ДЭЙН

Холод комнаты пробирает прямо до костей, и я вздрагиваю — не сильно, но достаточно, чтобы дешёвый пластик стула тихо скрипнул подо мной.

— Назовите своё имя и возраст, — голос принадлежит доктору Томпсону, мужчине в бежевом твидовом пиджаке, будто специально созданном для того, чтобы сливаться с бежевыми стенами.

Он смотрит на меня поверх тонкой оправы очков, в руках — планшет с бумагами.

Я откидываюсь назад, стул жалобно протестует, и скрещиваю руки на груди. — Меня зовут Дэйн Шторм, — говорю я. — И мне тридцать два года.

Он делает маленькую, неразборчивую пометку. Шорох пера по бумаге звучит самым громким звуком в этой комнате.

— Вы понимаете, почему вы здесь? — спрашивает он.

Я усмехаюсь. — Потому что я псих, — произношу сухо, уставившись на пятно на потолочной плитке прямо над его головой. Наверное, от протекшей трубы. Или у кого-то просто был очень плохой день.

Его это явно не забавляет. Плечи делают лёгкое, неловкое движение, он перехватывает планшет поудобнее. Вежливая маска соскальзывает всего на мгновение, и я вижу лёгкий отблеск раздражения. Отлично. Значит, я всё ещё хоть немного влияю на этот стерильный ящик.

Мне поставили диагноз — антисоциальное расстройство личности. Что забавно, учитывая, что я сижу здесь, запертый с другими людьми. Биполярное, ПТСР, и для полного набора — щепотка параноидальной шизофрении.

Что за весёлый коктейль, правда? Так и хочется, чтобы бармен расплакался. Вполне ожидаю, что они скоро добавят «хроническое расстройство сарказма» в список.

Я повидал тут настоящих безумцев. И слово «безумцы» я использую не как оскорбление, а как сухой факт. Некоторые напоминают людей, одержимых в кино: вывернутые конечности, бормотание, расширенные глаза, видящие то, чего нет. Они ходят кругами, кричат, шепчут пустым углам. А я? Я просто сижу и пялюсь на пятна на потолке.

Но один парень здесь действительно оказался смешным. Он инсценировал попытку самоубийства. Всё как положено: стоны, крики, трагедия. А когда медсёстры, запыхавшиеся и в панике, бросились к нему, он выскочил за дверь… чтобы украсть пачку мармеладных мишек со стола на ресепшене. Не «Побег из Шоушенка», конечно, но за старание ему плюс. Медсёстры были в ярости, а я не смог сдержать улыбки, когда услышал об этом.

И знаешь, что самое забавное? Среди всех я ближе всего к тому, чтобы считаться вменяемым. И это о многом говорит.

Но поздно ночью, когда свет в отделении гаснет и шёпоты в коридоре затихают, мои мысли всё равно возвращаются туда, откуда всё началось.

Всё вышло из-под контроля слишком быстро — водоворот плохих решений и ещё худшей удачи. Если бы я мог вернуться, если бы у меня был шанс переписать всё заново, я сделал бы всё по-другому.

Каждую чёртову мелочь. Кроме Сэйдж. Только её бы я не изменил.

Боже, как же я скучаю по ней. Так сильно, что это физическая боль, жгущая грудь изнутри. Я слышу её голос по ночам — мягкий, мелодичный, как эхо смеха или утешения. Я вижу её лицо в каждом тёмном углу своей комнаты, её сияющие глаза, изгиб улыбки — фантом, который преследует меня сильнее любого дьявола.

Я хотел бы быть тем мужчиной, которого она заслуживает. Тем, кто не был бы таким сломанным, таким извращённым. Но теперь слишком поздно. Теперь я потерял рассудок, как моя мать когда-то. Всё из-за того, что оказалось таким обманчиво прекрасным.

Из-за любви.

И вот вопрос: что случается, когда любишь кого-то настолько сильно, что готов на всё ради него?

Даже убить ради него.

Любовь сделала только хуже.