Я не удивлена, проснувшись на следующее утро одна в нашей постели. Сквозь сон я слышала, как Джаспер встал около пяти и хлопнул дверью через полчаса. Жаль, что ему пришлось снова рассказывать мне о своем отце. Все из-за этой параллельной реальности, в которую я провалилась. Несправедливо, что он потерял жену, которую знал.

Я встаю и направляюсь на кухню, чтобы приготовить себе большую чашку кофе. На барной стойке он оставил записочку. «Я люблю тебя. Не забывай об этом».

Глажу листок кончиками пальцев. У меня нет ни малейшего сомнения в искренности его чувств. И, странное дело, я точно так же не сомневаюсь, что здешняя Максин любит его. Разливающееся по телу тепло, когда он на меня смотрит, не обманывает. Я безумно люблю мужа. До такой степени, что отказалась от материнства.

Внезапно я чувствую, что надо об этом с кем-то поговорить. С кем-то, кто знает меня настоящую. Я запрещаю себе думать о прежней жизни, в которой были Одри и Самия, и возвращаюсь к нынешней, в которой их нет.

Мне вспоминается деталь, резанувшая меня вчера на радио. Я встаю, чтобы достать из сумки записную книжку. Листаю страницы и понимаю, чего не заметила. Нет никакой записи к стоматологу. Никаких следов моих сеансов болтовни с Летисией раз в две недели.

Этого можно было ожидать от моей новой жизни, в которой много места занимает карьера, от жизни, которую я строю с мужем, совсем не привязанным к родным, в отличие от меня. После вчерашнего разговора я понимаю, почему он так сдержан, когда речь заходит о семье. В его жизни оставалась только мать, но она умерла от рака несколько лет назад, так он мне сказал. Может, поэтому и я сама отдалилась от родных?

Это, увы, только подтверждает оброненное Муной «вы были так близки»…

Я закрываю записную книжку, чтобы больше не смотреть на страницы, которые мне хотелось бы видеть другими.

Быстро приняв душ, я надеваю самую простую одежду, которую нашла в гардеробной. Встреча с Эммой на радио только после обеда. У меня полно времени, чтобы отправиться в кабинет Летисии в поисках ответа.

– Добрый день, мадам, чем я могу вам помочь?

Я была готова к сдержанному приему со стороны Анны, но не к тому, что она меня даже не узнает.

– Э-э… Анна, это я. Максин. Сестра Летисии.

Ее глаза вдруг радостно вспыхивают, и широкая улыбка озаряет лицо. Тиски, сжимающие мне сердце с утра, чуть ослабевают.

– Вы случайно не ведущая на «Европе-1»?

Не плакать. Только не плакать.

– Вы сестра Летисии? Я не знала. Я часто слушаю вас по радио. Просто обожаю ваши передачи.

Ее удивление – ответ на один из моих вопросов. Я здесь никогда не бывала.

– Вы не могли бы сказать моей сестре, что я здесь?

Двадцать минут я сижу в приемной, вновь ломая голову, как можно было измениться до такой степени.

Я стала журналисткой, а не преподавателем, это просто другая профессия, однако все, абсолютно все изменилось. Не только люди, но и мое отношение к ним. Все, что имело значение, имеет значение для меня, как будто растворилось в карьере и браке, похожем на замкнутый сосуд.

– Максин? Что-то случилось?

Летисия такая же, какой я ее помню. Та же стрижка, тот же образ, то же тело. В каком-то смысле это меня успокаивает. Я была готова увидеть ее совсем другой, с красными волосами и татуировками повсюду.

– Нет, а что? Я просто решила зайти повидать сестру.

Она не может скрыть удивления, что подтверждает – если бы в этом была необходимость – в этой жизни не шло и речи об отбеливании зубов раз в две недели.

– Я сегодня отменила одного пациента, у меня есть несколько минут, если хочешь.

Я иду за ней по коридору в кабинет. Усаживаюсь на стул и тотчас жалею, что нет моего любимого гидравлического кресла.

– Ты сегодня не на радио? – спрашивает она.

– После обеда. У меня есть несколько часов, и мне захотелось тебя повидать.

Она поднимает брови со скептическим выражением.

– Я вчера навестила Муну, она напомнила мне, что семья – это важно.

Глядя на ее отстраненное лицо, я вдруг выпаливаю:

– Я не могу толком объяснить тебе почему, да ты, наверное, и не поверишь, если я скажу тебе, но я поняла, что была не совсем собой в последнее время, что недостаточно обращала внимание на то, что действительно важно. Так что я здесь…

Подтверждая эту импровизированную и довольно путаную фразу, я робко улыбаюсь ей, надеясь хоть на какой-нибудь знак с ее стороны. И с облегчением вижу, как ее лицо разглаживается.

