смотрел на огонь. И впервые за все эти месяцы пути к мести почувствовал не сладость.

Я чувствовал горькую пустоту в душе.

Но в теле… В теле было желание — тёмное, непонятное, опасное, жестокое — вернуться в холл. Подойти к ней, заставить встать и посмотреть ей в глаза. Услышать её голос. Вдохнуть запах чайной розы. Узнать движением пальцев, как она умеет стонать, узнать, чем пахнет ее кожа, какая она на вкус…

Я впервые за долгое время почувствовал не ярость.

А одиночество.

Огромное, бездонное, как небо над полем боя после того, как унесли тела.

Впервые за все время в теле генерала я не знал, что делать с этой чужой жизнью. Но единственное я знал точно. Назад дороги нет.

И от этой мысли мне стало страшно. Страшнее, чем от смерти Мерайи. Страшнее, чем от самой мести.

Потому что месть я понимал. Она была простой. Ты отнял у меня. Я отниму у тебя. Ты заставил меня страдать. И я заставлю тебя страдать.

А это… Это было что-то новое. Что-то опасное.

Что-то, что могло убить меня быстрее, чем я осознаю, что со мной.