– Как поживает Джаспер?

– Хорошо. Он только что вернулся из поездки за границу. А ты говорила в последнее время с Жюльеном?

– Да. Как будто все в порядке. Но ты же знаешь Жюльена, даже если и плохо, он все равно ничего не скажет.

– А не устроить ли нам всем обед на этой неделе? Ты могла бы приготовить свою знаменитую курицу карри.

Внезапно мне так хочется пообедать с братом и сестрой, что жжет в желудке. Как будто надо срочно что-то заесть. Я знаю, что обещала себе смотреть вперед, принять эту жизнь, но это же мои брат и сестра…

В сущности, нет ничего плохого в том, чтобы восстановить связи, которые и так были, просто немного ослабли.

– Э-э… Я бы с удовольствием, но Жюльен в тысяче километров от нас, ты не забыла? По-моему, далековато для обеда.

В тысяче километров? Да как это возможно? На несколько секунд я задумываюсь, пытаясь вспомнить. Как раз перед смертью Муны заходила речь о том, что он переедет на юг. После аварии он остался, чтобы позаботиться обо мне, да так и не уехал.

Муна жива, ничто его не держало. Значит, он все-таки уехал. Логично.

Нас сплотило трагическое событие.

Муна в этой жизни жива, как я могу не быть счастлива? С другой стороны, мне горько видеть, что мы с Летисией и Жюльеном не так любим друг друга, как в той.

– Да, правда, я сказала глупость. Просто забыла, что он далеко…

– Может, в этом году я уговорю его приехать на Рождество, – продолжает она. – Я знаю, что в это время года он очень занят, столько народу в депрессии на праздники. Но если ты присоединишься ко мне, мы сможем на него надавить…

– Положись на меня! – перебиваю я ее, пожалуй, слишком поспешно.

Семейный обед с сестрой, братом, бабушкой, родителями – от одной этой мысли у меня выступают слезы на глазах.

– А с папой и мамой ты говорила по телефону?

Я должна узнать, уехали они в Канаду или нет. Повлиял ли и на них тот факт, что Муна не умерла.

– По последним сведениям, они в Перу.

– В Перу? – Я не в силах скрыть удивление.

– Их кругосветное путешествие… Подарок, который мы сделали им на золотую свадьбу… Они уехали три недели назад. Ты уверена, что с тобой все в порядке, Максин? Ты такая странная. Как будто прилетела с другой планеты.

С другой планеты – нет. Но из другой жизни – точно.

– Да, да, все хорошо. Я просто немного устала. Сейчас на радио просто безумие. Кстати, мне уже пора. Я не буду тебя больше задерживать.

– Мне было приятно, знаешь… Повидать тебя. Я… Я скучаю по моей сестренке.

Эту фразу она сказала совсем тихо. Как будто почти боялась ее произнести или опасалась моей реакции. Как наша связь могла до такой степени ослабнуть?

– А если я запишусь к тебе официально, скажем, через две недели? Успеем поболтать. Что скажешь?

Да, мои жизни очень разные. Если я сделала выбор похоронить в душе некоторые моменты, а другие сами ускользают от меня сегодня, то я могу хотя бы восстановить связь с сестрой.

– Ты будешь единственным человеком, которому доставляет удовольствие визит к стоматологу, – отвечает она, смеясь, но явно в восторге от моего предложения.

Я уже собираюсь встать, но вспоминаю, что мне надо задать ей важный вопрос.

– Скажи, Летисия, ты помнишь тот день, когда я пошла на конкурс в школу журналистики?

– Еще бы мне не помнить! В тот день я сломала лодыжку. Ты забыла дома паспорт, я вернулась за ним и так бежала, что пропустила ступеньку. А что?

– Ничего. Просто вспомнила то утро. Ладно, так я запишусь?

Ее ответ подтверждает гипотезу, которую я держала в голове. Стало быть, он здесь. Поворот событий. Это не я вернулась домой за паспортом и сломала лодыжку. Это Летисия. А я, значит, смогла пройти конкурс. Вот тут-то моя жизнь и пошла в другом направлении.

Настолько другом из-за такой мелочи. Ну, если не считать лодыжки Летисии.

Выходя из кабинета сестры и направляясь на радио, я невольно думаю о том случае и о жизни Летисии, судя по всему, такой же, которую я знаю. Как это могло изменить так много для меня и, очевидно, так мало для нее?